Порождение Пепла

За те дни, что Гаэлл провела в Вайтране, дожидаясь, пока Балгруф соберёт обещанное, ярл заметно сдал. Он сидел на троне, подавшись вперёд, тёр переносицу, а под глазами у него залегли тени, каких она не помнила по их первой встрече. То ли беженцы вымотали его просьбами, то ли вести о драконах шли одна за другой, то ли всё разом. — Ты сдержала слово, — произнёс Балгруф. — Теперь я своё сдержу. Конь во дворе, осёдлан, снаряжён. Можешь отправляться. — Спасибо, — ответила Гаэлл. Она вышла, и ярл, к её удивлению, вышел следом — проводить. Гнедой стоял у крыльца, привязанный к коновязи. Гаэлл провела ладонью по крепкой шее, проверила подпругу, заглянула в перемётные сумки. Припасы на месте. Балгруф не обманул. — Спасибо, господин, — повторила она, глядя на ярла. Тот коротко кивнул. Сказал: «Доберёшься — дай знать». И, не дожидаясь ответа, вернулся в замок. У Гаэлл же оставалось последнее дело — попрощаться. До Виндхельма путь неблизкий, и когда она вернётся — неизвестно, и вполне может быть, что не вернётся вообще. Хенрик и Вилкас были одними из немногих, с кем она прошла через настоящий бой, бросать их, не сказав ни слова, казалось неправильным. Даже для неё. Дорога к Йоррваскру шла через рыночную площадь. В этот час здесь всегда было людно, но за последние дни к городу подбиралось всё больше беженцев. Гаэлл насчитала не меньше дюжины — мужчины, женщины, пара детей, закутанных в тряпьё, все в саже. Одна из женщин — совсем молодая, с младенцем на руках — сидела прямо на земле, привалившись спиной к прилавку, и смотрела перед собой. На ящике посреди толпы возвышался старик с багровым, вздувшимся пузырями ожогом на лице, и что-то вещал, срывая голос. На пересохших губах пузырилась слюна. — Он спикировал с гор, — рассказывал он, и толпа росла, внимая. — Прямо на нашу ферму. Тень накрыла — и всё. Мы даже не поняли, что случилось, как от дома-то и следа не осталось. Моя жена… Она даже выйти не успела, будь оно всё проклято! Кто-то из зевак охнул. Кто-то сплюнул и выругался. Молодой парень с мечом у пояса, видно, из городского ополчения, подался вперёд и спросил: «Куда он полетел?» Старик махнул дрожащей рукой на запад, в сторону гор. — К перевалу. Но он вернётся. Помяните моё слово, это теперь их земля! Гаэлл прошла мимо, не замедляя шага, но уловила каждое слово, и от каждого этого слова чувствовала, как странная тяжесть оседает в ногах. Она знала, каково это — смотреть в небо и ждать, что оттуда обрушится пламя. Знала, каково это — потерять всё за несколько мгновений. Она поправила перевязь меча и пошла дальше, оставляя за спиной гомон и чужое горе. В главном зале Йоррваскра оказалось пусто, если не считать пары молодых Соратников, чистивших оружие у очага. Вилкаса не было — уехал по заданию, как ей сказали, и когда вернётся, никто не знал. Зато Хенрик оказался на месте. Сидел в углу, сгорбившись с кружкой эля, но, завидев Гаэлл, вскочил так резко, что скамья едва не опрокинулась, и просиял: — Ты! Я-то думал ты уже уехала, забыла про меня! — Уезжаю завтра, — слабо улыбнулась Гаэлл. — Решила зайти. — Вот это правильно! Пошли, выпьем, чтоб в дороге всё гладко было. Он вывел её на задний двор, где под старым дубом стояла грубо сколоченная скамья. Дело шло к полудню, осеннее солнце с каждым днём всё слабее грело, так что Хенрик захватил овечье руно, которое заботливо набросил на плечи Гаэлл поверх плаща. Взял он с собой ещё и бутыль — причудливой, пузатой формы, — и по тому, как бережно он её нёс, сразу было понятно: пойло дорогое. Откупорив пробку с глухим хлопком, он дал Гаэлл сделать первый глоток. — Трофей, — горделиво пояснил он. — С прошлого задания. Имперский караван, представляешь? Я там был… ну, скажем так, на подхвате. — На подхвате, да? — Ладно, я там чуть не помер, — признался он, сдувшись. — Но бутылку спас. Это главное. Пробуй, красное вино из Чейдинхола. Гаэлл фыркнула и поднесла бутылку горлышком к носу. Пахло весьма и весьма: терпким дубом, ягодами и едва уловимым, горьким дымком. Гаэлл не была ценителем — у нордов в ходу были менее изысканные и куда более крепкие напитки, — но вино ей понравилось. — Ну, что скажешь? — В голову бьёт — уже хорошо. Хенрик заулыбался и устроился рядом на скамье. Некоторое время они молчали, передавая бутылку друг другу, а потом Хенрик снова заговорил, глядя в сторону выцветшего горизонта. — Ты, пока тут сидела, много чего пропустила, — сказал он, и в голосе его прорезалась несвойственная ему серьёзность. — В Солитьюде, говорят, имперцы совет собирают. К чему — никто не знает. — А мне-то что до имперцев? — Гаэлл невольно стиснула пальцы на горлышке крепче, делая ещё один глоток. — Ты ведь из Братьев Бури. Я видел объявление, с наградой за твою голову, которое ещё Дельфина на дороге подобрала, — осторожно ответил Хенрик, медленно подбирая слова. — Не подумай, мне до войны всё равно, но ты ж мой друг. Ну и, в общем-то… бумажку эту я у Дельфины выкрал. Так, на всякий. Гаэлл тихо выдохнула. Ничего не ответила, только сделала ещё один большой глоток. Дельфина, всё же, была права: слишком много людей начинают узнавать её в лицо. Нужно было что-то придумать. Хенрик забрал у неё бутылку и тоже отхлебнул. Вытер рот рукавом и сказал уже тише: — Война вроде поутихла, а мира нет. Ярлы грызутся между собой, имперцы где-то там ждут момента… И тут ещё драконы вернулись. Как будто кто-то проклял эту землю. Гаэлл молчала. Она смотрела на старый дуб, на небо над горами и думала о том, что Хенрик прав — мира действительно не было. Был только короткий промежуток, передышка, которая затем снова оборачивалась войной. Гаэлл родилась в период войны, в не же и повзрослела. Она не помнила, видела ли хоть раз отца в простой рубахе и без меча под рукой, чтобы он хоть раз вернулся домой не с военного похода. — А ты? — спросил Хенрик, поворачиваясь к ней. — Что ты будешь делать, когда вернёшься в Виндхельм? — Если мой ярл жив, значит, война продолжится, и мне придётся встать в строй. Хенрик кивнул. В этот момент дверь Йоррваскра отворилась, и на задний двор вышла женщина. Высокая, широкоплечая, в лёгком доспехе из тёмной кожи, с волосами, заплетёнными в тугую косу. Хенрик, заметив её, сразу притих. Гаэлл тоже подобралась, чувствуя исходящую от этой женщины собранную, привычную к делу силу. — Что чужачка делает на территории Йоррваскра? — спросила она. Голос был ровным, без угрозы, но с той интонацией, которая подразумевает, что отвечать придётся. Гаэлл поднялась со скамьи, тут же собираясь уходить. Проблемы наживать было ни к чему. Но женщина вдруг улыбнулась — и её лицо, до того казавшееся твёрдым, как камень, неожиданно смягчилось. — Я не прогоняю. Просто спросила. Меня зовут Эйла. А ты, стало быть, та самая девчонка, что ходила с Хенриком и Вилкасом в курган? — Та самая, — ответила Гаэлл, медленно опускаясь обратно на место. — Хенрик рассказывал, — Эйла усмехнулась, сверкнув глазами. — Говорил, ты дралась с драуграми так, будто всю жизнь только этим и занималась. — Это он преувеличивает. — Вряд ли. Он вообще врать не умеет. Хенрик, который всё это время молча буравил взглядом бутылку в руках, вдруг поднял голову и выдавил: — Гаэлл меня спасла. В зале, когда драугр меня у стены закрыл. Я уже думал — всё, конец. А она так ловко его оприходовала… — он осёкся и махнул рукой. — Если бы не она, я бы… — Я не спасала, — перебила Гаэлл. — Я только подсобила, с остальным ты и сам сладил. Эйла перевела взгляд с Хенрика на Гаэлл и обратно. Лицо её на мгновение стало серьёзным, и она кивнула — медленно, раздумчиво. — Говорят, храбрость — это не тогда, когда не боишься, — сказала она. — Это когда боишься, но всё равно идёшь. Ты, похоже, из таких. Гаэлл не нашлась с ответом. Эйла ещё раз улыбнулась, но уходить не стала. Вместо этого хлопнула ладонью по верхнему плечу лука, закреплённому у себя на поясе. — Пробовала когда-нибудь? — спросила она. — Пробовала. Без особых успехов. — Тогда давай проверим. Три выстрела. Кто проиграет — ставит выпивку. Гаэлл хотела отказаться. Она не любила соревноваться, не любила кому-то проигрывать — потому что проиграть она могла, а права на это не имела. Но отказывать Эйле, проявившей гостеприимство и не погнавшей с порога, казалось ещё более неприемлемым. — Ладно, — сказала она. — Три выстрела. Хенрик оживился, подскочил со скамьи и вызвался судить. Мишенью служил старый деревянный щит, прибитый к столбу в дальнем конце двора — весь в щербинах и следах прежних тренировок. Эйла выстрелила первой: три стрелы легли кучно, ровно в центр. Гаэлл смотрела на её движения: никакого напряжения. Так стреляет опытный лучник, выступить против которого не было и шанса. Эйла протянула ей лук. Гаэлл, заведомо зная, что проиграет, взяла его, тихо вздохнула и натянула тетиву. Пальцы дрогнули. Она выстрелила — и стрела ушла выше щита, воткнувшись в столб. Хенрик кашлянул, пытаясь скрыть смешок, и Эйла тут же, от души, хлопнула его ладонью по затылку. Вторая стрела легла в щит, но всё равно в стороне от центра. Третья — и вовсе в землю, в двух шагах от цели. Гаэлл опустила лук и безрадостно хмыкнула: — Не мне равняться с мастером. — Ну, что же делать, будем пить тогда, — с усмешкой сказала Эйла. — В «Гарцующую кобылу»?

***

«Гарцующая кобыла» выглядела на порядок лучше трактира, в который Гаэлл занесло по прибытию в Вайтран. Тихо, мирно, никаких похабных песен и сомнительных лиц. Заняв стол у очага, Гаэлл отсчитала десяток септимов и заказала здоровый кувшин пряной медовухи, под одобрительным взглядом Хенрика. Несмотря на самое рьяное желание пить, скосило его быстрее всех, а третья чарка уже вовсе не лезла. — Что, глаза шире рта? — беззлобно подтрунивала Гаэлл. — Да это вино всё, — сетовал Хенрик, подперев щёку. — Я ж с самого утра пью. Разговор пошёл о пустяках. О том, как Эйла впервые взяла в руки лук: ей было девять, и она чуть не подстрелила соседского козла. О том, как Хенрик пытался прибрать к рукам меч Вилкаса, потому что свой ему не давали в кузне. Гаэлл отпивала по глотку, слушала и редко кивала. Она всё ещё была настороже — привычка, от которой не избавиться, — но напряжение понемногу отпускало. — Может, и о себе расскажешь? Куда путь держишь? — спросила Эйла, покручивая чарку в пальцах. — В Виндхельм. Домой. Эйла ничего не сказала, только кивнула. Она не стала допытываться, и Гаэлл была ей за это благодарна. Только после этого разговор иссяк как-то сам собой. Некоторое время они сидели молча. Потом Эйла поднялась из-за стола и сказала, что ей пора возвращаться. Хенрик остался сидеть рядом, кувшин уже давно опустел стараниями Гаэлл. Он явно хотел что-то сказать, но никак не решался и всё время отводил взгляд. Пока Гаэлл, наконец, не выдержала: — Ну? А он вдруг взял её за запястье и сунул ей что-то в руку. Жест вышел неловким, смущённым. — Это… в общем, на удачу, — пробормотал он, глядя в сторону. Гаэлл разжала пальцы. На ладони лежал маленький деревянный амулет — грубо вырезанный, с нацарапанным на нём символом, который она не узнала. Верёвка была старой, потёртой, завязанной кривым узлом. — Я его сам сделал, — признался Хенрик. — Глупость, конечно, но… возьми. Вдруг поможет. Гаэлл смотрела на амулет. Она не верила в такие вещи. Слишком много видела, чтобы верить в чудеса, амулеты и заговоры на благо. Но сейчас, глядя на смущённое лицо Хенрика, она не нашла в себе сил отказаться. Гаэлл сунула амулет в карман. — Спасибо, — сказала она. — Да не за что. Ты это… возвращайся. — Постараюсь. Она кивнула и вышла в двери, в промозглую свежесть улицы. Пора было возвращаться во дворец, собирать дорожную сумку и отправляться в дорогу. Улицы Вайтрана, по которым она шла обратно, были всё так же полны народу, но внутри Драконьего Предела творилась небывалая суета. Гвардейцы бежали к выходу, на ходу застёгивая доспехи и поправляя перевязи. Кто-то уронил шлем, и он покатился по каменному полу. Кто-то выкрикивал приказы, и сквозь шум прорывалось только одно слово — «дракон». Оно билось под сводами, отражалось от стен, ввинчивалось в уши каждому, кто ещё мог слышать. Гаэлл остановилась у стены, пропуская бегущих. Дракон. Опять. Мысль казалась далёкой, почти чужой, но вместе с тем в груди вдруг разлился холод — не тот бодрящий холод опасности, что заставляет воина хвататься за оружие, а вязкий, липкий холод равнодушия, смешанного с застарелой усталостью. Хватит. С неё довольно. Плевать на этого дракона, плевать на город. Она здесь чужая. Она выполнила уговор и теперь свободна. Конь ждал у ворот. Дорога на Виндхельм была открыта. Гаэлл пробралась в скромные покои, которые ей выделили на время, сложила в сумку свои нехитрые пожитки. Свиток с картой, кошель с монетами, запасной нож… Каждая вещь ложилась в сумку со скупой, почти механической точностью, словно этот ритуал помогал ей вернуть контроль над собственными чувствами. Затянув ремни, Гаэлл перевела дух. В висках стучало. Она резким движением перекинула сумку через плечо и двинулась к лестнице быстрым, почти бегущим шагом. Ни оглянуться, ни замешкаться. Только вперёд, к воротам, к коню, к дороге. — Стоять. Голос прозвучал за спиной — резкий. Гаэлл обернулась. Перед ней стояла женщина в доспехе — хускарл ярла, та самая, что всегда была рядом с троном Балгруфа. Данмер — тёмная эльфийка, — её порода угадывалась безошибочно: кожа синевато-чёрная, и острые кончики ушей, торчащие из-под волос. Глаза прищуренные. Рука лежала на рукояти меча. — Куда собралась? — Уезжаю по делу. Гаэлл подобралась, так же прищурила взгляд в ответ, невольно полностью скопировала её позу. Воспитанная в реалиях и догмах того, кто на дух не переносит иные расы, она ненавидела данмеров в той же степени, что их ненавидел отец. Потому что так положено. — Ты норд. Норды не бегут от боя. Ты пойдёшь с нами, — коротко распорядилась хускарл. — Сбежишь сейчас — забудь о милости, дарованной ярлом. Пойдёшь в Виндхельм пешком, если голова на плечах останется. Гаэлл смотрела на неё. Кто-то пробежал мимо, едва не задев плечом, но она не двинулась. Возражать было бесполезно. Она не на своей земле, где могла бы просто приказать ей уйти с глаз долой или казнить. И эта женщина ей вовсе не собиралась уступать. — Двигай, — только и приказала она, подталкивая в спину.

***

Отряд выдвинулся сразу — Айрилет, так коротко представилась хускарл ярла, не дала им и минуты на раздумья. Гаэлл шла в заднем ряду. Ей сунули в руки меч и щит — тяжёлый, из грубого дерева, обитый железом по краю. Она приняла их молча, но не собиралась пускать в ход. Она собиралась выжить. И злилась — на Айрилет, что затащила её сюда, на себя, что не успела ускользнуть раньше, пока суматоха во дворце набирала силу, на дракона, который снова встал между ней и домом. Воины вокруг тихо переговаривались. Кто-то молился — она слышала обрывки молитв Талосу, — кто-то матерился сквозь зубы. Гаэлл смотрела на их лица: молодые, старые, испуганные, злые. Один из магов — юнец, с обожжёнными пальцами — шагал чуть впереди. Он всё время поправлял капюшон. Его губы шевелились, и Гаэлл, прислушавшись, разобрала слова: «Первый раз на дракона. Дома расскажу — не поверят». Он повторял это снова и снова. Гаэлл слышала его и думала: «Дома. Дома». Она тоже хотела домой. Но вместо этого шла к башне, с которой, возможно, не вернётся. Сперва они шли через город — мимо захлопнутых ставней и перепуганных лиц, выглядывавших из окон. Потом — через поле, за которым впереди показалась башня. Она стояла на отшибе, у самой кромки леса — старая, полуразрушенная, заброшенная. Камни осыпались, деревянные перекрытия прогнили, и только верхняя площадка ещё держалась — на ней и сидел дракон. Он был огромен. Меньше того, что атаковал Хелген, но всё равно — размах крыльев казался внушительным. Чешуя зеленовато-бурая. Хвост, усаженный костяными шипами, свешивался вниз и лениво покачивался. Он заметил отряд, но не шевелился — просто сидел и смотрел. Как будто наблюдал, гадая что предпримут эти жалкие букашки против его силы. Айрилет подняла руку, и воины остановились. — Лучники — влево, к деревьям, — скомандовала она сухо. — Маги — за линию щитов. Остальные — полукругом. Держать строй. Не ломаться. Кто побежит — убью раньше дракона. Гаэлл стояла в заднем ряду. Щит оттягивал руку — она не привыкла к такому весу. В кармане, под плащом, лежал амулет Хенрика. Она сунула туда свободную руку, нащупала грубое дерево и потёртую верёвку. Достала его. Сжала в кулаке. Не из суеверия. Просто чтобы чувствовать хоть что-то, кроме страха. Дракон взревел. Земля дрогнула. А потом он спикировал вниз. Пламя ударило в линию щитов. Кто-то закричал — пронзительно, страшно, и крик тут же захлебнулся. Лучники пустили стрелы — те отскакивали от чешуи. Один из магов вскинул руки, и с его ладоней сорвался ледяной шип, ударивший дракона в бок. Тот зашипел, развернулся, хлестнул хвостом. Двоих гвардейцев сбило с ног. Один из них уже не поднялся. Гаэлл прижалась к стене башни, уворачиваясь от пламени. Она не пыталась атаковать. Она смотрела. Смотрела, как дракон двигается, как его грудь раздувается перед новым выбросом пламени. Смотрела, как Эйла, которая тоже пришла на бой, выкрикивала что-то неразборчивое, бросаясь вперёд. Смотрела, как Хенрик, прикрывая отступающего лучника, принял на щит удар хвоста, упал наземь, и тут же встал — шатаясь, но встал. А потом дракон схватил одного из гвардейцев, совсем молодого. Гаэлл видела его лицо за миг до того, как челюсти сомкнулись на торсе: в расширенных зрачках плескался ужас такой чистоты, что скручивало живот. Крик оборвался мгновенно, сменившись влажным, мерзким хрустом — звуком, от которого её качнуло, будто от удара под дых. Дракон мотнул головой, и что-то тёмное, бесформенное полетело вниз, шлёпнулось на камень неподалёку. Гаэлл уставилась на это «что-то» пустым взглядом, в котором мысль ещё не успела возникнуть. А потом до неё дошло. Горло перехватило судорогой. Она резко отвернулась, упёрлась ладонью в стену, и её вывернуло — мучительно, до спазма в желудке, до жёлчи на губах. Собственное тело вдруг стало чужим и предательски слабым. Она вытерла рот рукавом и, преодолевая дрожь в коленях, снова заставила себя поднять глаза. Зачем? Она сама не знала. Ей было страшно. Так страшно, как не было даже в Хелгене. Там всё случилось слишком быстро. Здесь она видела каждую деталь. Айрилет что-то кричала, слов было не разобрать. Лучники били без остановки. Второй маг — тот самый, молодой, что шёл перед ней в строю — швырнул в дракона сгусток пламени. Тот впитался в чешую, не причинив вреда. Дракон развернулся к нему, открыл пасть. Маг успел вскинуть руки, но барьер лопнул, и он исчез в столбе огня. — Бейте в глаз! — рявкнула Эйла. — Цельтесь в глаз! Она натянула тетиву и выстрелила. Стрела вонзилась дракону в глаз. Звук вышел влажный, чавкающий, и Гаэлл на миг показалось, что она слышит, как лопается глазное яблоко. Хлынула кровь. Дракон замотал головой, хлестнул хвостом, сбив с ног почти весь ряд щитов. Гвардейцев смело, как щепки, — люди покатились по камням, роняя оружие. — В шею! В основания крыльев! Там мягче! И тогда лучники ударили все разом. Стрелы летели со всех сторон. И теперь они не отскакивали. Они вонзались в шею, в крылья, в мягкую плоть под челюстью. Кто-то из гвардейцев бросился вперёд и вонзил копьё в грудь дракона. Наконечник ушёл глубоко, по самое древко. Дракон вздрогнул всем телом, словно в судороге, и рухнул. Из пасти вырвался последний, затухающий рёв. Жалобный. Сиплый. Тишина наступила полная. Дракон лежал, и пар поднимался от его туши, а кровь растекалась по камням, шипя и пузырясь. Гаэлл опустила щит. Руки дрожали. А затем что-то изменилось. Из оскаленной пасти, из пробитого глаза, из-под чешуи вырвался свет — золотисто-белый, струящийся, словно живое пламя, но без жара. Он потёк по воздуху, собираясь в ослепительный, гудящий поток, и этот поток устремился прямо к ней. Гаэлл попятилась, выставив перед собой щит, будто он мог защитить. Хотела бежать — тело словно приросло к месту. Свет настиг её. Хлынул сквозь кожу, сквозь мышцы, заполняя лёгкие, сердце, каждый закоулок тела. Желудок сжался ледяным комом, грудь распёрло изнутри. Дышать стало невозможно. Гаэлл судорожно хватала ртом воздух, но вместо него в горло вливался этот свет. В ушах зазвенело. Перед глазами заплясали тёмные круги. Ноги подкосились. Гаэлл сползла по стене, чувствуя спиной каждый шершавый камень, и тяжело рухнула в землю. Внутри всё ещё полыхало чужое, незваное. Она крепко зажмурилась, пытаясь понять, что с ней происходит. И не могла. Гвардейцы стояли, опустив оружие. Айрилет, поднявшаяся на ноги, смотрела на Гаэлл, со странной смесью изумления и ужаса в глазах. Эйла замерла с мечом в руке. Хенрик сидел на выжженой земле, раскрыв рот. — Что это было? — спросил кто-то. — Она… поглотила его душу? — прошептал другой. — Тихо! — рявкнула Айрилет. И тогда в наступившей тишине с гор донёсся голос. Гулкий, низкий, как раскат далёкого грома. Он прокатился по долине, и земля, казалось, отозвалась лёгкой дрожью под ногами. — Довакин… Слово проникло в кровь, в кости, в самую душу. Гаэлл не знала этот язык, но вдруг поняла смысл с пугающей, нечеловеческой ясностью. Её звали. Её звали, а она сидела рядом с мёртвым драконом, в окружении потрясённых воинов, сжимая в кулаке амулет, и думала только о том, что конь всё ещё ждал у ворот.