Порождение Пепла

Над Хелгеном валил дым.  Дракон уже скрылся в низких облаках, но зарево так и не погасло — только из жёлтого стало грязно-багровым. Огонь пожирал сухую дранку, лизал смолёные брёвна частокола и крушил стропила. Жирная гарь ползла поверх речного тумана, оседала на губах, лезла в нос едкой вонью горящей просмолённой пеньки. Земля вздрагивала — гулко, с раскатистым треском рушилась угловая башня. Крики доносились отовсюду разом: высокие, захлёбывающиеся, и низкие, сорванные команды десятников, которых уже никто не слушал. Всё смешалось. Солдаты в имперской стали и мятежники в синих кафтанах топтались в грязи вперемешку, бросали щиты, пихали друг друга, налетали в дыму на обломки и лезли за частокол. Один, в обгоревшем плаще, волочил за шиворот раненого, второй — без шлема, с запёкшейся на виске кровью — сидел у опрокинутой телеги и трясущимися пальцами пытался застегнуть ремень пустых ножен. О казни забыли. Пленники, которые только что стояли перед плахой, быстро разбежались. Одни волочили за собой путы, другие камнями колотили друг друга по кандалам, сдирая кожу в кровь. Палач лежал ничком у самой колоды — секиру в суматохе кто-то уволок. Жрица, читавшая отходную, теперь пряталась под обозом и судорожно сжимала в пальцах амулет. Сквозь оглушительный звон и дым Гаэлл с трудом понимала, где находится. Она стояла на коленях в луже чужой крови, чувствуя, как жар пробирается сквозь доспех. В голове прояснялось медленно. В носу встал запах железа — кровь пропитала кирасу, засохла коркой на руках, лице. Вокруг кричали, каждый вдох болью отдавался в висках, но она всё равно пыталась подняться. Нужно было бежать — бежать отсюда немедля, пока не схватили и пока есть силы. Чья-то рука — грубая, сильная, — сгребла её за шиворот и отбросила в сторону. Гаэлл пролетела шага три и рухнула лицом в дорожную грязь, даже руки подставить не успела. Грохнуло так, что на пару секунд мир оглох. Там, у плахи, где она только что стояла, ещё одна башня переломилась надвое и осела, выдохнув облако каменной пыли. Мелкая щебёнка забарабанила по спине. Гаэлл закашлялась, выплёвывая пыль. В ушах стоял звон. Она попыталась встать на четвереньки, и тогда над ней нависла фигура в имперском доспехе, заслонив багровое небо. Шлема не было, лицо превратилось в серую маску из известковой крошки, и лишь по тёмной дорожке, сбегавшей от линии волос ко лбу, угадывалась кровь. Глаза смотрели без сочувствия, но и без тени угрозы, оценивали, жива ли. — Вставай, — сказал он, даже руки не подал. Голос глухой, будто из-под воды. — Ну, давай, шевелись! Она не сразу сообразила, что он говорит ей. Что вот этот — с имперской чеканкой на плечах — стоит над ней и чего-то ждёт. Имперец спас её. Имперец вытащил её из-под башни. Мысль не укладывалась. Гаэлл тряхнула головой, но странный морок в виде мужчины никуда не исчез. — Оглохла, что ли? — он нагнулся, ухватил её под руки, резко вздёрнул на ноги. — Дракон ещё над крепостью. Идти можешь? Гаэлл огляделась. Вокруг творилось безумие. Солдаты бежали, не разбирая дороги. Какой-то имперец врезался в неё плечом и даже не заметил. Один из Братьев Бури — Хьёрн, кажется, — пронёсся мимо, прижимая к груди раненую руку. Он даже не взглянул на неё. Никому не было дела. Гаэлл сглотнула — в горле встал ком. Отец. Где-то там, за серой завесой, среди опрокинутых телег, разбросанных мешков с фуражом и лошадиных туш, был отец. Она не знала, жив ли он, дышит ли, или лежит вниз лицом на той стороне площади, куда уже дотянулись языки пламени. Имперец всё ещё держал её за плечо, а когда понял, что сама она с места не сдвинется, перехватил за рукав и потащил — молча, деловито, как тянут застрявшую в грязи телегу. Гаэлл выдернула руку. — Я сама! — голос сорвался на хрип. Имперец вытер лоб тыльной стороной латной перчатки — кровь и известка размазались в грязную полосу — и скривился. То ли от боли, то ли от её упрямства. — Хоть ползком, хоть кувырком — мне плевать. Только двигайся. Они побежали. Не сговариваясь, даже не думая куда — просто прочь с площади, в первый же переулок, где крыши ещё не занялись. Имперец впереди — пригибался под балками, перемахивал через перевёрнутые бочки и доски с гвоздями. Гаэлл не отставала: ноги несли сами, голова за ними не поспевала. — Сюда! — он ухватил её за плечо и втолкнул в щель между домами, вжал спиной в камень. — Сиди тихо. Сверху, прямо над головой, грохнуло. Тень легла через весь переулок, от стены до стены. На самом краю крыши мелькнули когти. Гаэлл вжала голову в плечи, ожидая, что сейчас сверху обрушится пламя. Сейчас, — билась в висках мысль. Но пламени не было. Дракон прошёл дальше, цепляясь когтями в хрупкий скат. Пыль с крыши посыпалась Гаэлл на волосы. Она позволила себе короткий, рваный вдох, чувствуя, как ноги подкашиваются от облегчения. И в этот момент грохотнуло снова — восточная стена приняла удар. Дрогнула, обрушилась наружу и раскололась, выбросив каменную крошку и клубы известковой пыли. Кто-то закричал тонко, страшно. Гаэлл пыталась отдышаться — сердце колотилось где-то в глотке. Имперец рядом тоже хватал ртом воздух, но по сравнению с ней не выглядел напуганным. Он глянул на неё и вдруг спросил: — Ты же Ульфрикова дочь. Как звать? Она уставилась на него, пытаясь оценить подвох. — Тебе-то что? — Хочу знать имя того, кого спасаю. — Я не просила. — Но я всё равно спас. Имя-то назовёшь? Она смотрела на него и молчала. Он ждал. А когда понял, что не дождётся, пожал плечами и осторожно выглянул из-за угла. — Вроде улетел. Но это ненадолго. Нам к воротам надо. Держись рядом. Гаэлл промолчала. Когда он двинулся с места, она пошла за ним — не потому, что доверилась, а потому что деваться было некуда. Без этого имперца ей отсюда не выбраться. А мёртвая она ни Братьям, ни отцу не поможет. Ворота Хелгена были разбиты вдребезги. Обе створки сорвало с петель. Они лежали поперёк прохода, завалив путь, и пробираться наружу пришлось через них. За стеной дышалось легче. Дым ещё тянулся от пожарища, но ветер помаленьку сносил его к горам. Лес начинался сразу за крепостным валом — густой, в снегу. Видно, здесь люди бежали тоже, оставив десятки следов, проваливаясь по колено. Идти было тяжело даже неспеша, и Гаэлл быстро выдохлась. Ветер колол лицо, забираясь под ворот. Она пыталась согреться, утыкаясь носом в ладони, но пальцы промерзали тут же. Имперец сбавил шаг. Отдышался сам, потом обернулся к ней. — Меня зовут Хадвар. Гаэлл промолчала. — Нам нужно убраться подальше отсюда, — продолжил он. — Доберёмся до деревни, дальше пойдёшь своей дорогой. Он отдал ей плащ. Снял с себя и протянул ей — просто, без лишних слов. Гаэлл уставилась на красную ткань, на золотое шитьё. Имперский плащ. Если кто из Братьев увидит её в таком — решат, что продалась. Не возьмёт — околеет к утру. Выбор невелик. А выбирая между смертью и позором, Гаэлл предпочитала то, что казалось менее страшным. Она поколебалась ещё мгновение, потом молча закуталась в плащ. Они шли несколько часов. Гаэлл брела следом и смотрела имперцу в спину. Он шагал впереди и ни разу не обернулся — будто и не ждал удара. Это казалось странным. На его месте она бы к врагу спиной не поворачивалась. Либо он дурак, либо уверен, что она не нападёт. Либо попросту не считает её опасной. Последнее задевало больше всего. — Почему ты мне помогаешь? — наконец спросила она. Хадвар шагал, глядя под ноги, раздвигая плечом еловые ветки, и ответил не сразу. — Да потому что в общей беде врагов нет. Дочь мятежника ты или нет, когда дракон обрушивается на землю, какая к чёрту разница? Где-то далеко, в гуще леса, послышался вой. Хадвар замер на месте. Рука сама потянулась к мечу. Гаэлл долго смотрела на него, на эту странную тень на лице, на его напряжённые плечи, и вдруг поняла: он боится. Не осторожничает, не просчитывает — просто боится, до дрожи в коленях, точь-в-точь как она сама. Внутри что-то оборвалось. Это было неправильно. Враги не должны бояться, враги должны оставаться чудовищами. Без страха, без слабостей. Но вот он — стоит по колено в снегу, с побелевшими пальцами на рукояти, простой человек. — Волки. Они далеко. Не бойся, — сказал он, заметив её взгляд. — Я и не боюсь, — соврала Гаэлл. Он усмехнулся уголком губ — криво, устало. Плечи чуть опустились. — Хорошо.

***

Когда начало смеркаться, а мороз стал покусывать щёки, Хадвар объявил привал. Они нашли место под старой елью, разожгли костёр. Гаэлл сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Руки тряслись — она уже не понимала, от холода, от усталости или всё сразу. Спать хотелось до рези в глазах. Но она не могла. Не смела. Закроет глаза — он её свяжет. Или уйдёт. Или приведёт патруль. Она так боялась этого имперца, что становилось стыдно. Был бы здесь отец, он бы не смолчал: «ярл права на страх не имеет» — сказал бы он. Гаэлл вспомнила, как он смотрел на неё в последний раз, перед битвой у Чёрного Брода, где отряд угодил в засаду. «Сражайся до конца», — сказал он. Отец никогда не просил её выживать. Не думал о том, что она угодит под град стрел, или попадёт под руку мечнику. Всегда — сражаться. От этой мысли что-то в груди оборвалось. Гаэлл зажмурилась и заставила себя сидеть неподвижно, пока нос не перестало щипать. Хадвар разломил полоску вяленого мяса, протянул половину. Она взяла. Есть не хотелось, но Гаэлл заставила себя жевать. Еда — это сила. Если придётся бежать, ей понадобятся силы. — Мы идём в Айварстед? — спросила она. — В Ривервуд. Там живёт мой дядя, кузнец. Надёжный человек. Ривервуд. Деревня, где у каждого второго родня в легионе. Где она будет чужой и где её могут узнать. Если он ведёт её в ловушку, то лучшего места не придумать. Бежать там некуда. Гаэлл смотрела на Хадвара и прикидывала: сможет ли одолеть его, если что? Он выше, тяжелее, опытнее. В голенище сапога у неё был спрятан маленький нож — запасной клинок, который имперцы при обыске не заметили. Если он потеряет бдительность… — Ты можешь не верить мне, — сказал вдруг Хадвар, не глядя на неё. Сидел, ворошил веткой угли в костре. — Это нормально. Я бы на твоём месте тоже не верил. Гаэлл вздрогнула — словно мысли читал. — Я не собираюсь тебя сдавать, — продолжил он. — Я никогда не считал правильным казнить всех без разбора. Гаэлл глядела на него и никак не могла решить, верить или нет. Внутри так и свербило: даже не думай! Но в голосе у него проскальзывала такая неподдельная усталость, что сбивала весь настрой. Она отвернулась первой, чтобы не выдать себя, и молчала до самого вечера. Ночью она не спала. Сидела, закутавшись в плащ, глядела в темень за кругом костра и прикидывала, как далеко сможет убежать. Если в Ривервуде ловушка — у Гаэлл нет времени ждать. Надо было бежать, и непременно сейчас, пока они в лесу, пока можно затеряться. Пока спит имперец. Едва первые лучи солнца выступили из-за деревьев, Гаэлл решилась. Она поднялась бесшумно. Хадвар спал на спине, с таким умиротворением на лице, что оно казалось почти детским. Гаэлл застыла над ним, не дыша. Нож был в сапоге — один удар, и она свободна. Но она не могла. Не из-за его доброты, не из-за слов. Держало другое: был он врагом или не был, убить спящего — не выиграть в честном бою. Она пошла прочь. Сначала тихо, осторожно, чтобы снег не хрустел, потом быстрее, а потом и вовсе побежала. Ветки хлестали по лицу, ноги цеплялись за корни. Гаэлл бежала, не разбирая дороги. Лишь бы подальше. Она не заметила капкан. Стальные челюсти сомкнулись на ноге с лязгом. Боль была мгновенной, ослепительной. Гаэлл вскрикнула и рухнула в снег. Капкан был старым, ржавым, но держал крепко. Кровь текла по щиколотке. Она попыталась разжать челюсти — бесполезно. И тогда её накрыло — не страхом. Чем-то другим, от чего зажгло уши, сдавило горло. Попалась, как дура. Как зверь. Бежала, спасалась, а в итоге угодила в ловушку. Если сейчас придёт имперец, ей придётся просить о помощи. Снова. От одной только мысли сводило скулы. Шаги раздались быстро. Хадвар вылетел из-за деревьев — запыхавшийся, с мечом наголо. — Ты чего… — начал он и осёкся. Увидел. Опустился на колени, глянул на железо. — Медвежий. Не шевелись. Налёг на рычаги, нажал — лицо покраснело от натуги. Зубья разошлись с мерзким скрежетом. Гаэлл выдернула ногу и сразу отползла назад, подальше от него. Сидела в снегу, прижимала раненую ногу к груди и смотрела на имперца. Пальцы, вцепившиеся в сапог, побелели. Хадвар опустился на снег рядом, утёр рукавом лоб. — Зачем? — спросил он. — Ты знаешь зачем! — выплюнула Гаэлл. — Я не верю тебе. Ты имперец. Всё, что ты говоришь — ложь! Он долго, молча смотрел на неё. Потом заговорил, тихо, без злости: — Да хотел бы я тебя сдать — сдал бы ещё там, в Хелгене. Ты была безоружная, одна. Связал бы — и в лагерь ближайший. Или просто бросил бы подыхать. Или глотку бы перерезал. Но я же не сделал ничего. И не сделаю. Хватит уже. Он протянул руку, и Гаэлл уставилась на неё. Злость боролась с пониманием: он прав. У него была сотня возможностей предать — ни одной не воспользовался. Она осталась живой только благодаря ему. И несмотря на это, всё равно руку не приняла. Встала сама, цепляясь за дерево, пошатываясь. Боль в ноге острая, но терпимая. Достаточно, чтобы идти. — Дальше я сама, — сказала она. — Не дойдёшь. — Это не твоя забота. — До темноты ты не дотянешь. Волки, медведи, по всему лесу капканы. Это не гордость, это дурость. Гаэлл стиснула зубы. Опять был прав. Хадвар перевязал ей ногу полоской ткани, оторванной от плаща. По умелым движениям видно — не впервой. Закинул её руку себе на плечо, поддержал за талию, и так они пошли дальше. Гаэлл молчала. Она ненавидела его за правоту. За доброту. За то, что он лишал её права на чистую ненависть.

***

До Ривервуда добрались только к полудню. Гаэлл не спала вторую ночь. От усталости подкашивались ноги. Страха уже не было, осталось только холодное ожидание. Сейчас всё решится. Из-за поворота показалась деревня — маленькая, приткнувшаяся к скале, с редкими дымками над крышами. Со стороны она могла бы казаться уютным местом, но Гаэлл не было дела ни до живописного вида, ни до красивых плетёных изгородей. Она обшаривала глазами каждый дом, каждую тень у частокола, каждое тёмное окно. Засада могла прятаться где угодно — за поленницей, в проулке, за приоткрытой дверью. Но пока было тихо. Хадвар остановился, повернулся к ней и поправил плащ на плечах, убедился, что синей кирасы под ним не видно. Пальцы на мгновение задержались у ворота, почти коснувшись ключиц. Гаэлл дёрнулась, как от ожога. Он убрал руку, но поздно — внутри неё уже всколыхнулась волна злости на саму себя за этот глупый, предательский испуг. — Не бойся. Я обещал. — В этом и дело. Обещаешь ты слишком много. Он повёл её через деревню. На них смотрели. Женщина с коромыслом замерла у колодца, старик на лавке перестал строгать палку и поднял голову, щурясь на свет. Гаэлл чувствовала каждый взгляд и боролась с желанием просто провалиться под землю. Узнают? Нет, не должны. Но страх сидел внутри, холодный и липкий. Дом кузнеца стоял в самом центре деревни, прямо у реки — добротный, крепкий. Хадвар толкнул дверь и крикнул с порога: — Дядя Алвор! Внутри пахло калёным металлом, углём и пучками сухих трав под потолком. У очага — горшки, по стенам — клещи, молотки, железные заготовки. За столом, уставленным только что сготовленной едой, сидели двое. Кузнец — крупный, с седыми висками и руками в шрамах от ожогов — вскочил с места и сгрёб племянника в охапку прямо с порога. Женщина — видно, его жена, — медленно поднялась следом, всплеснула руками и чуть не заплакала. «Живой, живой», — причитала она, ощупывая плечи Хадвара. А потом Алвор посмотрел на Гаэлл. Она глаз не отвела. Старый солдат, это видно сразу — такие фальшь чуют за версту. Но он глядел на неё без подозрения. С пониманием. Тяжёлым, молчаливым. — Это мой друг, — сказал Хадвар, даже не запнувшись. — Выбрались из Хелгена вместе. Ей ночлег нужен и чистая одежда. И, если можно, не задавайте вопросов. Я всё расскажу утром. Алвор перевёл взгляд с племянника на Гаэлл и обратно. Потом кивнул: — Друг так друг. Постелем шкур на полу. И накормим. Но если твой друг задумает что-то дурное… — Не задумает, — перебил Хадвар. — Я ручаюсь. Алвор помолчал, потёр переносицу. Потом вдруг повернулся к Гаэлл и спросил: — Ты вообще говорить-то умеешь? Или мне так и придётся тебя «другом» звать? — Умею, — ответила она. — Меня зовут Гаэлл. Только говорить нам особо не о чем. — Человек дела, значит? Вот и ладно. Поладим. Женщина — она представилась как Сигрид, — подошла к ней. От неё пахло мукой, сухими травами и чем-то родным, домашним, что Гаэлл почти успела забыть за время бесчисленных военных походов. — Пойдём, девочка. Нагреем воды и подберём одежду. Ты вся дрожишь. В доме было тепло. Сигрид налила в бадью целый котёл и добавила какой-то настой. Гаэлл сидела и смотрела, как грязь и кровь растворяются в воде. Мысли крутились по кругу. Зачем они это делают? Чего хотят взамен? Никто не помогает просто так. Она знала это с детства. Даже отец помогал ей, только потому что растил воина, наследницу, продолжательницу дела. Но эти люди согласились дать стол и ночлег — не в хлеву, а под одной крышей в доме. Потому что Хадвар назвал её другом. Сигрид принесла чистую одежду. Рубаха, шерстяное платье. Синюю кирасу с медвежьей головой на нагруднике, молча, без вопросов, она спрятала в мешок и велела по утру бросить в речные пороги, себе же во благо. За ужином Гаэлл сидела за столом и смотрела в миску с похлёбкой. Пахло мясом и кореньями. Есть не хотелось, хотя желудок сводило от голода. Кусок просто не лез в рот. Она сидела здесь, трапезничала с имперцем и его семьей. А где-то там, за стенами Ривервуда, остались в бегах Братья и отец. — Ты не ешь, — заметила Сигрид, пододвигая ближе краюху хлеба. — Ем, — Гаэлл заставила себя поднять ложку. Проглотила одну. Другую. Не заметила, как миска опустела. Сигрид улыбнулась и положила ещё. После еды Гаэлл вызвалась помочь набрать воды и вышла к реке. На улице смеркалось. Небо над горами гасло, уступая место звёздам. Она набрала ведро, распрямилась и увидела женщину. Та стояла у соседнего дома и смотрела в упор. Лицо показалось знакомым. Что-то больно кольнуло под рёбрами. Раненая нога снова заныла. У реки было скользко от наледи на камнях. Женщина стояла, прижимая к груди пустую корзину, ветер трепал край её платка. — Я тебя знаю, — сказала она. — Ты — Гальбьорн. Имя резануло по ушам. Кроме отца, редко кто-то обращался к ней так. — Ты приходила к нам с Ралофом. Вы вместе воевали, — продолжила женщина. Сердце пропустило удар. Гердур. Сестра Ралофа. Её друга, с которым они росли вместе в стенах отцовского дворца. Который прикрывал её в первом бою. Которого она тоже оставила там, в Хелгене. — Ты знаешь, где он? — в голосе Гердур было столько надежды, что у Гаэлл перехватило горло. — Я видела, как вас везли. И слышала о драконе. Это правда? Дракон напал на крепость? Гаэлл смотрела на неё и пыталась подобрать слова. Пыталась придумать, как оправдаться, хотя оправдываться перед этой женщиной она не должна была. Там, в Хелгене, у неё и мысли не мелькнуло о Ралофе, только об отце. Теперь от этого становилось так стыдно, что Гаэлл не могла заставить себя посмотреть Гердур прямо в глаза. — Да, и это спасло всех нас. Ралоф… — собственный голос казался чужим. — Он был с нами, но в суматохе все разбежались. Я не знаю, жив ли он. Я ничего не знаю. Гердур опустила взгляд. Пальцы сжались у края корзины. — Ты с имперцем пришла. — Он спас мне жизнь. Если бы не он, я бы… — Ты бы что? — оборвала Гердур. — Имперец спас тебе жизнь. А мой брат, возможно, лежит где-то на пепелище. И тебе всё равно. Ты ещё смеешь называть себя дочерью Маркартского Медведя. — Мне не всё равно! — голос Гаэлл сорвался. — Я пытаюсь выжить! Я должна выжить, чтобы помочь им! Скажи, если знаешь другой способ, как мне добраться домой или найти хоть кого-то! Гердур не ответила. Смотрела под ноги. Наконец, покачала головой и ушла. Снег скрипел под её шагами, и этот звук ещё долго стоял в ушах. Гаэлл осталась у реки. Смотрела на чёрную воду — оттуда глядело бледное, осунувшееся лицо, с глубокими тёмными кругами у глаз.

***

Утром Гаэлл решила: в Ривервуде оставаться нельзя. Слишком много глаз. Гердур не донесёт, но осадок останется. Она будет следить, и тут не поздоровится уже семье Хадвара. Нужно идти в Вайтран — местный ярл до сих пор успешно сидел на двух стульях, в открытую не поддерживая ни Империю, ни Братьев Бури. Он, возможно, знает что-то об отце. Там она получит хоть какие-то ответы. Утро встретило её петушиным криком и скрипом соседской двери. Гаэлл оделась, оглядела временный приют в последний раз. Сигрид хлопотала у очага, собирая припасы в дорогу: завернула в тряпицу кусок хлеба и сыра и дала небольшой, туго забитый кисет. — Не вздумай отказаться. Здесь сушёный можжевельник для раны, трутница и пяток септимов, — сказала она. — Алвор для тебя и кинжал нашёл. Но раз уж ты говоришь, что при оружии… Что ж, надеюсь, оно тебя не подведёт. Гаэлл кивнула. Долго смотрела на неё, прежде чем принять подарок. Она хотела сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Вместо этого с языка сорвалось: — Ты напоминаешь мне мать. Сигрид улыбнулась. Она проводила Гаэлл до околицы. Утро выдалось морозным, от дыхания шёл пар. Они остановились за мостом у распутья. В земле отпечатались свежие следы — ещё засветло отправился в путь Хадвар. Куда он направлялся сейчас, Гаэлл не знала, и ни к чему им было знать друг о друге. — Надеюсь, ты доберёшься домой, — сказала на прощание Сигрид.

***

Тропа то подводила к реке — вода бежала по камням, ледяная, — то опять уводила в лес, под самое подножье горы, где из осыпей торчали замёрзшие корни. Местами дорога сужалась в щель между валунами, местами пропадала вовсе — только глинистый склон, размытый до грязи. Лес молчал, но тишина стояла такая, что давила на уши, и от каждого шороха хотелось бежать сломя ноги. Гаэлл шла одна впервые в жизни. Не с отцом, не с отрядом. Одна — и это было страшнее, чем когда пришлось идти бок о бок с имперцем. В тенях то и дело мерещились силуэты. Казалось, вот-вот кто-то выскочит из самой чащи и набросится на неё — в Скайриме были твари страшнее медведей и шайки разбойников. Гаэлл никогда не встречала их прежде, надеялась, что и не встретит. И Боги ей сегодня благоволили. Когда ноги налились свинцом, когда каждый шаг давался едва-едва и уже было всё равно где, куда и как — лишь бы лечь, — Гаэлл наконец увидела город. Вайтран стоял на холме, опоясанный серой крепостной стеной. За стенами угадывались крыши, а над ними, на самой верхушке холма, возвышался дворец ярла — Драконий Предел. У ворот, несмотря на поздний час, толпился народ. Крестьяне с пустыми телегами возвращались с рынка, погоняя усталых лошадей. Торговец коврами, обмотанный тюками, отчаянно торговался со стражником, не желавшим пропускать его без досмотра. Трое мальчишек играли в салочки, визжали, путаясь под ногами у взрослых. Стражник в засаленном дублете поверх кольчуги лениво скользнул взглядом по Гаэлл, задержался на её заплечном мешке и, не обнаружив ничего интересного, махнул рукой — проходи. Улицы Вайтрана, мощёные крупным булыжником, вились вверх по склону холма, с двух сторон стиснутые приземистыми домами с просевшими крышами. Где-то гремела кузница. На углу старуха, с красными, обветренными руками, торговала вяленой рыбой, разложенной прямо на рогоже. Запах этой рыбы мешался с ароматом печёного лука, плывущим от приоткрытой двери трактира. Вывеска — потускневший от времени рог изобилия, с коряво выведенным названием «Пьяный охотник», — покачивалась на скрипучих петлях. Гаэлл толкнула дверь. Внутри было накурено, пахло пивом, едой. Стражники играли в кости за широким столом и переругивались. В углу купец спорил с трактирщиком. У очага, на грубо сколоченном помосте, бард — молодой, белобрысый, с наглым лицом, — бренчал на лютне и пел. Гаэлл села за свободный стол, достала свёрток с едой, прислушалась, и вдруг ощутила, как наливаются жаром щёки. Бард пел частушку — похабную, о некоей торговке-Бирте и о том, что она вытворяет с покупателями в тёмных проулках. Стражники гоготали. Кто-то стучал кружками в ритм. Кто-то подпевал. Когда частушка закончилась, ему рукоплескали. Бард пошёл между столами, собирая монеты и отпуская шутки, наигранно раскланиваясь публике. Проходя мимо полной, краснощёкой женщины, сидевшей в углу, он вдруг нагнулся и шлёпнул её по заду. Звук вышел громким. На мгновение в трактире повисла тишина. Женщина ахнула, лицо залилось краской ещё пуще. — А что? — бард развёл руками. — Я ж по-дружески! Ты, Бирта, не серчай, я тебя в песне прославил! Теперь в округе каждый к тебе ходить будет! Торговка сжала губы, в глазах встали слёзы. Она втянула голову в плечи, и тихонько поднялась из-за стола, чтобы уйти. Стражники заржали. Трактирщик даже не обернулся, продолжая вполголоса спорить с купцом. Гаэлл смотрела. Она не собиралась вмешиваться, это не её дело, не её проблемы. Но тело отозвалось раньше. Пальцы сжались в кулак сами, до боли в костяшках. К горлу подкатила ярость — Гаэлл слишком хорошо помнила лагерь Братьев Бури. Солдат, которые хлопали её по заднице, когда ей было пятнадцать, и смеялись. «Чего ты злишься, медвежонок? Мы ж любя». Она поднялась. Три шага через зал. Бард обернулся, всё ещё ухмыляясь. Её кулак врезался ему в челюсть — чисто, жёстко, как учил отец. Бард отлетел на соседний стол. Кружки посыпались с грохотом, пиво разлилось по полу. Кто-то вскрикнул. Стражники за дальним столом расхохотались снова, но смех тут же оборвался, когда один из них понял, кого именно она ударила. Гаэлл стояла над бардом, тяжело дыша. Кулак горел. Менестрель смотрел на неё снизу вверх с выражением искреннего, детского недоумения — брови вздёрнуты, рот приоткрыт. За что его били, он явно не понял. — Ты!.. — выдохнул он, держась за челюсть. — Сделаешь так ещё раз, — сказала она тихо. — И я надену тебе лютню на голову. Трактирщик уже спешил к ним, вытирая руки о передник. Крупный, краснолицый, с бычьей шеей и руками, способными разнимать драки пострашнее. — Вон! — рявкнул он. — Оба — вон отсюда! В моём заведении драк не будет! — Но он… — Мне плевать, кто начал! Пошли вон! Она задержала на нём взгляд. В глазах трактирщика читалась не угроза — усталость. Гаэлл, распалённая, собиравшаяся высказать всё, что думает об этой дыре, вовремя прикусила язык. Очередные проблемы не были нужны никому из них. Медленно выдохнув, Гаэлл развернулась и пошла к двери. Уже на пороге заметила краем глаза человека за дальним столом: высокого, широкоплечего. Он не смеялся вместе со всеми, не отводил взгляд. Просто смотрел — спокойно, оценивающе, без тени удивления. Так смотрят не на случайную драку. Так смотрят на того, кто оправдывает ожидания. Только вот сам он не вступился, ни за Гаэлл, ни за эту безвинную женщину. На улице мороз охладил лицо и злость отступила. Гаэлл села на лавку у стены, уперевшись локтями в колени. Костяшки на правой руке саднили, она машинально потёрла их большим пальцем и поморщилась. В грязном искусстве уличных драк она уступала многим, но с бардом повезло — храбр он был только на словах. Дверь скрипнула. Вышла Бирта, кутаясь в шерстяную накидку. — Спасибо тебе, — сказала она негромко. — Никто никогда не заступался за меня. Все привыкли уже… Гаэлл кивнула. — Если я могу чем-то отплатить… — Не надо. Я просто знаю, каково это. Бирта сняла со своих плеч тёплый плащ и набросила на спину Гаэлл. — Тогда носи. Это подарок, — упрямо отрезала она. — Твоя одежда в такие морозы совсем не годится. Она ушла. Гаэлл осталась сидеть, закутавшись в накидку поплотнее. Мысли путались. Отец. Ралоф. Хадвар. Заварушка в трактире. Завтра к ярлу. Что ему сказать, чтобы не прогнали с порога? «Я дочь Ульфрика Буревестника, отправьте меня домой»? Жалко. Дверь скрипнула снова. Высокий человек вышел на улицу и остановился, глядя на неё. Тот самый, из-за дальнего стола. В лунном свете она разглядела его лицо — резкое, с тяжёлой челюстью и светлыми, почти серыми глазами. Моложе неё, но взгляд старше. Воин — это читалось сразу: по тому, как он двигался, как держал плечи. Он посмотрел на её руки, на плащ на плечах, на мешок с едой, в спешке прихваченный со стола перед тем, как она ушла. — Хороший удар, — сказал он. — Сразу видно — учили. И учили добротно. Гаэлл не ответила, но он ответа и не ждал. Просто задержал на ней взгляд — дольше, чем требовалось простому прохожему, словно запоминал, — и ушёл в темноту.