Часть 1
19 мая 2026 г., 19:10
Для начала некоторый дисклеймер:
1. Данная статья никоим образом не имеет отношения к поделиям ИИ, все попытки размышлений и структуризации — только мои собственные.
2. Я никогда не читала подобных размышлений ни о самом Меглине, ни о каком-либо ином герое авторства другого человека, опять же все размышления — мои собственные, никаких заимствований и плагиата, все возможные совпадения — чистая случайность.
3. Я не имею никаких познаний в области психиатрии и психических заболеваний, все нижеследующее — чистой воды обывательщина, графомань и рассуждансы.
4. В тексте будут встречаться отступления и перескакивания с одного на другое, да, порой я растекаюсь по древу мысью. Или мыслью.
5. Вряд ли для кого-то что-либо здесь может стать спойлером, но на всякий случай — их существование в тексте возможно. Я не знаю, в какой степени читатель знаком с сюжетом.
6. Речь будет идти преимущественно о первом сезоне, с некоторыми отсылками ко второму. Приму за основу, что глубинная основа личности Меглина во втором сезоне не претерпела существенных изменений по сравнению с первым, то есть, его нравственные ценности и жизненные установки остались практически прежними. Третий сезон для меня — это просто зомби-труп первого сезона, я его не смотрела и, после ознакомления с пересказом сюжета, предпочитаю его существование просто игнорировать (Самоубийство Есении — серьезно?! С учетом ее бэкграунда? Спасибо, унесите пудинг).
7. Некоторые моменты сюжета допускают двоякое толкование, в связи с чем я могу интерпретировать их в рамках рассуждений по своему усмотрению, другие зрители могут не согласиться с этим толкованием, но, опять же повторю — сюжет допускает варианты (В качестве отвлеченного примера, не имеющего отношения к этому тексту: правдиво ли ответила Есения на Сашин вопрос о ее девственности? Я склонна считать, что она лукавила, дав так понять, и на самом деле к началу сериала у нее имелся нормальный сексуальный опыт, достаточный, чтобы «не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами», как делала Аня, к примеру. Показанный после выпускного секс с Женей также не был у них первым, ну так, к слову).
8. Синдром поиска глубинного смысла и ловля несуществующей черной кошки? Возможно. Может, это просто запоздалая ностальгия по школьным сочинениям, и занавески просто так синие.
9. Корректировки каких-либо возможных неточностей сюжета, уточнения, дополнения, возражения приветствуются.
***
Ну так вот, к делу. Начинала я смотреть «Метод» от нечего делать, не имея никаких особых ожиданий — судя по аннотации, предполагался рядовой детективный сериал с ненавязчивым сюжетом и совершенно банальной любовной линией, восходящей куда-то к классическим архетипам. А чего, чем не «Джен Эйр» — мятущаяся юная дева становится подчиненной мрачного зрелого мужчины с таинственным прошлым и в итоге исцеляет его душу магией своей любви. Концептуальный современный ремейк в криминальном антураже. Ан нет. И герои, и их взаимоотношения оказались гораздо сложнее и интереснее, чем казалось на первый взгляд (Кто-то из критиков ругал пару Хабенский-Андреева за отсутствие химии между героями — ну-у-у не знаю, по мне, химия очень даже). Ну и Меглин оказался очень интересным для меня типом героя, о котором захотелось поразмышлять подробнее. Итак, Родион (то ли Викторович, то ли Николаевич — логика расхождения в отчестве мне так и не поддалась) Меглин — выходец из самой обычной бедной деревенской дисфункциональной семьи с отцом — жестоким абьюзером и алкоголиком, и любящей, но не способной его защитить матерью. Пережитая в возрасте 8 лет тяжелейшая душевная травма, основной причиной которой явилась гибель горячо любимой матери от его собственных рук, становится причиной серьезного слома его психики, нарушив способность испытывать эмоции, и всю дальнейшую его жизнь этот слом только подкрепляется и усугубляется. Происходит постоянная ретравматизация из-за его регулярного тесного контакта с убийцами, маньяками, изуродованными трупами жестоко убитых людей и из-за тех самых «интенсивных пиковых переживаний» в моменты, когда убивает он сам. Все вышеперечисленное повлияло на само его восприятие людей: на протяжении всего сюжета прослеживается его отстраненное восприятие человеческой телесности, отношение к телу, как просто к физической оболочке, некоему плотскому механизму, управляемому разумом/сущностью человека. Отсюда и предельно спокойное отношение к самым ужасным и кровавым подробностям мест убийств, отсутствие брезгливости или малейшего волнения (к примеру, когда он засовывает палец в рану девушки, убитой Таксистом, или совершенно бесстрастно наблюдает за разлетевшимися мозгами Субботника и Птахи). Отсюда его отношение и к собственному телу — столь же отстраненное и равнодушное. Его абсолютно не интересует физический комфорт — он спит в одежде и обуви, без одеяла; не интересует собственное физическое здоровье — он постоянно курит, в неумеренных количествах потребляет алкоголь в сочетании с тяжелыми препаратами, практически не ест — дома еды не имеет, изредка перебивается какой-нибудь сухой печениной на месте преступления (Единственный пример активного потребления им пищи в кадре — поглощение тонны свекольного салата в столовой университета (бедный, мне было искренне жаль его заранее)). Раны он предпочитает лечить поливанием водкой, не озаботившись даже их промыванием, к физической боли тоже относится равнодушно, да и вообще знает, что ему осталось недолго, и сам стремительно сокращает отведенный ему срок. Также характерна и его отстраненность к себе в эмоциональном и межличностном плане — нежелание выстраивать коммуникативные связи с окружающими и учитывать существующие социальные взаимодействия, полное равнодушие к вероятности выглядеть смешным, жалким или мерзким в глазах других (Нужно, чтобы его прилюдно отпинали и изваляли по земле, как алкаша-приставалу? Сделаем. Спать в полицейском отделении в проститутошном ошейнике? Да пожалуйста), а порой он и специально усиливает данный эффект. В сочетании с перечисленным часто идет создание внешней маски, скрывающей его истинное «я» — нарочитая театральность поведения, стремление к эпатажу и введению людей в заблуждение. В эту театральность он втягивает и Есению, примеряя на нее различные социальные личины — помощница, любовница, жена, дочь. (Также в качестве одного из методов работы со свидетелями/подозреваемыми использует метод ассоциации с ними: «да не стесняйтесь, мы сами такие», либо, в случае бесед с представителями старшего поколения, объединяет себя с ними по принципу «нонеча не то что давеча»). Хочется отметить, что Есения очень быстро настраивается на одну с ним волну и сначала просто позволяет, а затем и активно вовлекается, поддерживает его мистификации. Пиночет, например, с ее попустительства до конца продолжал называть ее Марусей, так и не узнав, что ее зовут иначе. Из упомянутого выше отношения Меглина к телесности проистекает и более интересный аспект — отношение к сексуальности. Сексуальность является прямым продолжением телесности, отсюда и распространение того же отношения и на нее. Меглин прекрасно понимает ее механизм и активно ей пользуется, но при этом относится к ней так же равнодушно и отстраненно, как и ко всей физиологичности человеческого существования в целом. После того, чему он становился свидетелем, обнаженная натура, сексуальные аспекты жизни не вызывают в нем смущения или неловкости (в качестве аналогии: после бала у Сатаны Азазелло уверяет смущающуюся Маргариту, что «видел не только обнаженных женщин, но и женщин с напрочь снятой кожей»). Для него инициирование действий сексуального характера — это провокация, инструмент, чтобы вызвать нужный ему отклик в реципиенте, он делает это совершенно расчетливо и хладнокровно, с пониманием и самого процесса, и последующего результата — его действия призваны либо произвести нужную реакцию в самом объекте приложения сил (заманивание Есении к себе на кровать или имитация изнасилования прохожей), либо использовать проявление сексуальности в качестве реквизита, чтобы донести какую-то идею до зрителя (трогание Есении за колено на полицейском брифинге, приглашение эксгибиционистки на лекцию, расстегивание худи на Есении, чтобы проверить интерес банкира, или демонстрация способа убийства ножом на обнаженной модели; при этом нужно отметить, что в данных случаях он обходится даже без визуального контакта со своим «реквизитом», его интересует исключительно производимый на аудиторию эффект). Такова холодная, даже черствая, рассудочная сторона его натуры. Но при этом нельзя не отметить, что эта темная сторона потрясающе сочетается с прямо противоположными чертами. Меглин может быть невероятно эмпатичным, сочувственным и даже нежным, и в основном эти чувства проявляются в отношении слабых или страдающих существ. Он любит животных, чего стоит его ласковое воркование с цирковым попугаем и желание позаботиться об осиротевшей зверюшке (к сожалению, дальнейшую судьбу попугая в сериале не раскрыли), или его огорчение, что пристрелили бойцовую собаку, обглодавшую лицо хозяину. Он с потрясающим состраданием и нежностью общается с раненой Таксистом женщиной, у него даже голос и манера говорить меняется, становится медленной и четкой, чтобы страдающая женщина лучше его слышала и понимала. Замученная тетка неопределенного возраста в этот момент для него «моя умница, сильная девочка», для него очень важно не просто любым путем получить от нее нужную информацию, но и вернуть ей душевное равновесие, дать уверенность в том, что она все сделала правильно и будет отомщена — он сам предлагает показать ей пойманного убийцу и неукоснительно выполняет обещание. Благодаря пониманию человеческой природы, он чувствует чужую душевную боль и, что самое важное, старается ее облегчить, помочь людям ее пережить — дает понять парню-спортсмену, что отец его любил, и просит простить отца, пытается вразумить мать готки-помощницы Дачника, благодаря чему они, возможно, смогут впоследствии наладить отношения, помогает обрести пожизненное успокоение в стенах психбольницы Павлу, убийце следовательницы. Есения впоследствие подтверждает это: «Не было никакого метода. Он просто старался быть внимательнее к людям». Меглин проявляет и еще одну, очень тронувшую меня черту — дань посмертного сострадания к жертвам, когда он, вынужденный потревожить тела убитой Грачом в подвале девочки и следовательницы Ларисы, мягко извиняется за беспокойство, называет их «милая». Хотя, казалось бы, это просто очередные трупы, оболочки, в которых нет больше, ни жизни, ни души, к чему им теперь нежность и извинения? Пусть для Меглина тело — лишь оболочка, но ценность жизни для него неоспорима. «Десять девочек, Гриша, десять. Зачем столько?» или «Это же дети… они же еще не успели… а ты их по подвалам». К проявлениям гуманизма, пусть и своеобразного, можно отнести и попытки Меглина научить людей уделять больше внимания своей безопасности так, как он умеет — через боль и страх. Он всего лишь оттаскал за ухо маленькую девочку, доверчиво берущую подарки у незнакомцев, припугнул, но быстро отпустил психологиню, а вот для прочувствовавшей весь ужас грядущего изнасилования женщины, и, через нее, ее семьи, урок оказался гораздо более тяжелым и страшным. Возможно, с ней он зашел так далеко, потому что почуял какую-то особую беззащитность, виктимность или беспечность этой конкретной девушки, и сильнее хотел уберечь ее, потому и напугал настолько (Он говорит про этот сонный городок: «Мне тут нравится. Им тоже», подразумевая хищников, которые могут охотиться здесь на таких вот беззащитных и беспечных). И Есению он часто натаскивает так же — через боль и страх, чувство слабости и беспомощности, заставляя ее учиться преодолевать их, и тем самым закаляя ее для будущей, самостоятельной жизни без него и дальнейшего служения их делу («Свои шишки набивать надо. Чужие не болят»). Во втором сезоне, потеряв память и личность, Меглин совершенно не утратил сострадательности. Он будто через призму своей душевной боли понимает и чувствует боль чужую. Как он, к примеру, мечется по крыше между вооруженной Есенией и снайпершей Катей. «Уедем, сейчас уедем, подожди, я договорюсь, не надо, «там» хуже» — Кате. «Прости, отпусти ее, отпусти» — Есении. Или как утешает рыдающую проститутку Ларису — заворачивает ее, как ребенка, в одеяло, гладит по голове. Теперь обратимся к отношениям Меглина и Есении. Но сначала пара слов про Ольгу. Для меня ответ на вопрос о природе чувств Меглина к Ольге однозначен — он любил ее не любовью мужчины к женщине, а как близкого человека, друга. Он сам прямо говорит об этом: «Я тоже был ее другом. Я любил ее». Но почему-то все слышат слово «любил» и не слышат слово «друг». Самое уникальное, что отличает пару Меглин-Есения от множества подобных пар из различных произведений, — это их совершенно особый уровень внесексуальной близости (сексуальный аспект в их отношениях носит глубоко вторичную роль). Казалось бы, мало ли было примеров напарников, которые становились так или иначе близкими людьми? Дружили, общались, братались, успешно работали сообща и решали поставленные перед ними задачи. Но в нашем случае это не дружба, не товарищество, не напарничество, их близость включает в себя совершенно гармоничное парное сосуществование в границах личного пространства друг друга и создание общего, единого личного пространства. Меглин впускает Есению в свое жилище, свое логово, наиболее уединенное место, являющееся отображением его личности (больше в его квартиру не допускается ни один персонаж (кроме Ольги в прошлом), даже его доверенное лицо — Глухой, появляется только в нижней прихожей, а Стеклов и вообще лишь возле крыльца. Есения, к слову, разделяет это отношение к неприкосновенности их жилища, и не пускает дальше крыльца ни Женю, ни отца), позволяет обосноваться на своей кровати — там, где он спит, а, значит, особенно уязвим (еще одна любопытная деталь — хотя он и живет один, а размеры кровати позволяют раскидываться как угодно, он всегда ложится с краю, будто по умолчанию оставляя пространство для нее), а чуть позже решается запустить даже глубже: позволяет ей увидеть следующую тайну — свою картотеку, тайну гораздо более серьезную, потому что в этом случае он доверяет ей жизни множества других людей, которых он опекает или контролирует, и за которых, как считает, несет ответственность. Очень знаков и примечателен первый серьезный шаг Есении в личное пространство Меглина — она, попросившись у него остаться, не проявляет какой-то суеты или сомнений, не спрашивает, где и как она будет ночевать, удобно ли это, не помешает ли она, то есть не совершает положенных социальных реверансов, возникающих при первой ночевке в чужом доме. Не пытается выставлять каких-то границ насчет приставаний, хотя приставания с его стороны уже были, и красивой, привыкшей к мужскому желанию девушке логично засомневаться: а не врал ли он в личных целях насчет повышения ее привлекательности для душителя. Она делится с ним личным моментом, тем, что у нее по сути нет места, которое можно считать домом, а потом не просто ложится спать на другом краю кровати — размеры позволяют комфортно разместиться на отдалении, а сворачивается вплотную и кладет голову ему на живот. Опять же поступок совершенно скандальный в свете предписанных социумом половых ролей — когда молодая и красивая девушка лезет в постель к подвыпившему мужчине и весьма двусмысленно устраивает голову в непосредственной близости к его паху, это трактуется как практически однозначный намек на желание сексуальных отношений. Но ею движет совершенно иное — всего лишь желание человеческого тепла и разделенной на двоих общности. И Меглин понимает ее совершенно правильно, и никак не реагирует, просто допуская ее в свое личное пространство. Во втором сезоне она вновь символично инициирует этот акт слияния личного пространства в серии про Лешего — ложится рядом, обнимая и вновь вспоминая ощущение их общности. Связь между ними продолжает укрепляться, Есения продолжает очень органично осваиваться в его личном пространстве, после ранения инициируя очередной тесный физический контакт. Меглин опять же не предпринимает никаких ответных действий, просто позволяя ей это. Уже начав испытывать к нему влечение, в момент душевных переживаний Есения пытается заглушить их с помощью испытанного метода — отвлечением на секс, и когда не выходит обычным путем, с Женей, обращается за помощью к Меглину. Не отвергая ее напрямую, он спокойно дает понять, что этого не произойдет, взамен, после некоторых размышлений, решая отвлечь ее по-другому — загрузить ее интеллект, подкинув новый кусочек пазла. Ну и заодно позволяет сблизиться с собой иначе, допускает еще на шаг, посвящая в тайну существования картотеки. Потом еще на шаг, символично подкрепляя ее право называть его дом своим путем передачи (а то и изготовления, что подразумевает бОльшую осознанность и протяженность во времени его решения) ей второго комплекта ключей. Есения так же символично добавляет в самую личную зону квартиры святой для нее образок-оберег. В процессе их тесного общения физическая красота Есении оставляет Меглина индифферентным, чего-то, хоть отдаленно похожего на комплименты, она удостаивается от него всего пару раз (после гибели Акробата и после схватки с Охотницей на моделей), и оба раза выглядит она не лучшим образом (но зато оба раза она выжила и научилась чему-то новому). Когда она принаряжается для похода в театр и трепетно ждет его реакции на свой вид, он даже не тратит время на ее разглядывание, почти сразу равнодушно замечает, что ей надо переодеться, а то будет неудобно бегать. Дарение девушке подарков и цветов также превращается в сущее издевательство — Меглин то впихивает ей первую попавшуюся книгу, то вручает розу и, дождавшись, пока она засияет улыбкой, добавляет: «заплатить надо будет» (еще одна забавная деталь его поведения: он постоянно и совершенно непринужденно раскручивает Есению платить за все подряд — от чашки кофе и сторублевого колечка до рытья могилы. Тут могу только отметить наличие этого поведения, но не истолковать его. Вряд ли дело в вульгарной банальщине подхода «она девушка богатая, с нее не убудет» или в его бедности: зарплата у него должна быть нормальная, а иных статей расхода, кроме алкоголя, сигарет (и бензина?) не наблюдается. Просто не носит с собой, как и телефон?) Ещё один довольно необычный момент — что Есения, опять же повторюсь, красивая и привыкшая к тому, что мужчины хотят и добиваются ее, девушка, сама всерьез увлекшись мужчиной, возможно, впервые, спокойно принимает отказ и более ни разу не пытается соблазнить Меглина, не пытается увлечь и очаровать какими-то уловками, просто принимает существующий статус кво, признает наличие собственных чувств и на этом закрывает вопрос. Это хорошо передано в серии, где Меглин оставляет ее в психбольнице — увидев утром героя своих жарких ночных грез, она говорит: «Ты хорошо устроился — шприц, морфин. Просто знай: я не позволю тебе умереть. Так что, поговорим о деле?», мгновенно переключаясь на деловой лад. Она, молчаливо любя и желая, хочет и требует от него лишь одного — чтобы он прекратил убивать себя. Постепенно, под влиянием Меглина, отступающего от предписанной социумом мужской сексуальной модели поведения, происходит и отход Есении от аналогичной женской модели. Наиболее ярко это проявляется в изменении ее отношения к собственной внешности. Она по примеру Меглина начинает носить один и тот же комплект одежды, переходит на подчеркнуто неженственный, полумилитаристский, наглухо закрытый стиль, перестает укладывать волосы и пользоваться косметикой. Меняется походка и манера держаться, она ходит уверенно и твердо (а раньше ступала на полуцыпочках в сапожках или кедиках), держа руки в карманах штанов. Также происходит и изменение ее поведения — появляется нарочитая прямота и откровенность, призванная окоротить собеседника (на вопрос «Династии», как она смогла попасть на стажировку к Меглину, она отвечает: «Я с ним сплю»), также появляется закрытая настороженность в общении с людьми по принципу «мы двое против всего мира»: при разговорах с отцом, Сашей, Женей она ограничивается односложными ответами, пресекает любые попытки расспросов и отделывается неопределенным «не понимаю, о чем ты», «нет, все нормально». Самый яркий пример подобных изменений — ее последний разговор с Женей в кафе: абсолютное отсутствие интереса к общению, неприятие физического контакта, полная закрытость, почти враждебность. Когда он зовет ее «перепихнуться по-быстренькому» и предлагает представить на его месте Меглина, она реагирует не так, как негласно ожидается от женщины при поступлении нежелательного предложения — когда полагается либо возмутиться, либо высмеять его. Она же остается совершенно бесстрастной и делает так, как он попросил, предоставляя ему дальнейшую свободу действий. И эти ледяная отстраненность и спокойное признание своих чувств к другому мгновенно отрезвляют Женю. С Меглиным же к концу первого сезона они гармонизируются и синхронизируются в высшей степени — когда они врываются в детский дом или когда нападают на конвой, они резонируют, превращаясь в идеально слаженный тандем, понимают друг друга без слов и прикрывают друг друга, компенсируя слабые стороны или промахи одного силой другого. Примечательно, что с ее «взрослением» она периодически начинает отступать от статуса ведомой и подчиненной в их паре и порой перехватывает на некоторое время руль. Например, когда Птаха просит два дня на завершение своей миссии, Меглин ему отказывает, но Есения жестким тоном велит: «Дай ему два дня», и тот молча подчиняется. Или по ее настоянию меняет способ кары для Головко и отдает его родителям убитых детей. Так же безропотно он подчиняется ее воле и в гораздо более важном вопросе. Именно по настоянию Есении он предпринимает попытку сохранить себе жизнь и начать крайне необходимое ему лечение. Заботится о ее душевном состоянии и в мелочах — чтобы она за него не волновалась, изображает, что принимает таблетки, и соглашается уехать с ней к морю, при этом прекрасно понимая несбыточность ее планов. Меглин защищает ее даже от отца, отстаивая перед ним ее независимость и способность самостоятельно принимать решения, а так же старается оградить ее от душевной боли и разочарования в отце, не рассказывая, какую роль тот сыграл в побеге Стрелка, и сколько невинной крови на руках Стеклова. Как отмечает Бергич, после создания союза с Есенией Меглин становится спокойнее, ослабляет то крайнее напряжение душевных и психических сил, в котором жил более двадцати лет. По моему мнению, это свидетельствует о том, что он действительно воспринимает ее теперь, как часть себя самого, отпускает себя рядом с ней и бессознательно опирается на нее, перекладывает на нее часть довлеющего над ним бремени. Вступление Меглина в сексуальную близость с Есенией (а это была полностью его инициатива, Есения уже ничего от него не ждала) происходит не потому, что он внезапно воспылал к ней любовной страстью, а скорее в качестве подтверждения и углубления существующей между ними связи, в качестве акта перехода на новую, еще более высшую ступень их метафизической близости в предчувствии скорого разрыва этой связи. При этом, ввиду его равнодушия к сексуальности, как таковой, он не способен испытывать и ревность, наличие или отсутствие физической верности ему Есении его не волнует, он совершенно искренне и без подоплек интересуется у нее, зачем она отвергает перспективного парня Женю (возможно, таким образом он проявляет заботу о ее будущем, зная, что ему самому осталось недолго, и Есении понадобится кто-то рядом, на кого можно опереться). Процесс их сближения к концу сезона ускоряется, быстро преодолевая несколько финальных ступеней. Следующей из них становится его просьба присутствовать при его смерти и убедиться, что она пройдет в соответствии с его волеизъявлением (хотя его первоначальным намерением, до ее появления, было затаиться и встретить смерть в одиночестве). В мировых религиях роль фигуры, сопровождающей уход из жизни, засвидетельствующей последний вздох, роль проводника в иной мир священна и сакральна, это роль священнослужителя, жреца, шамана. Меглин просит стать этим проводником Есению, с одной стороны подчеркивая их близость и уверенность в том, что она будет рядом и ей достанет душевных сил это выдержать, а с другой — символизируя этим ее роль его преемника. Его полная едкой иронии фраза «Вырастил смену! С легкой душой передаю факел из натруженных рук ветерана» в дальнейшем полностью сбывается: действительно вырастил, действительно передал. Наивысшей степенью их близости становится акт раскрытия Есении тайны смерти матери, и, в особенности, от чьих рук она погибла, это признание — его исповедь и покаяние перед приближающимся неизбежным финалом. Тут хочется упомянуть о ноже Меглина. Это практически мистический, сакральный артефакт, ставший альфой и омегой существования его личности. Нож, проливший кровь матери, становится исходной точкой, помогает той живущей на самой грани сущности Меглина родиться, словно скальпель хирурга при кесаревом сечении (Эпиграф к одной из серий как раз об этом: «Убийство — как роды. Я — отец и мать. Я открываю людям дверь в другой мир. Дарю новую жизнь». Только здесь убийца дарит новую жизнь не только другим, он помогает родиться самому себе). Нож красной нитью проходит через весь сюжет, собирая кровавую дань, становится воплощением косы смерти, серпа темного жнеца (у Есении, к слову, тоже появляется такой артефакт — простой заостренный карандаш, с помощью которого она вкусила первой крови и тем самым начала понимать свою истинную натуру). Этот нож финальным подношением Меглин отдает Есении как наследие, как символ передачи своей жизни в ее руки и признания ее права карать, если она сочтет нужным. И этот же нож наивысшим проявлением любви обрывает его жизнь, ставя последнюю точку. Круг замыкается. Но при этом уходит на новый спиральный виток в финале второго сезона, когда Меглин ритуально уничтожает свой сакральный артефакт и сам проливает свою кровь ради того, чтобы сохранить жизнь второй половине себя. И последний вопрос, любит ли Меглин Есению? В том самом классическом романтическом смысле, думаю, нет. Он просто не способен на такие чувства, не умеет. Вместо этого Есения просто становится его частью, половиной их общего пространства, общей сущности, их единого целого, которое, вопреки правилам математики, в результате оказывается больше, чем сумма отдельных слагаемых. И именно этот завораживающий процесс развития их странных, нездоровых, но таких прекрасных отношений снова и снова заставляет меня по окончанию финальной серии возвращаться к первой и опять нажимать «плей».
