Музыка и Кровь

На следующий вечер после ухода Селины Кристина спустилась в подземелье раньше обычного. Она миновала винтовую лестницу, прошла по узкому каменному коридору и вышла к берегу озера, где Эрик уже ждал её в лодке. Он сидел неподвижно, положив руки на борта, и смотрел на чёрную воду. В неверном свете факелов его маска казалась частью лица, а жёлтые глаза отражали пламя, как два маленьких костра. — Вы сегодня задумчивый, — сказала Кристина, усаживаясь напротив. — Я всегда задумчивый, — ответил он. — Просто обычно я это скрываю. — А сегодня не скрываете? — Сегодня — нет. — Он взялся за шест и оттолкнул лодку от берега. — После вчерашнего... я много думал. О Селине. О том, кем я был до встречи с ней. О том, кем стал после. Кристина молчала, давая ему пространство для слов. Лодка скользила по чёрной глади, и только плеск воды нарушал тишину подземного грота. Наконец Эрик заговорил снова: — Чем бы ты хотела заняться сегодня? — Я бы хотела погулять с вами по поверхности. — Я... наверное не смогу. Я много лет не уходил далеко от Оперы. — Пожалуйста, Эрик! Эту ночь я хочу погулять не с Ангелом, не с вампиром, а с вами! Час спустя они стояли на ночном кладбище. Кристина положила белые лилии на могильный камень и долго стояла молча. Эрик держался в нескольких шагах позади, понимая, что это мгновение принадлежит только ей и памяти её матери. — Она умерла от укуса вампира, — сказала наконец Кристина. — Отец нашёл её на пороге нашего дома рано утром. Она ходила в аптеку за лекарством для меня — я болела. Он говорил, что на её лице не было страха. Только удивление. Словно она увидела что-то, чего не ожидала. — Мне жаль, — тихо сказал Эрик. — Вы не убивали её. Вы не виноваты. — Я не убивал. Но я знаю тех, кто убивает. И я знаю, что никакие слова не уменьшат боль потери. Кристина повернулась к нему. В лунном свете его капюшон отбрасывал глубокую тень, но глаза всё равно горели — два жёлтых огонька, полных древней печали. — Пойдёмте в лес, — сказала она. — Здесь слишком много смерти. А мне хочется просто... подышать. Лес встретил их тишиной. Лунный свет серебрил стволы старых дубов, где-то ухала сова, пахло прелыми листьями, мхом и ночными фиалками. Кристина взяла Эрика за руку — холодную, в перчатке, но всё же живую в каком-то странном, нечеловеческом смысле — и повела его по едва заметной тропинке, которую знала с детства. — Когда я была маленькой, — сказала она, — отец иногда брал меня сюда. До того, как мама умерла. Он ещё не был охотником тогда. Просто скрипач. Мы собирали грибы и слушали птиц. А потом всё изменилось. — Война меняет всех, — отозвался Эрик. — Будь то война с людьми или с такими, как я. Они вышли на маленькую поляну, где лежало поваленное бурей дерево. Кристина села на ствол, подобрав юбки, и жестом пригласила Эрика сесть рядом. Он помедлил, затем опустился на мох у её ног, прислонившись спиной к дереву. Сверху, сквозь кроны, на них смотрели звёзды. — Расскажите мне, — попросила она. — Всё, что не рассказали в прошлый раз. Как вы стали вампиром. Что было после. И почему вы уснули. Эрик долго молчал, глядя на звёзды. Когда он заговорил, его голос звучал иначе — глубже, медленнее, словно он перелистывал страницы очень старой книги. — Я родился смертным в месте, которого больше нет на картах. Мой отец был богатым торговцем, мать — жрицей забытого бога. Я унаследовал его ум и её голос. Но моё лицо... оно было уродливым, проклятым, — Эрик коснулся пальцами краёв маски, — Проклятие, которое не отпустит меня и через вечность. Моя мать сделала мне первую маску, когда мне было три года. Я вырос в покоях без зеркал, учился у лучших мудрецов, стал архитектором, музыкантом. Но я мечтал о свободе. И однажды сбежал. Он горько усмехнулся. — Свобода оказалась жестокой. Меня преследовали, били, выставляли уродом на ярмарках. Я научился ненавидеть людей. А потом встретил Тамар. Она была дочерью правителя соседнего города, и она была первой, кто посмотрел на моё лицо без отвращения. Я полюбил её так, как не любил потом никого. До тебя. Кристина не перебивала, только сжала его плечо. — Её отец узнал обо мне и приказал убить. Меня заманили в ловушку, избили до полусмерти и бросили в пустыне. Я лежал на песке, умирая от жажды и ран, и молился богам, в которых не верил. И тогда пришла она. Селина. — Ваша создательница. — Да. Она была древней даже тогда, когда мир был молод. Она нашла меня в песке и спросила: «Хочешь ли ты жить? Хочешь ли ты отомстить?» И я ответил «да». Я хотел жить. Хотел вернуться к Тамар. Хотел показать всем, что чудовище может быть сильнее царей. Эрик замолчал, и Кристина почувствовала, как напряглись его плечи. — Она дала мне свою кровь, а затем выпила мою — до последней капли. Три дня и три ночи я умирал и воскресал в пещере под землёй. Это была агония, которую невозможно описать словами. Моё тело горело, кости ломались и срастались заново, а душа... душа разрывалась на части. Когда всё закончилось, я восстал из мёртвых — уже не человек. Я был силён, быстр, мой слух и зрение стали в десятки раз острее. Но солнце жгло меня, а голод пробуждал неконтролируемую ярость. — И вы вернулись к Тамар, — тихо сказала Кристина. — Вернулся. Но было поздно. Её отец сказал ей, что я мёртв. И она бросилась с городской стены. Кристина ахнула. — О, Эрик... — Я уничтожил этот город, — сказал он жёстко. — Весь, до последнего камня. Я пил кровь её отца и смеялся, глядя, как он умирает. А потом я понял, что месть не возвращает мёртвых. И я ушёл. Он поднял голову к звёздам, и лунный свет упал на его маску. — Селина была моей наставницей несколько столетий. Она учила меня охотиться, управлять жаждой, использовать древнюю магию. Она хотела, чтобы я стал её вечным спутником. Но я не мог ответить на её чувства. Моё сердце всё ещё принадлежало Тамар. И мы расстались. Я странствовал по миру один. — Вы были один всё это время? — прошептала Кристина. — Почти. Я видел падение империй, строил дворцы для царей, писал музыку, которую никто не слышал. Иногда я пытался приблизиться к людям — но это всегда заканчивалось одинаково: страхом, отвращением, предательством. В конце концов я перестал пытаться. Я приехал в Париж и помогал проектировать Оперу — инкогнито, через подставных лиц. А когда строительство закончилось, я спустился в подвалы и построил свой дом на берегу подземного озера. — И уснули. — И уснул, — подтвердил он. — Это было не просто решение. Это был... конец. Я устал, Кристина. Устал от бессмертия, от одиночества, от того, что каждое живое существо, к которому я привязывался, старело и умирало, а я оставался. Вампиры моего возраста могут впадать в оцепенение, подобное смерти, если их воля сломлена. Я закрыл глаза и пожелал не просыпаться. — Но вы проснулись, — сказала она. Эрик повернулся к ней, и в его глазах, отражавших лунный свет, стояла бездонная нежность. — Я проснулся, потому что услышал твой голос. Там, во тьме, где не было ничего — даже снов. И твой голос пробился сквозь камень, сквозь воду, сквозь мой добровольный ад. Я открыл глаза и понял: я хочу жить. Снова. Ради тебя. Кристина смотрела на него, и по её щекам текли слёзы. — Значит, вас спасла музыка, — прошептала она. — Меня спасла ты, — поправил он. — Ты — моя музыка. Ты — моё воскрешение. Я не проснулся для того, чтобы снова жить. Я проснулся, потому что ты существуешь на этом свете. И теперь... теперь я не хочу обратно во тьму. Он снял перчатку и осторожно, едва касаясь, вытер слезу с её щеки. Его пальцы были холодными, но прикосновение — удивительно нежным. — Вы сказали, что после Тамар не любили никого до меня, — тихо сказала Кристина. — Это правда? — Правда. Четыре тысячи лет я никого не любил. Я думал, что моё сердце умерло вместе с Тамар. Но ты... ты воскресила его. Она наклонилась и поцеловала его в лоб — туда, где край маски касался бледной кожи. — Тогда я рада, что вы проснулись. — Я тоже, — ответил он, и в его голосе слышалось что-то похожее на счастье. Они сидели на поляне, пока луна не начала клониться к горизонту. Кристина рассказывала о матери, о детстве в Перро, о том, как отец учил её музыке, пока ненависть к вампирам не поглотила его целиком. Эрик слушал — внимательно, не перебивая, запоминая каждое слово. А потом они замолчали, просто глядя на звёзды, и тишина между ними была не тягостной, а наполненной. — Мне пора возвращаться, — сказала наконец Кристина. — Отец будет волноваться. Он ещё слаб. — Я провожу тебя. Они пошли обратно через лес — теперь уже рука об руку. На краю леса, где деревья расступались и впереди уже виднелись огни Парижа, Кристина остановилась и повернулась к Эрику. — Завтра? — спросила она. — Завтра, — ответил он. — Я всегда буду ждать тебя, Кристина. Столько, сколько ты захочешь приходить. — Тогда вам придётся ждать очень долго. — У меня впереди вечность, — сказал он с тихой улыбкой. — Я никуда не тороплюсь. — Эрик? — Что такое Кристина? — Можете снять маску? — Я не думаю, что сейчас это хорошая идея. Но когда-нибудь я обязательно это сделаю. — Хорошо, тогда сейчас я сделаю вот так. Не успел Эрик опомниться, как Кристина приблизилась к нему и поцеловала в шею, чуть ниже линии челюсти. Он резко отпрянул, смущённый и растерянный. Даэ усмехнулась. Она знала, что всё, что шея и запястье для вампиров очень интимные места. Он поднёс её руку к губам — холодный поцелуй сквозь шёлк перчатки — и растворился в тенях. Кристина постояла ещё минуту, глядя ему вслед, а потом направилась к дому. В эту ночь ей впервые за долгое время не приснился гроб. Ей приснился лес, полный звёздного света, и голос, певший колыбельную на древнем языке. И в этом сне не было страха. Только покой.