Love and medicines for pain

      Глава 2       Кабинет окутал неприятный осадок. Он казался липким и влажным, словно воздух сгустился в невидимый кисель, отчего дышать стало сложнее -каждый вдох приходилось буквально проталкивать в себя. Этот осадок пробирался в легкие, оседал там свинцовой пылью, сжимал их, оставляя неприятную, ноющую тяжесть в груди. Казалось, само пространство комнаты было пропитано отчаянием сотен людей, побывавших здесь до него, и теперь эта концентрированная безысходность давила на плечи, заставляя горбиться.       Изуку невольно причмокнул пересохшими губами, словно пробуя эту горечь на вкус и не зная, с чего начать. Слова застряли где-то внутри, спутавшись в тугой комок, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть наружу. Руки машинально теребили край рубашки, пальцы судорожно мяли и скручивали хлопковую ткань, оставляя на ней характерные помятости - хаотичный узор тревоги и страха, безмолвный крик, который он не мог издать голосом. В голове же билась только одна мысль: «Пожалуйста, пусть это окажется ошибкой. Глупой, нелепой ошибкой».       — Это началось достаточно давно, - тишина, густая и вязкая, как та вата, в которую, казалось, был обернут весь мир, наконец нарушилась его неуверенным, хрипловатым голосом. Изуку сам удивился, как чуждо он прозвучал в этом стерильном, пропитанном запахом лекарств помещении.       — Сначала была усталость... Знаете, такая, когда просыпаешься уже уставшим. Но из-за особенности режима, постоянной работы с учениками, бессонных ночей над планами, я списывал это на работу и неправильный образ жизни. Думал, просто выгораю, нужно немного отдохнуть, взять выходные, отоспаться - и всё пройдет. Сами симптомы появились не так давно. Около пары месяцев назад нос стал очень чувствительным, словно внутри всё истончилось. Иногда кровь шла без повода, просто так, среди урока, заставляя детей испуганно замолкать. Начинала кружиться голова, мир слегка покачивало, и немного тошнило, - Изуку перевел взгляд на врача. Тот что-то сосредоточенно записывал в компьютере, и монотонный стук клавиш гулким эхом разносился по кабинету. Его взгляд, острый и цепкий, когда он оторвался от монитора, был очень серьезным, без тени той дежурной улыбки, которую Изуку так надеялся увидеть. От этого по телу прошла неприятная, колючая дрожь, предвестник беды. «Почему он так смотрит? Смотрит сквозь меня, словно уже видит мой диагноз, разложенный по полочкам в этой чертовой машине».       — Ещё что-то? -Кацуки выглянул из-под компьютера и пристально, почти испытующе посмотрел на парнишу. Его голос, резкий и требовательный, разрезал вязкую тишину, как скальпель.       — Потеря сознания, - выдохнул Изуку. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их обдумать. Он тут же начал тревожно метать взгляд по кабинету, перескакивая с белых стерильных стен на блестящий металл инструментов, с дипломов в рамках на стопку чистых бланков, словно преступник, боящийся приговора за правонарушение, которое он даже не совершал. Он чувствовал себя загнанным в угол, и белизна вокруг больше не казалась символом чистоты - она стала цветом савана.       — И как оно ощущалось? - вопрос прозвучал сухо, профессионально. Врачу нужны были детали.       — Я... я стоял посреди класса, объяснял новую тему. И вдруг резко, без предупреждения, закружилась голова. Не так, как обычно, а с какой-то ужасающей силой. Все вокруг поплыло, лица детей растянулись в мутные, дрожащие пятна, доска поехала в сторону... и я потерял сознание. Очнулся уже на полу, под гул встревоженных детских голосов. Было так стыдно... так страшно, - голос Изуку дрогнул. В груди разлился холод -тот самый, что он почувствовал тогда, очнувшись на жестком полу класса.       — Вам необходимо будет сдать ещё пару анализов. Кровь, конечно, уже говорит о многом. Сниженное количество тромбоцитов, странный, аномальный уровень лейкоцитов и бласты - целая куча незрелых клеток, которых там вообще не должно быть. Вас не просто так переместили в онкологическое отделение. Вы это понимаете? - Кацуки сделал паузу, и в этой паузе, казалось, можно было услышать, как бьется сердце Изуку - гулко, тяжело, набатом.        —Мидория Изуку, у вас подозрение на лейкоз. Конечно, это всё ещё не точно, нужны генетическое исследование, пункция костного мозга и иммунологические тесты, но пока клиническая картина такая. Лечение необходимо начать прямо сейчас. Медлить нельзя ни дня.       Изуку немного подкосило. Нет, физически он остался сидеть на стуле, но внутри всё рухнуло в бездну. В голове пульсирующим эхом отдалось только одно слово - «лейкоз». Оно било по вискам, проникало в каждую клетку, разрушая привычную картину мира. Черт, нет, этого не могло произойти. Не с ним. Только не сейчас. Неужели это всё влияние его образа жизни? Бесконечные переработки, ночи без сна? Он сам загнал себя в эту могилу? Как ему теперь жить? А его ученики? Лечение, наверное, стоит целое состояние, целое небоскреб из денег, которых у него никогда не было и не будет. Мысли, как испуганные птицы, бились в черепной коробке, не находя выхода. Отказаться? Нет, он же учитель, он должен быть примером стойкости. Но где взять сил? Где взять денег?       Кабинет стал давить стенами. Они медленно, неумолимо надвигались, сужая пространство до размеров гроба. Ровный белый свет ламп казался теперь безжалостным прожектором, выставляющим напоказ всю его жалкую, разрушающуюся жизнь. По телу разлилась свинцом тревога и животная, липкая паника. Она окутывала его, словно плотной, удушающей пеленой, сдавливала горло, не давая выбраться, лишала способности мыслить рационально. Изуку уже ничего не слышал - ни про анализы, ни про срочность лечения. Всё гудело. Мир перед глазами терял четкость, краски поплыли, смешиваясь в одно большое грязное пятно. Кабинет словно затопило - вязкая, мутная вода реальности сомкнулась над головой, заглушая звуки. Волны паники бились вокруг, не давая Изуку сделать ни единого движения, ни единого вдоха.       А потом на его колени и руки начали падать капли крови. Мутные и тёмные, почти черные в этом безжалостном свете, они разливались активно, без остановки, словно где-то внутри прорвало невидимую плотину и начался обильный, грязный ливень, смывающий остатки его жизни.       Кацуки заметил неровное, рваное дыхание. Изуку сидел с распахнутыми, но совершенно пустыми глазами, устремленными в одну точку, явно прибывая в изменённом сознании. Это была не просто паника -это был ступор, уход в себя, откуда пациент мог и не вернуться. Кацуки резко подорвался со стула, с грохотом отбросив его назад, и, не глядя, схватил со столика стерильную губку. Он грубовато, но аккуратно приподнял безвольную голову Изуку и зажал губкой его ноздри, пытаясь остановить кровотечение, которое грозило перерасти в нечто серьезное. Голова Изуку в его руках оказалась почти невесомой, пугающе легкой, словно птичья кость. «Плохо. Совсем плохо, - пронеслось в голове врача. - Сознание уплывает, может уйти в кому.»       — Чёрт, позовите Киришиму! Срочно! — рявкнул он в раскрытую дверь, продолжая одной рукой держать голову пациента, а другой лихорадочно нащупывая пульс на его шее. Пульс был нитевидным, прерывистым и пугающе быстрым, словно загнанный зверек метался под кожей.       — Эй, всё хорошо, вы меня слышите? Мидория! Вам нужно прийти в себя, давай, возвращайся! - Кацуки старался растормошить его, чуть встряхивая за плечи. Руки самого парня, лежащие на коленях, мелко и часто дрожали, словно отбивая какой-то беззвучный, панический такт.       Киришима пришёл сразу, бесшумной, отработанной тенью, - в одной руке шприц с успокоительным, в другой стакан воды. Это было на самом деле обычным делом. Такое случалось часто с пациентами, когда рушился их привычный мир. Поэтому весь персонал отделения был готов к внезапным обморокам, беззвучным истерикам и глубокой потери сознания, за которой могла прийти и сама смерть.       — Ну-ка, давай, глотай и запивай залпом, - голос Киришимы, густой и обволакивающий, словно тёплый мёд, пробился сквозь вату в ушах Изуку. Он почувствовал, как к губам прижали край стакана, как холодная вода потекла в пересохшее горло.        — Сильный парень... Учитель... а так расклеился. Всё не так страшно, слышишь? Давай, держись-ка, не смей уплывать. Ты нужен своим ученикам, слышишь, герой? - Киришима быстро и привычно обернул манжету тонометра вокруг его руки. Давление было немного пониженным. Скорее всего, уже начали действовать успокоительные, гася острую фазу паники и погружая сознание в вязкое безразличие.       — Всё не так плохо. Переволновался слегка, — констатировал Киришима, убирая тонометр. Он бросил быстрый, осуждающий взгляд на Бакуго и сел на свободный стул рядом с Изуку, заслоняя его собой.        — Надо было быть немного помягче, Кац.       — Я пытался, — огрызнулся Кацуки, потирая переносицу. Внутри него всё клокотало от злости - на болезнь, на беспомощность, на самого себя.        —Вот направления на процедуры. Положи его в ту же палату, пока на обследование. И наблюдай, состояние нестабильное, - он резко, почти швырнул стопку бумаг Киришиме, словно те были виноваты во всём.       — Простите... но я вынужден отказаться от лечения.       В кабинете повисла такая тишина, какой не бывает даже в склепе. Она была осязаемой, холодной и абсолютной. Киришима замер, рука со шприцем повисла в воздухе. Он медленно, очень медленно повернулся к парню, словно не веря своим ушам. Отказ от лечения был приговором, который пациент подписывал себе сам, и слышать это из уст такого молодого человека было невыносимо. Он аккуратно взял его за руку, пытаясь передать тепло и поддержку через это простое прикосновение.       — Вы уверены? — его голос был тихим, но в нем звенело напряжение. — Это смертельное заболевание... Не в коем случае нельзя отказываться от лечения. Вы же понимаете, о чем просите? А как же ваши ученики? Они наверняка ждут вас здоровым и бодрым, с улыбкой, полным сил. Зачем так рано сдаваться, не начав бой? Вы же учили их никогда не опускать руки!       — А лечение покроет моя страховка? - вопрос прозвучал глухо, обречённо. Изуку поднял на Киришиму глаза, полные такой тоски, что у того сжалось сердце. Этот вопрос был не о деньгах, а о полном отсутствии надежды. О чудовищной пропасти между желанием жить и невозможностью себе это позволить.       И этот вопрос, заданный таким тоном, стал последней каплей для Кацуки.— Что? — взорвался он, резко развернувшись на каблуках. Его глаза метали молнии.        — Покроет ли страховка?! На кону ваша жизнь, а вы думаете о деньгах! Неужели вам так плевать на всё, что вы построили? На всех людей, которым вы небезразличны? Так просто отказаться от борьбы из-за паршивой страховки? Чёрт возьми, есть фонды помощи, благотворительные организации! И, помимо того, я уверен, у учителей есть квоты, государство оплачивает такое лечение! Вы и так затянули визит до последней крайности, а теперь хотите просто помереть? Ох, флаг вам в руки, идите! -он с силой ударил ладонью по столешнице, заставив бумаги подпрыгнуть. Его голос дрожал от гнева, но в нем слышалось и что-то другое - глубоко запрятанная боль.        — Надоела мне эта безалаберность, это наплевательское отношение к собственной жизни! В итоге виноватыми всё равно останутся врачи - дескать, вовремя не спасли, а не человеческое безразличие к самому себе!       Прежде чем Изуку успел хоть как-то отреагировать на эту гневную тираду, Кацуки в два широких шага преодолел расстояние между ними, схватил его за локоть и резко, почти грубо, притянул к себе. Их лица оказались в опасной близости. Изуку почувствовал жар, исходящий от врача, увидел багровые всполохи в его глазах и вены, вздувшиеся на шее.       — Кацуки Бакуго! - голос Киришимы прозвучал, как удар хлыста. Он мгновенно оказался рядом и с неожиданной для его добродушного вида силой отцепил пальцы друга от локтя ошеломленного пациента.        — Вы немного перегибаете палку. Давайте-ка выйдем с вами, доктор. Вам нужно срочно подышать. А вам, - уже мягче обратился он к Изуку, - я тоже настоятельно рекомендую не отказываться от лечения и немедленно подать заявку на квоты. Мы скоро вернёмся. Посидите пока, постарайтесь успокоиться.       Киришима без лишних церемоний вытащил упирающегося Кацуки из кабинета и, крепко держа за локоть, увел его за лестничный пролет, в единственное место на этаже, скрытое от посторонних глаз, туда, где персонал мог дать волю эмоциям.       — Что, чёрт возьми, с тобой произошло? - набросился он на друга, заталкивая его в тускло освещенный закуток, пропахший хлоркой и старой пылью. Он встал прямо напротив, блокируя пути к отступлению, и смотрел прямо в глаза, продолжая жестко держать за локоть. - Срываться на пациентах - это в твоем духе, бог с ним. Но сейчас был прямой перебор! Ты чуть не довел его до второго обморока, он же еле живой сидел! Что ты себе позволяешь?       — Мне это надоело! Всё надоело! - взорвался Кацуки, срывая с себя белый халат и комкая его в кулаке. Его голос эхом заметался по бетонным стенам.        — Я не могу больше терпеть эти тупые, жалкие, собачьи взгляды! Они смотрят на меня так, будто я уже приговорил их к смерти, будто я и есть сама болезнь! Что мне им ещё можно сказать? Что ему ещё можно было сказать, этому ребенку?! - он почти кричал, срывая горло. - Когда ему стало плохо... Господи, ты не видел! Я никогда не видел такого взгляда, никогда, Эйджиро! Он смотрел не на меня, а сквозь меня, в пустоту. Он словно уже умер, честно! В тот момент, когда осознал диагноз, он перешагнул черту. И я ничего, совсем ничего не мог сделать!       Кацуки с силой прижал ладони к лицу, до белых костяшек, и всем телом оперся о холодную стену, словно ища у неё поддержки, которую не мог найти в себе. Его плечи дрожали от бессильной ярости. Эти стены лестничного пролета, видавшие и слезы медсестер, и усталые вздохи хирургов после многочасовых операций, впитали и его боль.       — Кацуки... — голос Киришимы смягчился. Он прекрасно понимал эту агонию. — Всё хорошо. Тише. Он просто перенервничал, понимаешь? Это ожидаемо. Если бы тебе, с твоим-то характером, сказали подобное, уверен, ты бы разнес всю больницу по кирпичику или убил бы врача голыми руками! Так что пойми его, дай ему время. Он - обычный парень, и, судя по его личному делу, очень одинокий и уставший. Без семьи, без поддержки. Весь его мир - это школа и дети. А теперь и это рушится. Мне самому безумно жаль его, правда. Но срываться на него - не поможет. Только сделает хуже, оттолкнет его от лечения, - Киришима крепко, по-дружески приобнял Кацуки за плечи, чувствуя, как медленно расслабляются его напряженные мышцы. Он махнул головой в сторону двери, говоря, что им пора возвращаться.       — Пойдем. Ему сейчас нужны не наши истерики, а наша помощь и четкий план действий.       Кацуки шумно выдохнул, смаргивая влагу с ресниц, и, ничего не ответив, поплелся за Киришимой обратно в логово болезни. Коридоры онкологического отделения встретили их своей привычной, давящей атмосферой. Они были, как обычно, заполнены большим количеством больных. Бледные, осунувшиеся люди в больничных халатах медленно бродили мимо, толкая перед собой капельницы - своих молчаливых спутников. Кто-то сидел на лавочках у окон, глядя в одну точку. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным запахом дезинфекции, лекарств и особой, ни с чем не сравнимой безысходности.       Кацуки вернулся в кабинет. Со спины темно-зеленные волосы переливались какой-то особенной красотой. Они вились и торчали в разные стороны, придавая всей этой картине ещё более грустную атмосферу. Выдохнув, он сел за стол.       — Мы поможем оформить квоту, вам необходимо будет сделать запрос на ваше место работы и собрать ещё пару документов, это необходимо сделать как можно скорее, пока вы можете обследоваться, отправить запрос можно в электроном виде, - голос Кацуки был словно молящим. Он смотрел на парня с надеждой. Было не понятно почему того так тянуло к нему, почему именно его случай так задел его эмоционально. Наверное, просто накипело и не стоило этому придавать какое-либо значение.       — Хорошо! Спасибо вам большое, я правда не надеялся на лечение, простите меня за мои слова, просто все это… Я не на что не надеюсь в последнее время, - на глазах заблестели небольшие капли слез.       —Медбрат проведет вас в вашу палату, если будет легче – возьмите побольше вещей, обследование будет не быстрым и ещё вас ждет само лечение, - он заметил пробивающиеся слезы, Кацуки снова стало немного болезно, он и правда перебрал с высказываниями. Парень явно не заслужил такой агрессии. Ему точно нужен был отпуск. После него он точно уедет отдыхать и желательно куда подальше, чтобы работа точно его не достала и там.              День тянулся долго. Даже очень долго. Кацуки старался не забивать голову лишними мыслями и полностью погрузился в работу. Киришима заметил странное поведение друга и решил после работы вывести того на вечерний перекур.       Погода на улицы была приятной. Прохладный ветерок и все ещё подпекающие солнце. Не было душно, даже немного свежо. Небольшой парк возле больницы не так давно зацвёл. Лепестки цветов словно снегопадом опадали на асфальт, оставляя цветной ковер. Дети, парочки и старички выходили на прогулку. Время было и правда подходящие, днем было слишком жарко, а вечером жара спадала и было приятно тепло.       Кацуки вдыхал аромат опавших цветов и ждал друга у выхода. Тот задерживался. И возможно это было даже к лучшему, хотелось побыть в этой мире подольше - задержаться ещё на часок.