Усть.

      Август 1999 года встречал деревню Усть золотым закатом. Пыльная дорога, единственная улица, что тянулась от околицы до реки, ещё хранила дневное тепло. Запах сена, коровьего навоза и полевых трав смешивался в тот особенный аромат, который знают только деревенские жители — пахло летом, уходящим, но не сдавшимся.       Дома стояли крепкие, рубленые, с резными наличниками. У кого калитка скрипела, у кого — нет. Всё друг о друге знали, и это знание было не обременительным, а спасительным. Когда у Петровны захворала спина, к ней через час пришёл фельдшер. Когда у Семёна сгорел сарай, мужики за выходные срубили новый. Жили как единый организм, где каждый орган знал свою роль.       Андреева Ангелина Юрьевна сидела на крыльце своего дома — самого нарядного на улице. Синий с белым, с кружевными ставнями, которые она сама и вырезала прошлой зимой, когда делать было нечего. В руках — кружка с чаем из трав, собранных вчера на своём месте. В ногах — кот Васька, огромный, чёрный как смоль, с жёлтыми глазами, которые, поговаривали, видели то, что людям не положено.       Ей двадцать шесть. Годы, когда девка уже должна была быть замужем, детей нянчить. Но судьба не спешила, да и Ангелина не торопилась. Не потому, что не хотела — хотела. А потому, что не встречала того, с кем стоило бы делить свой дом, свою жизнь, свою силу.       Силу. Да, в деревне шушукались. Глаза слишком зелёные, волосы слишком чёрные, характер слишком… свой. Бабы крестились, когда она проходила мимо, но тут же бежали к ней за советом, когда прихватывало живот или пропадало молоко у коровы. Мужики сторонились и заглядывались одновременно. Слишком яркая, слишком глубокая, как омут, в котором и не заметишь, как утонешь.       Ангелина усмехнулась своим мыслям, отпила чай. Тёплый, с мятой и душицей, с капелькой мёда от местного пасечника — деда Гриши, который каждый год жаловался, что пчёлы мрут, и каждую весну ставил новые ульи. — Ангелина, привет!       Виктория влетела на двор, как торнадо — русая, курносая, с руками, которые никогда не знали покоя. Фартук ещё не сняла после работы, на нём — пятна от борща и подпалины от печи. — Привет, Вить, — Ангелина пододвинула табуретку. — Садись, чай пей. Устала? — Устала? — Виктория рухнула на табурет, выдохнула так, что чёлка взлетела. — Ангелин, там такая запарка была. Рабочие с лесопилки пришли, человек двадцать, все голодные как волки. Пока всех накормишь — ног не чуешь. Но…       Она сделала паузу, ту самую, которая всегда означала: «А теперь слушай самое интересное». — Что? — Ангелина приподняла бровь.       Виктория подалась вперёд, понизила голос до шёпота, будто её могли услышать за три дома: — К нам новенький едет.       Ангелина ждала чего-то более впечатляющего. Зевнула, прикрыв рот ладонью, поправила длинную косу, перекинутую через плечо. — Вик, ну у нас каждую неделю кто-то приезжает. Рабочие на лесопилку, на стройку, на ферму. Приедут, поживут, уедут. Что такого? — То такого, — Виктория даже подпрыгнула от нетерпения, — что этот не простой. Я от Надежды Эдуардовны слышала.       Ангелина поморщилась. Надежда Эдуардовна Шевченко — местная сплетница, каких свет не видывал. Женщина пятидесяти лет, с вечно поджатыми губами и глазами, которые, казалось, видели сквозь стены. Её информация всегда была с солью, перцем и тройной порцией вымысла. — От неё слышала — считай, сама придумала. — Да нет же! — Виктория обиженно надула губы. — Ты бы дослушала. Говорят, он из города, из самого… из самого… ну, из большого города. И не на работу приехал, а так. Пожить. И шрам у него через всё лицо. — Шрам? — Ага. И глаза хитрые. И ни с кем не разговаривает. Такой себе, понимаешь… загадочный тип.       Ангелина допила чай, поставила кружку на перила. Солнце уже почти село, небо налилось багрянцем. Первые звёзды проклюнулись на востоке, робкие, ещё не уверенные, что ночь наступила по-настоящему. — Посмотрим, — сказала она спокойно. — Приедет — увидим. А пока… давай-ка лучше помоги мне траву перебрать. Насушила сегодня, надо по мешочкам разложить.       Виктория вздохнула с деланной обидой — подруга её новости не оценила — но всё же поднялась. За неполный час они перебрали три пучка зверобоя, два — тысячелистника и один — какой-то странной травы с мелкими синими цветами, которую Ангелина называла «от порчи». — А откуда порча-то в нашей деревне? — спросила Виктория, когда работа была закончена.       Ангелина посмотрела на неё долгим, непроницаемым взглядом. — Вить, зло не выбирает место. Как и добро. Оно всегда рядом. Просто мы его не видим.       В доме зажглась керосиновая лампа — электричество в Усть было, но ненадёжное, на деревне отключали часто. Тени заплясали по стенам, и в их танце Виктории почудилось что-то древнее, нечеловеческое. Она поёжилась, хотя вечер был тёплый. — Ладно, побежала я, — сказала она, поцеловав подругу в щёку. — Завтра после работы забегу, ладно? — Беги.       Виктория ушла, оставив за собой скрип калитки и тишину. Тишину, которая не была пустой. Ангелина знала: ночью, особенно в полнолуние, мир становится тоньше. Слои реальности сдвигаются, и то, что скрыто днём, выходит на поверхность.       Она вошла в дом, заперла дверь на крючок, зажгла перед образами лампадку. Тень её метнулась по углам, но не испугала. Здесь, в этом доме, построенном её дедом, никто не мог причинить ей зла. Дом помнил своих, и помнил силу, которая текла в крови Андреевых.       Легла она не сразу. Долго сидела у окна, смотрела на дорогу, на редкие огоньки соседских домов. Где-то за этими огнями, в ночи, в пыльной дороге, кто-то ехал. Новенький. Со шрамом и хитрыми глазами.       «Посмотрим», — повторила она про себя, и улыбнулась уголками губ.       Её улыбка в полутьме светилась — белые зубы на фоне смуглой кожи, зелёные глаза мерцали, как у кошки. Те, кто видел её в такой момент, крестились и шептали: «Ведьма». Но никто при ней этого не говорил. Потому что Ангелина Юрьевна, при всей своей доброте, умела быть страшной.