Музыка и Кровь

Три недели минуло после Ночи Первого Снега. Рождественские каникулы опустились на Парижскую Оперу вместе с густыми снегопадами. Спектакли отменили до конца января, труппа разъехалась, коридоры театра опустели. Кристина почти не покидала дом — лишь по вечерам навешала Эрика в его логове. Хорошо, что с они отцом совсем жили от Оперы совсем недалеко. Но сегодня всё должно было случиться иначе: Эрик обещал прийти к ужину. Утром Густав натянул старый охотничий плащ. — Пойду на рынок, — сказал он, поправляя шарф. — Возьму пряностей и может быть мяса. Если уж твой... друг... приходит к ужину, пусть видит, что мы не дикари. Надо его чем-то угощать. Он будет сырое мясо? Или он только кровь пьёт? — Думаю, можно будет предложить Эрику попробовать мясо. Кристина поцеловала отца в щёку. После Ночи Первого Снега он стал мягче — и к ней, и к миру. Он всё ещё не называл Эрика по имени, но уже не хватался за серебро при упоминании о нём. Когда дверь за Густавом закрылась, девушка решила разобрать старые вещи на чердаке. Там, среди пыльных сундуков и забытых афиш, она нашла сундук. Внутри лежало платье. Тёмно-синий бархат, расшитый серебряной нитью по корсажу. Юбка струилась, как ночная вода, а рукава были оторочены брюссельским кружевом. Кристина подняла его на вытянутых руках — и замерла. Она помнила это платье. Вернее, не помнила, а знала. Так знают лицо матери, которую потерял в детстве: не умом, а сердцем. Она прижала ткань к щеке и вдохнула. Лаванда. Розовое масло. Запах был смутно знакомым, как мелодия, услышанная во сне. Она надела платье. Оно село идеально — словно шили на неё. У старого зеркала в углу чердака она повернулась, разглядывая себя, и в груди что-то сжалось. Кем была женщина, носившая этот наряд? Почему он хранился здесь? Вопросы пришлось отложить. Часы на башне пробили пять. Пора было готовить ужин. К семи вечера стол был накрыт. Утка, запечённая с яблоками, покоилась на блюде. Свечи в серебряных подсвечниках ждали, когда их зажгут. За окном выла метель. Кристина ждала. Стрелка часов проползла к половине восьмого. Густава всё не было. Эрика — тоже. Девушка начала нервничать: отец мог задержаться у знакомого оружейника, но Эрик... Эрик был пунктуален до одержимости. Он не опаздывал. К восьми Кристина не выдержала. Набросила на плечи пальто прямо поверх синего платья, зажгла фонарь и вышла на крыльцо. Улица встретила её тьмой. Это была неестественная тьма — не та, что бывает зимним вечером, а густая, давящая, словно кто-то выпил весь свет из фонарей. Снег валил стеной, залепляя глаза. Кристина подошла к фонарю — и опустила взгляд. На снегу тянулась цепочка пятен. Тёмных, почти чёрных, припорошённых свежим снегом, но всё ещё различимых. Она наклонилась и коснулась одного пальцем. Холодное. Густое. И цвет — она слишком хорошо его знала. Цвет вампирской крови. Кровь Эрика. Сердце ухнуло в пятки. Она выпрямилась и пошла по следу — сперва медленно, потом быстрее, потом почти бегом. Пятна вели прочь от дома, в лабиринт узких улочек, к старому кварталу, где селились бедняки и где даже днём было немноголюдно. В какой-то момент метель стала стихать, и сквозь вой ветра Кристина услышала звук. Плач. Детский плач. Она замерла, прислушиваясь. Плач доносился откуда-то слева. А за ним — другие звуки: глухие удары, звон металла, женский крик. Кристина рванулась на шум, но не успела сделать и десяти шагов, как фонари вокруг начали гаснуть. Один за другим, словно невидимая рука задувала их. Остался только один. Тот, что впереди, в конце переулка. Она побежала к нему. У фонаря, прямо на утоптанном снегу, лежал младенец. Крошечный свёрток в чёрной шали, из которого выглядывало сморщенное личико. Ребёнок плакал — тонко, надрывно, захлёбываясь. Кристина, не раздумывая, опустилась на колени и подхватила его на руки. — Тише, тише, маленький, — прошептала она, прижимая свёрток к груди. — Я здесь. — Отдайте мне ребёнка. Голос раздался из темноты — низкий, спокойный, с лёгким акцентом, который Кристина не смогла определить. Она подняла голову. На границе света и тьмы стоял мужчина. Высокий, светловолосый, с аккуратно подстриженными усиками и короткой бородкой. Одет он был в безупречный чёрный сюртук, какой мог бы носить дипломат или банкир. Но глаза — глаза выдавали его: бледно-голубые, почти бесцветные, с вертикальными зрачками, горящие в темноте, как два осколка льда. Вампир. Он стоял ровно на границе светового круга и не делал ни шагу вперёд. Кристина заметила это сразу. — Отдайте мне ребёнка, — повторил он. — Это не ваше дело. — Кто вы? — голос Кристины дрожал, но руки, державшие младенца, были тверды. — Моё имя Бальтазар, — он слегка поклонился, не меняя позы. — Я палач клана Ноблеменов. Отдайте ребёнка, смертная. Я не хочу причинять вам вред. — Тогда подойдите и возьмите, — сказала она, уже понимая, в чём его слабость. Вампир не двинулся. Его бесцветные глаза сузились, и Кристина увидела, как он непроизвольно отшатнулся, когда пламя фонаря качнулось в его сторону. — Яркий свет, — произнёс он с отвращением. — Вы догадливы. Но это ненадолго. Он поднял руку, и Кристина увидела, как из его пальцев потянулись струйки тьмы — той самой, что гасила фонари по всему кварталу. Пламя над её головой задрожало, но не погасло. — Я могу потушить этот фонарь, — сказал Бальтазар. — И тогда вы останетесь в темноте. Я успею убить вас раньше, чем вы сделаете вдох. Но я не хочу становиться врагом Эрика. — Он произнёс это имя с лёгким, почти незаметным напряжением. — Поэтому даю вам шанс. Отдайте ребёнка — и идите домой. Это последнее предупреждение. Кристина прижала младенца крепче и не ответила. — Как хотите, — вздохнул Бальтазар и вскинул руку. Тьма хлынула вверх, к фонарю. Но в ту же секунду из темноты позади вампира метнулась фигура. Она была вся в крови и грязи, одежда изорвана, лицо покрыто шрамами, но Кристина узнала её мгновенно — худые скулы, тёмные волосы, глаза, горевшие яростью. Мара. Та самая вампирша с Ночи Первого Снега, что рассказала Густаву правду о смерти его жены. Она ударила Бальтазара в спину, и палач пошатнулся. Тьма, тянувшаяся к фонарю, рассеялась. Мара вцепилась ему в горло, но Бальтазар был сильнее — он развернулся, схватил её за плечи и отшвырнул в стену с такой силой, что посыпалась штукатурка. — Ты! — прорычал он. — Предательница крови! Я думал, тебя убили ещё у собора! — Недооценили, — прохрипела Мара, поднимаясь на ноги. Из раны на виске текла чёрная кровь, но она улыбалась. — Ребёнка ты не получишь. Бальтазар выхватил из-под сюртука длинный серебряный клинок — освящённый, Кристина узнала этот тусклый блеск. Вампиры сошлись в схватке. Это была жестокая, молниеносная битва — такая быстрая, что человеческий глаз едва улавливал движения. Мара дралась отчаянно, яростно, но силы были неравны: Бальтазар был старше, крупнее и вооружён. Через минуту, которая показалась вечностью, он вонзил клинок ей в бок, и Мара рухнула на снег, заливая его чёрной кровью. Кристина вскрикнула. Младенец на её руках заплакал громче. Бальтазар повернулся к ней, тяжело дыша. Его безупречный сюртук был разорван, из царапины на щеке текла кровь, но он улыбался — холодно, жутко. — А теперь — ребёнок. Или вы присоединитесь к ней. Он шагнул к лежащей Маре и занёс руку. Когти, выдвинувшиеся из пальцев, нацелились ей в грудь — туда, где у вампиров было мёртаое сердце. — Стойте! — закричала Кристина. — Не трогайте её! Но Бальтазар уже не слушал. И тогда она позвала — не голосом, а глубже. Надеясь, что её кровь, которая теперь течёт в его теле, заставит его услышать её зов. Тьма между фонарём и палачом сгустилась. Не та, что наслал Бальтазар, — другая, древняя, знакомая. Из неё выступила фигура в чёрном. Маска. Жёлтые глаза, горевшие яростью. Эрик. Он не тратил слов. Одним движением он перехватил руку Бальтазара, занесённую над Марой, и сжал. Кости хрустнули. Палач закричал — высокий, визгливый крик, совсем не подобающий его аристократической внешности. — Ты! — прохрипел он, узнав Эрика. — Тебя не должно быть здесь! — И тем не менее, — голос Эрика был обманчиво спокоен. — Что происходит, Бальтазар? Почему палач Ноблеменов охотится на младенца в моём квартале? — Это приказ, — выдавил палач, пытаясь высвободиться. — Приказ главы клана! Эдгар велел уничтожить всех потомков прошлой главы. Этот младенец — последний. — Эдгар, — медленно произнёс Эрик, и в его голосе зазвенела сталь. — Я помню Эдгара. Он был мальчишкой-оруженосцем, когда я покинул клан. Теперь он возглавляет Ноблеменов? — Он... он будет рад принять тебя обратно! — Бальтазар ухватился за соломинку. — Эдгар говорил: если встретишь Эрика — скажи, что клан ждёт его. Мы можем править вместе! Отдай мне ребёнка, и... — Довольно. Эрик не дал ему договорить. Его рука метнулась вперёд — быстрее, чем мог уследить человеческий глаз, — и сомкнулась на горле палача. — Ты угрожал ей, — произнёс он тихо, почти ласково. — Ты напугал моего ребёнка. — Он кивнул на Кристину с младенцем. — Ты едва не убил Мару. Ты думал, что имя Эдгара спасёт тебя? — Я всего лишь исполнял... — Приговор. И Эрик оторвал ему голову. Движение было настолько быстрым и точным, что Кристина не успела ни зажмуриться, ни отвернуться. Одно мгновение — и тело Бальтазара рухнуло на снег, а голова покатилась к стене. Кровь — чёрная, густая — хлынула из обрубка шеи, прожигая снег. Через несколько секунд тело начало рассыпаться серым пеплом, который подхватил ветер. Окончательная смерть. Эрик вытер руку о плащ и повернулся к Кристине. Его глаза всё ещё горели, но голос смягчился: — Ты цела? — Да, — выдохнула она, прижимая младенца к груди. — Но Мара... Эрик уже опустился на колени возле раненой вампирши. Мара лежала без сознания, рана в боку дымилась — освящённое серебро оставило свой след. — Она жива, — сказал он, осмотрев её. — Но клинок был благословлён. Ей нужна помощь. Немедленно. — Тогда идём домой, — Кристина поправила шаль на младенце. — Отец уже должен был вернуться. И у нас есть утка. Эрик поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то среднее между восхищением и неверием. — Ты стоишь посреди ночной улицы с чужим младенцем на руках, рядом с рассыпающимся трупом палача и предлагаешь мне утку? — Идём, — сказала она наконец. — У нас раненые. И ребёнок. И утка, которая, наверное, уже остыла. Эрик бережно поднял Мару на руки. Кристина, всё ещё прижимая к себе уснувшего младенца, взяла его под локоть свободной рукой. Вместе, сквозь метель, они пошли к дому Густава. Густав вернулся через десять минут после них. Он вошёл в дом, отряхивая снег с плаща. Увидел Кристину в синем платье, Эрика у камина, бледную Мару на диване и свёрток с младенцем на стуле — и замер на пороге. — Я, кажется, пропустил что-то важное, — произнёс он. — Ты даже не представляешь, отец, — ответила Кристина. Эрик, не оборачиваясь от раны Мары, добавил: — Утка ещё тёплая? Густав молча подошёл к дивану, где лежала вампирша, знавшая его жену. — Это Мара? — спросил он. — Да. — Она ранена. — Освящённое серебро. Нужна свежая кровь. Густав помолчал. Потом закатал рукав. — Моя подойдёт? Кристина и Эрик переглянулись. Вампир медленно кивнул. — Подойдёт. И в эту ночь, в доме, где ещё недавно вампиров считали врагами, бывший охотник добровольно дал свою кровь, чтобы спасти ту, кто хранил память о его жене. За окном мела метель. В камине горел огонь. Младенец спал на руках Кристины. И впервые за долгое время в доме Густава Даэ было не страшно.