Музыка и Кровь

Мара, едва пришедшая в сознание, слабо пошевелилась. Её тёмные глаза расширились, когда она увидела склонившегося над ней охотника. — Вы... — прошептала она. — Зачем? — Лежите спокойно, — ответил Густав. — Вы потеряли много крови. — Но вы — охотник. Я — вампир. Вы не должны... — Я должен, — перебил он. — И точка. Надира не было — он уехал по делам ещё неделю назад, и Эрику пришлось действовать самому. Чистый ланцет, ткань, спирт — всё необходимое нашлось в домашней аптечке Густава, привыкшего обрабатывать раны. Эрик сделал аккуратный надрез на предплечье охотника, и алая кровь закапала в чашку, которую держала Кристина. — Достаточно, — сказал он через минуту. — Теперь помогите мне приподнять её. Густав, превозмогая слабость, поддержал Мару за плечи. Эрик поднёс чашку к её губам. Вампирша колебалась лишь мгновение — затем жадно припала к крови. Её глаза закрылись, ресницы задрожали. Чёрные нити на ране начали бледнеть, сжиматься, исчезать. Через несколько минут она уже сидела самостоятельно, и только шрам на боку напоминал о случившемся. — Спасибо, — тихо сказала она, глядя на Густава. Её бледные щёки чуть порозовели — насколько это вообще было возможно для вампира. — Я... я не привыкла к такому. — К чему? — спросил Густав, перевязывая собственное предплечье. — К доброте. От людей. Охотник ничего не ответил, но в его глазах мелькнуло что-то, чего Кристина не видела со времён детства. Через полчаса, когда все немного пришли в себя, Мара начала рассказ. — Клан Ноблеменов, — произнесла она, сидя в кресле у камина и закутавшись в плед, который дала Кристина. — Вы, наверное, слышали о них, Эрик? — Слышал, — мрачно ответил тот. — Когда-то я сам принадлежал к этому клану. Это было очень давно. Когда я только стал вампиром. Я не хотел выполнять приказы главы и ушёл. — После вашего ухода клан возглавила Дейра. — Дейра, — повторил Эрик, и его голос дрогнул. — Она была женой моего командира. Я помню её. Сильная, умная, справедливая. Она стала главой? — Да. И правила всё это время. Но месяц назад ей бросил вызов Эдгар. — Эдгар, — процедил Эрик. — Тот самый мальчишка-оруженосец, который вечно прятался за чужими спинами и хвастался что видит вещие сны? — Он самый. Теперь он уже не мальчишка. Он набрал силу, собрал сторонников и вызвал Дейру на поединок по Закону Крови. — Мара сжала кулаки. — Она проиграла. Эдгар убил её и объявил себя главой. А затем приказал уничтожить всех её прямых потомков — таков Закон. Если новый глава не истребит род предыдущего, потомки могут бросить вызов, когда достигнут силы. — Сколько их было? — тихо спросила Кристина. — Трое. Два сына — взрослые вампиры, сильные воины. Их убили в первую же ночь, вместе с Дейрой. — Мара перевела взгляд на свёрток в руках Кристины. — И Далия. Она родилась за день до переворота. В комнате повисла тишина. Кристина посмотрела на спящего младенца и почувствовала, как сжимается горло. — Родилась? — переспросил Эрик. — Дейра родила ребёнка? — Да. — Мара слабо улыбнулась. — Это чудо, Эрик. Вы знаете законы нашей крови: вампиры почти не размножаются. Рождение от вампира-вампирши — редкость, о которой слагают легенды. Дейра вынашивала Далию почти полвека. Когда девочка появилась на свет, клан ликовал. А через день Эдгар устроил переворот. — Значит, Далия — чистокровный вампир, — медленно произнёс Эрик. — Рождённый, а не обращённый. Это действительно редкость. — И поэтому она опасна для Эдгара, — кивнула Мара. — Когда Далия вырастет, она сможет бросить ему вызов. И у неё будет право — право крови. Эдгар это знает. Поэтому он послал Бальтазара и других палачей. Они выследили нас в Лондоне, убили последних верных Дейре слуг. Я успела унести Далию. Бежала в Париж, надеясь затеряться. Но Бальтазар нашёл меня. — А потом нашёл нас, — закончил Густав. Мара подняла глаза на Кристину. — Я прошу вас, — тихо сказала она. — Далия слаба. Она потеряла мать, её преследовали, она не ела почти сутки. Ей нужна кровь. Совсем немного. Она не причинит вам вреда — она слишком мала, чтобы пить глубоко. Кристина посмотрела на младенца. Крошечное личико, сморщенное во сне, бледные губки, тонкие голубые жилки на веках. Ребёнок. Не монстр. Просто ребёнок. — Что нужно делать? — спросила она. — Просто дайте ей своё запястье, — сказала Мара. — Она сделает остальное сама. Это инстинкт. Кристина сняла перчатку и закатала рукав синего платья. Эрик шагнул было к ней, но она покачала головой: — Я справлюсь. Она села в кресло, положила Далию на колени и осторожно поднесла запястье к её губам. Младенец зашевелился, крошечный носик дрогнул, втягивая запах. Затем — быстро, как змеиный бросок — два крошечных клыка вонзились в кожу. Кристина ахнула от неожиданности, но это не было больно. Лёгкое покалывание, тёплая волна — и всё. Далия пила минуту, не больше, а потом откинулась обратно, насытившись. Её личико порозовело, губки приоткрылись, и она заснула крепким, спокойным сном. — Вот и всё, — прошептала Кристина, глядя на неё. — Какая же ты маленькая. Мара наблюдала за ней, и в её глазах стояли слёзы — кровавые, вампирские, но всё же слёзы. — Вы добрая, — сказала она. — Как ваша мать. Кристина подняла голову. — Вы знали её? — Я говорила на празднике: мы встретились за день до её смерти. Она была в этом самом платье. — Мара кивнула на тёмно-синий бархат. — Я тогда спросила, где она его взяла. Она сказала — купила у старьёвщика, но чувствовала, что платье не простое. Оно пахло ночью. Пало на неё так, будто шили на заказ. — Это её платье, — прошептала Кристина, проводя рукой по ткани. — Я нашла его сегодня на чердаке. — Оно было на ней в тот день, — сказала Мара. — В день, когда её убили. Я помню: она спешила в аптеку за лекарством для вас, а платье так и не сняла. Густав, сидевший у камина, закрыл лицо рукой. Кристина подошла к нему и молча положила ладонь на плечо. — Она любила тебя, — сказала Мара, глядя на Густава. — Она говорила о тебе. Говорила, что ты лучший скрипач в Париже и лучший муж, какого можно пожелать. — Я не смог её защитить, — глухо ответил он. — Ты не знал. Никто не знал. — Мара встала, всё ещё держась за бок, и подошла к нему. — Но сейчас ты можешь защитить другого ребёнка. Далию. Густав поднял на неё глаза. — Ты просишь меня? Охотника? — Я прошу отца, — ответила Мара. Поздно ночью, когда часы пробили два, Эрик и Кристина ушли в спальню. Далия лежала на большой подушке, которую Кристина пристроила на кровати, и тихо посапывала во сне. Эрик сидел рядом, глядя на младенца с выражением, которого Кристина никогда у него не видела: растерянность, нежность и что-то ещё — что-то похожее на надежду. — Ты справилась, — сказал он. — Ты накормила вампирского младенца своей кровью. И не упала в обморок. — Я уже привыкла, — улыбнулась она. — К такому нельзя привыкнуть. — Он помолчал. — Ты понимаешь, что это значит? Далия теперь связана с тобой. Ты дала ей кровь добровольно. Она будет тянуться к тебе, как к матери. — Пусть, — просто ответила Кристина. — У неё никого нет, Эрик. Мы не можем бросить её. — Значит, ты хочешь оставить её? — А ты? Эрик долго смотрел на спящего младенца. Потом протянул руку и осторожно, едва касаясь, погладил крошечную щёчку. — Я никогда не думал, что у меня будет семья, — тихо произнёс он. — Я — чудовище. Я убивал. Я спал в гробу столетиями. Я не имел права даже мечтать о детях. — И тем не менее, — Кристина взяла его за руку, — вот она. И она вампир, как ты. Кто сможет понять её лучше? — Никто, — признал он. — Кроме меня. — Значит, мы вырастим её вместе. Эрик поднял на неё глаза. Жёлтые, фосфорические, полные древней боли и робкой, недоверчивой радости. — Ты серьёзно? Ты, я — и она? Семья? — Да, — ответила Кристина и поцеловала его в лоб. — Ты, я, Далия. И, возможно, отец — если перестанет ворчать. И Мара. И даже Надир, когда вернётся из своей поездки. Семья — это не всегда кровь, Эрик. Иногда это те, кто рядом. Он закрыл глаза. Кровавые слёзы просочились сквозь ресницы. — Я не заслуживаю. — Заслуживаешь. Далия завозилась во сне и запищала. Кристина взяла её на руки и начала тихо напевать — ту самую колыбельную, которую когда-то услышала в стенах Оперы. Мелодию, которую Эрик пел своей матери четыре тысячи лет назад. Он слушал, замерев. А потом подхватил — тихо, почти без слов, древний гортанный язык, понятный без перевода. Так они и сидели втроём: вампир, смертная и ребёнок, которому предстояло стать мостом между мирами. В гостиной, у догорающего камина, Мара и Густав остались вдвоём. Охотник сидел в кресле, глядя в огонь. Вампирша, закутанная в плед, сидела на диване. — Вам нужно отдохнуть, — сказал он наконец. — Вы потеряли много крови. — Я вампир. Я восстановлюсь. — И всё же. Повисла пауза. Мара смотрела на Густава, и в её взгляде было что-то, чего она не позволяла себе раньше. — Вы странный человек, Густав Даэ, — сказала она тихо. — Охотник, который даёт кровь вампирам. Вдовец, который не мстит. Отец, который принимает выбор дочери, даже если этот выбор — бессмертное чудовище. — Я просто устал, — ответил он. — Устал ненавидеть. — Это не усталость, — возразила она. — Это мудрость. Густав повернул голову и встретил её взгляд. В полумраке гостиной, освещённой только огнём камина, Мара выглядела почти живой: тёмные глаза блестели, на бледных щеках играли тени, чёрные волосы рассыпались по плечам. Она была красива — той странной, нечеловеческой красотой, которую Густав раньше считал дьявольским наваждением. — Знаете, — сказала Мара, чуть улыбнувшись, — за всю жизнь я ни разу не встречала человека, который отнёсся бы ко мне так, как вы. Даже когда я была смертной, мужчины боялись меня. А вы — охотник, вы должны бояться больше всех. Но вы сидите здесь, даёте мне свою кровь, говорите со мной так, будто я... будто я обычная женщина. — Вы не обычная, — ответил Густав. — Я знаю. — Она опустила глаза. — Но с вами я чувствую себя... ближе к обычной. Ближе к той, кем была до обращения. — А кем вы были? — Ткачихой. В маленькой деревне под Лионом. — Она горько усмехнулась. — Меня обратили против воли. Насильно. Это было больше тысячи лет назад. С тех пор я живу, но не знаю зачем. — Может быть, затем, чтобы спасти Далию, — сказал Густав. — Может быть. — Она подняла глаза и посмотрела на него долгим, странным взглядом. — Или затем, чтобы встретить вас. Густав промолчал. Он не был глупцом — он понял намёк. Но он не знал, что ответить. Жена умерла двадцать лет назад, и всё это время его сердце было закрыто. А теперь... теперь вампирша, знавшая его жену, смотрела на него так, что это закрытое сердце начинало оттаивать. Мара закрыла глаза и через несколько минут заснула — впервые за долгое время спокойно, без страха перед рассветом. Густав остался сидеть в кресле, глядя то на неё, то в огонь. Утром, когда Кристина спустилась в гостиную, она нашла отца спящим в кресле. А на диване, укрытая пледом, спала Мара. И в этой картине было что-то странно правильное. Что-то похожее на надежду.