Музыка и Кровь

Ей снился гроб. Кристина понимала, что спит, но от этого ужас не становился меньше. Она лежала в тесном ящике из чёрного полированного дерева, обитом изнутри белым атласом, и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. На ней было свадебное платье — пышное, старинное, с кружевным воротником, закрывающим горло, и длинными рукавами, расшитыми жемчугом. Тяжёлая фата окутывала лицо, мешая видеть. Кристина пыталась закричать, но воздух вокруг был спёртым и влажным, как в склепе. Он пах землёй, прелыми лилиями и чем-то сладковатым. — Помогите, — прошептала она непослушными губами. — Кто-нибудь... Ответом был тихий шорох. А потом ледяные пальцы — кости, обтянутые сухой кожей, — обхватили её талию сзади. Кристина закричала, но крик вышел беззвучным, поглощённый атласом и землёй. Руки скелета сомкнулись крепче, прижимая её спиной к чему-то твёрдому, что когда-то было грудной клеткой. Она чувствовала, как сквозь слои ткани в спину впиваются рёбра. — Ты моя. Навсегда. Во тьме. В земле. В вечности. И они начали проваливаться. Гроб треснул, и чёрная, влажная земля хлынула со всех сторон. Кристина задыхалась, пыталась вырваться, но костяные руки держали крепко, утягивая всё глубже и глубже, туда, где не было ни музыки, ни света, ни воздуха... Она проснулась с криком. В комнате было тихо. За пыльным окном занимался серый октябрьский рассвет. Кристина села на постели, хватая ртом воздух — обычный, живой воздух, пахнущий воском и старыми декорациями. Сердце колотилось где-то у горла. — Всего лишь сон, — прошептала она, прижимая руку к груди. — Всего лишь сон. Но осадок остался. Тяжёлый, липкий, как та земля, что забивалась в рот во сне. Она встала, умылась ледяной водой и долго смотрела в зеркало. Сегодня был день её дебюта. Того самого дебюта в «Фаусте», к которому она шла шесть месяцев под руководством Ангела. Сцена ждала её. Париж ждал её. Он ждал её. Когда Кристина вошла в гримерную, чтобы подготовиться к выходу, на туалетном столике лежала роза. Чёрная. Бархатная, как ночь за окном. Её лепестки были влажными, а стебель обвивала тонкая атласная лента, к которой был приколот сложенный листок бумаги. Кристина развернула его дрожащими пальцами. «Ты — мой свет во тьме. Ты — мой голос в тишине. Сегодня ты станешь звездой, и я буду смотреть на тебя из темноты, как всегда.» Почерк был изысканным, с завитками, какие использовали в прошлом веке. Кристина перечитала письмо трижды, и странное чувство — смесь восторга и страха — наполнило её грудь. После ночного кошмара эти слова звучали иначе. Не как благословение. Как предупреждение. Но времени на раздумья не оставалось. Она надела сценический костюм, поправила причёску и вышла в коридор. Зал гудел. Огромная люстра сияла сотнями газовых рожков, и их свет дробился в хрустальных подвесках, рассыпая по партеру радужные зайчики. В ложах сидел весь парижский свет: дамы в бриллиантах, господа в чёрных фраках, критики с блокнотами. Кристина никогда не видела такого скопления людей. Её сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на галёрке. Она вышла на сцену. Первые мгновения были как в тумане. Свет рампы слепил. Оркестр играл вступление, и Кристина видела отца — Густав сидел среди скрипачей, и его смычок двигался с привычной точностью. Она поймала его взгляд, короткий, ободряющий, и это придало ей сил. А затем она начала петь. Голос взлетел под своды Оперы, чистый и сильный. Страх исчез, сменившись упоением. Кристина чувствовала себя птицей, впервые расправившей крылья. Её Маргарита была не просто невинной девушкой — она была душой, впервые познавшей любовь и ужас перед неизведанным. И в этом был свой, особенный смысл. В какой-то момент, допевая арию, она подняла глаза к ложам. Пятая ложа. Та самая, которую все обходили стороной. Та, о которой шептались машинисты сцены. Там, в бархатной темноте, горели два золотых глаза. Они смотрели прямо на неё. Не мигая. С обожанием. С голодом. Кристина запнулась на полуслове, но голос — её верный, вышколенный голос — не подвёл. Она закончила арию, вложив в последние ноты всю силу, что у неё была. Слишком много силы. Больше, чем позволяло тело. Последний аккорд. Зал взорвался аплодисментами. Кристина поклонилась, и мир поплыл перед глазами. Краски смешались, овации превратились в глухой шум, и она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Тьма. Она пришла в себя в гримерной. Знакомый запах пудры и старых афиш. Мягкий диван под спиной. Над ней склонились двое. — Кристина! Слава Богу! Густав Даэ сжимал её руку. Его обычно холодное, бесстрастное лицо было бледным, а в глазах стояла тревога, какой она не видела со дня смерти матери. — Отец... — прошептала она. — Я... — Ты потеряла сознание. Прямо на сцене. — Голос Густава дрогнул. — Врач сказал — переутомление. — Но она очнулась, и это главное! — раздался молодой, звонкий голос. Кристина повернула голову и увидела того, кого не ожидала. Рауль. Она не видела его почти год. Виконт де Шаньи, друг детства, мальчик, который когда-то вытаскивал её шарф из морских волн, стоял у дверей гримерной — но это был уже не мальчик. Он возмужал. Плечи стали шире, челюсть тяжелее, а в глазах появился тот особый, цепкий блеск, который Кристина хорошо знала по взгляду отца. Блеск охотника. — Рауль? — она попыталась сесть. — Вы... вы вернулись? — Сегодня утром, — он шагнул ближе и взял её свободную руку. Его пальцы были тёплыми и крепкими. — Я закончил обучение. Господин де Латур сказал, что я готов. Теперь я полноправный охотник, Кристина. И я вернулся. Густав скупо улыбнулся и положил руку на плечо Раулю. — Наш мальчик сделал большие успехи. Я слышал о нём отличные отзывы. Теперь у нас в Париже будет ещё один надёжный клинок против ночной нечисти. Кристина молчала. Она смотрела на Рауля и видела перемены, которых он, казалось, сам ещё не осознавал. В его улыбке, когда-то открытой и беспечной, появилось что-то жёсткое. Фанатичное. То, что появляется у людей, слишком долго смотревших в бездну. — Ты была великолепна, — сказал Рауль, всё ещё держа её руку. — Я слышал твой дебют. Твой голос... он стал невероятным. Кто тебя учил? — Ангел, — ответила Кристина тихо. — Ангел? — Рауль нахмурился. — Что за Ангел? — Господин де Шаньи, — Густав тактично кашлянул, — давайте оставим разговоры на завтра. Кристине нужно отдыхать. — Он бросил на дочь долгий, изучающий взгляд и направился к двери. — Я буду в оркестровой яме, если понадоблюсь. Рауль, не задерживайтесь. Отец вышел, и в гримерной повисла тишина. Рауль не уходил. Он опустился на одно колено возле дивана, всё ещё сжимая её пальцы. — Кристина, — начал он, и его голос стал тихим, интимным. — Ты помнишь Перро? Наше лето у моря? Мы были детьми. Ты пела на берегу, а я слушал, забыв обо всём на свете. Тогда я впервые понял, что люблю тебя. — Рауль... — Дай мне договорить. — Его глаза горели. — Я уехал на обучение, потому что хотел стать достойным тебя. Хотел защищать тебя. В этом мире полно тьмы, Кристина. Ты даже не представляешь, насколько. Но теперь я рядом. Теперь я могу оберегать тебя от любой опасности. Выходи за меня. Я прошу не в первый раз и не отступлю. Ты — моя единственная любовь. Кристина смотрела на него, и сердце её сжималось — но не от любви. От жалости. От странного, холодного узнавания. Рауль говорил о защите, но в его словах она слышала другое: желание владеть. Запереть. Спрятать от мира, который он считал враждебным. — Рауль, — сказала она, осторожно высвобождая руку, — я ценю ваши чувства. Правда. Но моя жизнь теперь принадлежит сцене. Музыке. И я не могу дать вам того, о чём вы просите. — Музыке? — он поднялся, и его лицо омрачилось. — Или кому-то ещё? Кристина похолодела. — Что вы имеете в виду? — Ничего. — Рауль взял себя в руки, но в его глазах осталась тень. — Простите. Я не хотел быть резким. Просто... вы изменились, Кристина. Вы другая. И я хочу понять — почему. — Я устала, Рауль. Пожалуйста. Завтра. Он помедлил, словно хотел сказать что-то ещё. Затем коротко кивнул, поклонился и вышел. Его шаги затихли в коридоре. Кристина осталась одна. Она смотрела в зеркало и ждала. Он пришёл, когда часы на башне пробили полночь. Зеркало пошло рябью, и знакомая фигура выступила из зазеркалья — высокая, закутанная в чёрное, с маской на лице. Эрик. Ангел. Вампир. — Ты была великолепна, — сказал он тихо. — Париж у твоих ног. Я горжусь тобой, Кристина. — Я пела для вас, — ответила она. — Я знаю. — Он протянул руку. — Пойдём. Сегодня особенная ночь. Я хочу показать тебе мой мир. Она приняла его ладонь, и холод его пальцев был уже привычен. Подземный путь был долог. Лодка скользила по чёрной глади озера, факелы выхватывали из тьмы причудливые сталактиты. Эрик говорил — о музыке, о вечности, о том, как её голос звучал в его душе, — но Кристина почти не слушала. Она думала о сне. О гробе. О костяных руках, утягивающих её под землю. Его жилище открылось перед ней во всём своём мрачном великолепии. Бархат, позолота, орган высотой до каменного свода. Сотни свечей. И посреди спальни — огромный чёрный гроб с откинутой крышкой. Кристина замерла на пороге. Сон нахлынул с новой силой — те же атлас, та же духота, то же чувство удушья. — Что это? — прошептала она, хотя уже знала ответ. — Моё ложе, — ответил Эрик спокойно. — Ты знаешь, Кристина. Ты давно знаешь. Просто боялась произнести это вслух. Она отшатнулась. Рука сама метнулась к поясу, где в складках платья был спрятан серебряный кинжал — подарок отца, который она носила с собой с того самого дня, как заподозрила правду. — Вы... — голос сорвался. — Вы вампир. — Да. Одно слово. Короткое. Без попытки оправдаться. — Вы всё это время лгали мне! — её голос зазвенел. — Ангел Музыки! Учитель! А сами... вы пили кровь? Вы убивали? Вы... Она выхватила кинжал. Серебро тускло блеснуло в свете свечей. — Не подходите ко мне! Эрик не двинулся. Он стоял в нескольких шагах от неё, и его жёлтые глаза смотрели без страха и без угрозы. С грустью. — Ты имеешь право злиться, Кристина. Я действительно скрывал от тебя правду. Но не из желания обмануть. Из страха. Я боялся, что ты отвернёшься от меня. А я... я не смог бы этого вынести. — Вы хотели выпить мою кровь! — она выставила кинжал перед собой. — Как тот вампира, что убил мою мать! Вы все одинаковые! — Нет, — его голос стал жёстче. — Я не убивал твою мать. И я никогда, слышишь, никогда не причиню вреда тебе. Ты для меня — не пища. Ты — единственное, ради чего я проснулся. — Ложь! — по щекам Кристины потекли слёзы. — Зачем ещё вампиру учить смертную девушку? Зачем дарить ей свой голос, свою музыку, если не для того, чтобы потом... — Чтобы любить! — он почти выкрикнул это. — Тысячи лет я был один, Кристина. Тысячи лет я прятался от мира, который отверг меня. А потом я услышал твой голос, и он вернул меня к жизни. Я учил тебя не ради крови. Я учил тебя, потому что не мог иначе. Потому что ты — моя музыка. Моя душа. Моя единственная надежда. Она плакала и не опускала кинжал. — Чёрная роза, — тихо сказал Эрик. — И письмо. Это был я, Кристина. Я написал его. Я хотел, чтобы ты знала: ты не одна. Ты никогда не была одна. Я всегда рядом. — Роза... — прошептала она. И обморок накатил снова — чёрный, мягкий, удушливый. Кинжал выпал из ослабевших пальцев и со звоном ударился о каменный пол. Кристина пошатнулась, и мир перевернулся. Эрик подхватил её до того, как она упала. Он держал её на руках — лёгкую, как пёрышко, — и смотрел на её бледное, заплаканное лицо. Потом отнёс в комнату, куда не проникал свет подземного озера, где стояла кровать с балдахином из тёмно-красного бархата. Он уложил её на покрывало, бережно снял туфли, укрыл пледом. Кристина не просыпалась, но дыхание её было ровным. Просто измождение. Слишком много для одного дня: ночной кошмар, дебют, признание Рауля, спуск в подземелье, правда. Эрик сел рядом, взял её руку в свои холодные ладони и запел. Тихо, на древнем языке, которого никто не помнил, кроме него. Это была колыбельная, которую он когда-то, в другой жизни, пел своей матери. Та самая, которую Кристина услышала шесть месяцев назад сквозь стены Оперы. Мелодия лилась над спящей девушкой, как тёмная река — медленная, глубокая, полная печали и нежности. Когда он закончил, Кристина глубоко вздохнула во сне и повернулась на бок. Её лицо разгладилось. Эрик сидел рядом до самого утра, хотя утро для него означало боль и слабость. Он не ушёл. Он остался сторожить её сон, как делал это каждую ночь, невидимый, из темноты пятой ложи. Только теперь он был рядом. И это меняло всё.