Часть 1
19 мая 2026 г., 06:09
Глава 1
Тишина онкологического отделения центральной больницы была невыносимой. Она была густой и вязкой, словно смола, что медленно стекает с дуба, оставляя свой липкий запах и тёмный след на коре. Эта тишина ощущалась каждой клеткой тела — хуже любого крика. В ней смешались страх, боль и разочарование. Она давила на грудь, заставляла сердце биться чаще, хотя вокруг не было ни звука. Почему тишина здесь звучит громче, чем где-либо ещё? — подумал бы любой, кто хоть раз переступал порог этого места. Она не была пустой. В ней слышались сдавленные всхлипы, шорох капельниц, шепот молитв. Это была тишина, в которой люди учились дышать заново — или переставали дышать навсегда.
Сама больница выглядела просторно. Особенно это было заметно утром, когда в ней ещё не было ни врачей, ни пациентов. Белые стены, кафельный пол, выцветшие листовки с поддержкой для больных онкологией. «Нет ничего невозможного!» — гласила одна из них. Есть. Есть невозможные вещи. И они случались так часто, что вера в мир пропадала, стиралась стремительно, как меловая надпись под дождём. Кто придумал вешать эти плакаты? — думал Кацуки, когда проходил мимо, — Они ведь знают, что мы теряем пациентов каждую неделю. Но нет, надо делать вид, что всё возможно. Лицемерие. И всё же, он не срывал их. Может, потому что где-то в глубине души тоже хотел верить.
Утренний свет окутывал помещение яркими жёлтыми лучами. Они падали на стойку регистрации, на сиденья ожидания, на стены. В этом свете всё ощущалось иначе — почти обманчиво-спокойным. Но пройдёт ещё пара минут, и лучи сместятся, исчезнут, а с ними уйдёт и эта иллюзия. Всё смешается с потоком людей. Они будут сидеть, плакать, возможно, сносить что-то вокруг. Это происходило ежедневно. На смену тишине приходила волна настоящей, людской боли. Тяжело описать, насколько неприятно было находиться среди этих стен. Слушать крики, всхлипы. Ещё хуже было смотреть на больных. В их глазах было так мало жизни, словно кто-то отнял у них всё это, забрал себе, вытянул тепло из груди варварски и безвозвратно. Многие не могли ходить. Кому-то становилось плохо прямо в коридоре. Кто-то уже прощался с семьёй, с любимыми, с жизнью… Это не проходило. Казалось, этот поток становился только больше и гуще с каждым днём.
Прошло ещё несколько минут, и начался утренний обход. Появились тени, шаги, голоса. Первым нарушал покой молодой медбрат — Эйджиро Киришима. Парень появился здесь недавно. Его взяли за эмпатичный и аккуратный характер. Он не вписывался в рамки этих реалий. Яркий и вызывающий, он ходил по коридорам так, словно ничего из того, что здесь было, не существовало. «Наверное, если не думать о плохом, оно перестанет существовать, — размышлял он, поправляя бейдж, — Наивно, конечно. Но без этой наивности я бы здесь долго не продержался. Он был одет в тёмно-синюю форму. Рукава закатаны до локтей, оголяя ритмичные, ажурные татуировки — видимо, сделанные ещё в юности. Они были яркими, кричащими, почти вызывающими для больничных стен. Но он не стеснялся их. Наоборот, его яркость была тем, чего этому месту отчаянно не хватало.
— Всем доброе утро! Как самочувствие? Так-так, просыпаемся. У кого утренние уколы — за мной! — он говорил это так жизнерадостно и тепло, что, казалось, надежда проснулась бы в любом человеке. Всё начало оживать, если это можно было так назвать. Больница заполнилась шумом — громким и невыносимым. Смесь звуков. Звон капельниц, шаги, стоны, голоса медсестёр, плач ребёнка где-то в конце коридора. И поверх всего — голос Киришимы, как маяк в тумане.
— Доброе утро! С днём вторых суток, чувак. Сегодня полная посадка. Меня тут угостили сигареткой, м? Будешь? Хотя я знаю, что будешь. Вставай, — Киришима зашёл в ординаторскую. Она не пахла так же, как больница. Здесь пахло кофе, бумагой и усталостью. Как будто сам воздух пропитан бессонницей, — подумал Эйджиро, вдыхая знакомый запах, — Мы здесь как солдаты в окопах. Словно отдельный мир, отгороженный от реальности. Старый диван с продавленными подушками, кофеварка, которая гудит как больной пациент, стопки бумаг на столе, разбросанные ручки, забытая кружка с остатками вчерашнего чая.
— Чёрт, сколько сейчас? У меня должна быть первая запись на 8 30. Давай после обеда. Голова ещё так трещит, — на койке лежал молодой врач.
Кацуки Бакуго. Он работал здесь уже около трёх лет. Точнее, не работал, а жил на работе. Операции, записи, дежурства. Врачей очень не хватало, они были на вес золота, особенно молодых и полных сил. Ещё недавно он закончил медицинский с отличием, продолжив семейное дело. Кацуки отучился на хирурга-онколога. Учёба давалась ему легко, как и всё в принципе. Ему всегда говорили про врождённый талант, но за этим талантом стояла ещё и тяжелая работа, которую мало кто учитывал. Работа была для него всей жизнью, поэтому он часто оставался на несколько суток, иногда на месяц. Ординаторская стала его вторым домом. Его подушка, одеяло и ещё пара вещей были частью этого корабля.
«Господи, ненавижу утро. Нет, я ненавижу всё, что связано с этим местом, но утро — особенно», — думал Кацуки, пытаясь разлепить глаза, — Каждый день одно и то же. Кто-то умрёт. Кто-то выживет. А я буду стоять над ними с ножом в руках и делать вид, что контролирую ситуацию. Тьфу. Он пошевелился, чувствуя, как затекает шея после ночи на неудобном диване. Может, стоило купить раскладушку? Нет, тогда я окончательно признаю, что у меня нет жизни вне этих стен. А так хотя бы есть иллюзия, что когда-нибудь я уйду домой.
— Как вчерашняя операция? «Он очухался?» —сказал Бакуго, быстро начиная собираться и приводить себя в порядок.
— Да, живенький. Но такой же назойливый. Ну и пусть. Главное, что не в морге. Надеюсь, он будет благодарен богу. «Мы же ничего не делали для его выздоровления», —говорил Киришима, заваривая кофе в старой кофеварке. Богу? Я бы сказал, что это удача. Или случайность. Но точно не бог. Если бы бог был, он бы не позволял детям умирать от рака.
— Пф. Я буквально шесть часов над ним стоял. Богу? Это я — чёртов бог, сранные старикашки, — Кацуки бурчал, натягивая свою форму. Он был довольно подтянутым и высоким. Форма сидела на нём как влитая. Наверное, стоило взять размер побольше, но ему было удобнее так. Теснота давит? Нет, давит другое. Осознание того, что на мне жизнь людей. И ничего не давит сильнее. Натянув штаны, он пошёл к раковине умыться. День и правда был тяжёлый. Помятым туда точно не стоило идти. Вода холодная. Хорошо. Хоть что-то приводит в чувство.
— Кто там на 8: 30? Что ждёт меня с утра? Рак желудка? Лёгких? Или просто симулянство? — Кацуки взял планшет и начал просматривать записи, сидя на пошарпанном диване. Первый пациент. Ещё один человек, который думает, что его жизнь закончена. А может, и правда закончена. Чёрт, почему я всегда так циничен? Потому что правда — она цинична.
— Дерьмово. Лейкемия, похоже. Парнище лет около двадцати трёх, —Киришима говорил спокойно, отпивая кофе, похожий больше на бурду. Двадцать три года. Он даже не начал жить. А мы будем говорить ему, что у него рак крови. Ну и денёк.
— Похоже на то. Эх, снова говорить это. Может, ты скажешь? Ты по приятнее на вид будешь.
— Я? Кацуки, не смеши. Я вместе с ним расплачусь, ей-богу. Давай, тебе не в первой. Главное — не ори, как обычно, и всё будет супер.
— Я не ору.
— Точно. Ты угрожаешь и кричишь «Да вы подохните, бестолочи!» — Киришима пытался спародировать друга голосом и жестами.
— Иди ты, ублюдок.
— Тебе тоже хорошего дня! - он улыбнулся, но в глазах промелькнула тень. Мы играем в эти игры, чтобы не сойти с ума. Но кто знает, как долго это будет работать?
…
Изуку Мидория — учитель астрономии и физики, а по совместительству — классный руководитель третьего класса. Его работа была по-настоящему тяжёлой. Иногда сенсей задерживался допоздна, а ночью его ждали проверки работ, тесты и его класс, за которым приходилось следить даже ночью. Единственное, что давало ему силы, — это любовь к своему делу. Трудности были везде, но Изуку научился идти на работу как на праздник. Его очень любили коллеги, и родители часто отзывались о нём в хорошем ключе. Казалось, он излучал какое-то особое тепло и свет, к которому хотелось тянуться. А единственная тяжесть, которая тянула его сердце, — это полное одиночество. У него были друзья-коллеги, его проказный третий класс и его работа, но это заканчивалось у порога дома. Там шум и крики сменялись тишиной — глухой и суровой. Тишина бывает разной, — думал Изуку, сидя в своей маленькой квартире, — Здесь она давит. В больнице она убивает. А дома… дома она просто пустая. Возможно, именно это было его поводом оставаться на работе подольше — чтобы как можно больше оттянуть грядущее болезненное чувство пустоты. Отец покинул их, когда Изуку не было и пяти лет. Он не знал, где он и какой он человек. И, наверное, не хотел знать. Через пару лет он попрощался с мамой — единственным человеком, который был рядом с ним так долго. Он решил, что рутина спасёт его, и иногда так и было. Но стоило начаться каникулам или отпуску, как его начинало окутывать ужасное, болезненное чувство, не отпускающее даже во сне. Болезнь приходила постепенно, нарастая. Сначала это была усталость. Он и до этого уставал, но с недавних пор — куда сильнее. Его силы покидали его. Изуку стал часто болеть, раны заживали подолгу, а иногда не заживали вовсе. Так длилось около полугода. Пока к усталости не добавилась кровь. Она текла из носа по утрам, мучила его вечером. — О нет, нет, ну не сейчас. Отчёты… О господи, всё придётся перепечатывать. Идиотский нос. Я просто хотел его почесать, — Изуку суматошно закрывал руками порыв крови, мечась по комнате. Остановить кровотечение было непросто, иногда болезненно. Он сводил это на простуду, на слабые сосуды. Десны тоже начали кровоточить — от еды, от чистки зубов, просто так, и не всегда вовремя. «Закончу год — схожу к врачу», — повторял он как мантру. Но, к сожалению, его планы рушились с каждым новым симптомом. А в один день всё свелось к окончательной точке. Был обычный урок. Он рассказывал про особенности космических тел. В ушах звенело. Словно цикады крутились вокруг него в смертном танце. Он дал ученикам задание и сел на стул. Свет слишком яркий. Громко, очень громко. Когда это затихнет? Скоро обед, нужно выпить что-нибудь от головы. Вокруг всё начало плыть. Всё стало как на карусели крутиться и звенеть. Лица поплыли, как и мир вокруг. Всё смытое, он ничего не видит. Руки ватные, ноги не слушаются. Кровь. Опять кровь. Главное — не на стол, нужно достать салфетку. Нет, только не сейчас. Не при детях. Они испугаются. Я должен держаться. Чёрт, руки не слушаются. Почему так темно? Учитель, вы в порядке? Голоса, голоса, смесь звуков и света. Мир сжимается до маленькой точки. Я падаю. Но потом настала тишина. Тишина для Изуку. Он упал, словно скелет, в своём кабинете. Стремительно сполз по стулу, будто мягкая игрушка. Класс окутали крики и страх. Изуку не слышал того, что происходило. Всё плыло. Он крутится на чём-то? Почему всё плывёт? Его забрала скорая. Состояние было критическим. Он не помнил, как попал в больницу. Сознание пришло не сразу. Вокруг снова звенело, блестело и сверкало. Ужасно, отвратительно. Очень мутит. Где пол? Это стены? Ничего не разбираю. Мысли были в кучке, или в мотке запутанных нитей. Он не знал точно. Потом на него посмотрела красная макушка. Он не видел лица. Страшно. Меня мутит. Что он делает? Киришима начал мерить Изуку давление. Тот был ватным и помятым. Руку пришлось держать самому — тот, видимо, не мог. — Сейчас всё сделаем. Не спешите приходить в себя. Потерпите пока. Потом сходите к врачу, вам выпишут лечение. Чего это вы раскисли, сенсей? Изуку слышал только звон чужого голоса. Было больно. Но карусель заканчивалась. Стены начали обретать форму, как и лицо его спасителя. — Голова кружится. — Это нормально, скоро пройдёт. Сколько пальцев показываю? — Э… четыре? — Пять с плюсом. А теперь полежите. Я позову вас на осмотр к 8 30. Изуку сидел на кушетке. Свет лился из окон. От него было не спрятаться. Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине. В горле пересохло. Он смотрел на свои руки — они дрожали. Внутри всё сжималось от страха, но он старался не показывать этого. Только сжимал край кушетки до белых костяшек. Это похоже на ожидание приговора, — думал он, глядя на белый потолок, — Ты лежишь, смотришь в никуда и думаешь «А что, если там найдут что-то серьёзное?» Но я знаю. Я чувствую. Это не простуда. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить звёзды, которые показывал ученикам на прошлой неделе. — Ну, пройдёмте за мной. Эй, аккуратно, не так резко, — Киришима подловил того за локоть. — Простите, мутит до сих пор, — Изуку пытался встать на ноги сам, но было тяжело, поэтому он не сопротивлялся, когда другой помогал ему идти до осмотра. Кацуки услышал шарканье. Оно было противным. Видимо, тот так и не отошёл, и Киришима таскал его. Он открыл дверь, впуская друга с больным. — Опять? — Кацуки, ему дерьмово до сих пор. Как я мог его отправить одного? — Если помогаешь, то делай по-человечески. Киришима помог тому сесть за стул и быстро пропал за дверью. Изуку остался один на один с врачом. Он чувствовал себя неуютно. Взгляд доктора был острым, как скальпель. Изуку сжал ладони на коленях. Кацуки в это время заполнял форму. Мельком поглядывая на пациента. Боже, какой дуралей. Что за нелепый вид. Хоть бы причесался раз в жизни. Волосы и правда торчали в разные стороны, немного прикрывая лицо. Худощавое и почти детское. Двадцать три? Серьёзно? Ему на вид около девятнадцати или восемнадцати. Слишком молодо выглядит, ещё и щуплый. Сто процентов питается как птичка. И кто его довёл до такого состояния? Может, родители не смотрели? Или он сам забил? Такие обычно не обращают внимания на себя, пока не станет совсем плохо. Но среди этой нелепости было одно, что цепляло сразу. Глаза. Глупые, невинные. Точно детские, нетронутые. Словно тот только увидел свет. Ни злости, ни горечи в них не было. Только какое-то особое тепло и свет… Кацуки отвёл взгляд, нахмурился и снова уставился в бумаги. Что за ерунда лезет в голову? Сейчас я его осмотрю, скажу, что у него что-то серьёзное, и он уйдёт. Как все. А я останусь здесь. И буду смотреть на следующих. И так каждый день. Но эти глаза… Почему они такие живые? — Итак, Мидория Изуку. Расскажите мне, что с вами случилось? — голос Кацуки был резким, деловым, но где-то в его интонации мелькнула тень интереса.
