Cold as ice

      Прошло полгода. Полгода с того дня, как они встретились в парке и Сынмин сказал: «Я хочу попробовать доверять тебе». Полгода с того дня, как Минхо впервые за долгое время почувствовал, что дышит. Они не стали парой в ту же секунду. Это было бы слишком просто, слишком неправильно. Они стали учиться быть рядом. Сначала просто видеться. В библиотеке, в кафе, на скамейке у старого корпуса. Минхо приходил каждый день, даже если Сынмин молчал. Он садился напротив, открывал учебник и ждал. Не требовал разговоров, не лез с объятиями, он просто был. И Сынмин привыкал. Сначала он не смотрел на Минхо. Потом начал поглядывать исподтишка, потом задерживать взгляд на пару секунд дольше, потом кивать, когда тот входил в комнату. Маленькие шаги. Миллиметр за миллиметром. Но каждый из них был победой. — Ты сегодня рано, — заметил Сынмин как-то утром, когда Минхо появился у его дверей в восемь утра. — У меня отменили пару. — И ты пришёл ко мне. — А куда ещё мне идти? Сынмин посмотрел на него долгим взглядом. В глазах не лёд, что-то тёплое, но осторожное, как костёр, который только разжигают. — Заходи, — сказал он. — Я как раз завтракал. Они сидели на кухне — маленькой, тесной, но уютной. Сынмин налил гостю чай. Зелёный, без сахара, как он любил. Минхо смотрел, как Сынмин режет хлеб, как его пальцы ловко управляются с ножом, как он поправляет чёлку, упавшую на глаза. — Ты смотришь, — сказал Сынмин, не оборачиваясь. — Ты тоже на меня смотришь. — Я здесь живу. — И я здесь живу. В смысле — бываю. Сынмин усмехнулся, коротко, но тепло. Он поставил перед Минхо тарелку с тостами и сел напротив. — Спасибо, — сказал Минхо. — За тосты? — За то, что ты есть. Сынмин замер. Он не привык к таким словам. Не привык, чтобы их говорили просто так, без причины. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю. — Но это хорошо. Они завтракали молча. Не потому, что им не о чем было говорить, а потому, что тишина перестала быть неловкой. Она стала уютной. Тогда Минхо понял, что влюбился. Не так, как в первый раз. Тогда это было ослепление, одержимость, желание обладать. Теперь это было что-то другое. Глубокое, тёплое, настоящее. Он понял, что готов ждать. Сколько угодно.

***

Второй месяц стал сложнее. Сынмин начал открываться. Он рассказывал о детстве. О том, как играл на пианино, как мама учила его читать ноты, как отец гордился его успехами. Он говорил о том, как всё рухнуло, как он голодал в старшей школе, как мама улыбалась сквозь слёзы, чтобы он не боялся и как она умерла. Минхо слушал. Не перебивал, не давал советов. Просто слушал. — Ты не убегаешь, — заметил Сынмин однажды вечером. Они сидели на крыше его общежития. Сынмин любил смотреть на город сверху. Огни мерцали внизу, как рассыпанные звёзды. — Я не убегу, — ответил Минхо. — Никогда. — Даже когда я говорю про трудные времена? — Особенно когда ты говоришь про них. Это важно для тебя, значит, это важно и для меня. Сынмин повернул голову и посмотрел на него. В глазах блестели огни города и что-то ещё. Что-то, что Сынмин пытался спрятать за маской спокойствия. — Ты не такой, как я думал, — сказал он. — Какой? — Я думал, ты просто эгоист. Что тебе нужны только деньги и власть. А ты просто человек, который ошибся. — Я не просто ошибся, — сказал Минхо. — Я сделал больно. Тебе. Не кому-то, а именно тебе, Сынмо. — Да. — Сынмин снова посмотрел на город. — Сделал. Но ты пришёл, и теперь исправляешь. Ты здесь. — Я здесь. — Этого достаточно. Минхо не знал, что ответить. Он просто сидел рядом с Сынмином на холодной крыше, смотрел на огни и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не триумф, просто благодарность за то, что ему дали шанс. — Сынмо, — сказал он. — М? — Можно я подержу тебя за руку? Сынмин долго смотрел на него. Потом медленно протянул руку — недоверчиво, как зверёк, который не знает, что ему протягивают — ловушку или спасение. Минхо взял его ладонь в свою, переплёл пальцы, прижался большим пальцем к костяшкам, нежно, почти благоговейно. — Холодно, — сказал Сынмин. — Я согрею. — Не сомневаюсь. Они сидели так до полуночи. Говорили о всякой ерунде — о музыке, о фильмах, о том, какое небо бывает в сентябре. Ничего важного, но это было важно. Потому что они были вместе.

***

Третий месяц они провели в маленьком кафе у парка. Это стало их традицией — каждую субботу сидеть в углу, пить горячие напитки и смотреть, как за окном проходит жизнь. Иногда они молчали, иногда спорили о музыке. Бывало Сынмин показывал Минхо новые мелодии, которые сочинял, и Минхо слушал, закрыв глаза. — Это ты сочинил? — спросил он однажды. — Да. — Это про что? Сынмин задумался. — Про того, кто вернулся, — сказал он. — Про того, кого я уже не ждал. Минхо открыл глаза. — Я вернулся, — сказал он. — Я знаю. — И я не уйду. — Знаю, — повторил Сынмин. — Я тебе верю. Минхо почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не от боли, от счастья. От того, что он слышит эти слова, от того, что они — правда. — Можно тебя обнять? — спросил он. Сынмин кивнул. Парень обнял его — крепко, но осторожно, как будто держал в руках что-то бесценное. Сынмин уткнулся носом в его плечо и закрыл глаза. — Я люблю тебя, — прошептал Минхо. — Я знаю, — ответил Сынмин. И, помедлив, добавил: — Я тебя тоже. Они сидели в углу маленького кафе, обнявшись, и за окном шла своя жизнь. Люди спешили по делам, машины сигналили. А у них было только это мгновение. И оно было вечным.

***

Четвёртый месяц принёс испытания. Сынмин иногда просыпался по ночам от кошмаров. В них он снова стоял в особняке семьи Ли, слушал, как его унижают, и смотрел, как Минхо молчит. В этих снах он снова чувствовал, как лёд заполняет его изнутри. Как он умирает заживо. Однажды он позвонил Минхо в три часа ночи. — Ты спишь? — Нет, — соврал Минхо. — Я знаю, что спишь. — Неважно. Что случилось? Сынмин молчал. В трубке было слышно только его дыхание. Прерывистое, неспокойное. — Я не могу уснуть, — наконец сказал он. — Мне приснился тот вечер. Минхо замолчал. — Я приеду, — сказал он. — Не надо, мы можем просто поговорить. — Я приеду. И он приехал через двадцать минут — растрепанный, в одной куртке на футболку, с красными от недосыпа глазами. Сынмин открыл дверь и просто стоял, глядя на него. — Ты правда приехал, — сказал он. — Я всегда приеду. Парень шагнул вперёд и уткнулся лицом в его грудь. Минхо обнял его, гладя по спине, по плечам, по волосам. — Я здесь, — шептал он. — Я знаю, — ответил Сынмин. — Я знаю. Просто иногда… это возвращается. — Я буду рядом. Каждый раз. Они сидели на кухне до утра. Пили чай — зелёный, без сахара. Сынмин молчал, но его молчание не было ледяным. Оно было уставшим, уязвимым. — Прости, — сказал он наконец. — Я не должен был тебя будить. — Ты никогда не должен извиняться за то, что тебе плохо. — Но я не хочу быть обузой. — Ты не обуза. Ты мой Сынмо. Сынмин поднял на него глаза. В них читались усталость, страх, но и что-то ещё. Тёплое, доверчивое. — Ты не уйдёшь? — спросил он. — Я больше никогда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Сынмин кивнул. И впервые за долгое время уснул спокойно, с чувством, что он в безопасности. Минхо сидел рядом и смотрел на него. На его спокойное лицо, на сомкнутые ресницы, на чуть приоткрытые губы. «Я буду любить тебя всю жизнь, — подумал он. — И ещё дольше».

***

Пятый месяц был самым тёплым. Они начали жить вместе — неофициально, но почти постоянно. Сынмин перевёз свои вещи в квартиру Минхо — ту самую, где когда-то лежал больной и где Сынмин впервые сказал ему «спасибо». Теперь это место стало их общим домом. — Ты снова оставил носки на батарее, — заметил Сынмин однажды утром. — Они сохнут. — Они сохнут уже третьи сутки. — Они ещё мокрые. — Минхо, они сухие. Ты просто ленишься их убрать. Минхо улыбнулся, той улыбкой, которая появилась у него только после того, как Сынмин вошёл в его жизнь. — Ты знаешь, что ты единственный человек, который может меня пилить, и мне это нравится? — Я не пилю, я забочусь. — Это одно и то же. — Нет, это разные вещи. — Для меня одно. Сынмин закатил глаза, но не мог сдержать улыбки. Он прошёл на кухню и поставил чайник. — Сегодня суббота, — сказал он. — И что? — Мы идём в то кафе. — Снова? — Это традиция. Минхо подошёл к нему со спины и обнял. Сынмин замер на секунду, потом расслабился и прислонился к его груди. — Хорошо, — сказал Минхо. — Идём. — Ты должен перестать меня обнимать, когда я готовлю. — Не могу. — Почему? — Потому что ты тёплый и пахнешь мёдом. — Я не пахну мёдом. — Пахнешь. Для меня — пахнешь. Сынмин усмехнулся и продолжил резать хлеб, не вырываясь из объятий. Минхо стоял за его спиной, вдыхал запах его волос и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. — Ты знаешь, — сказал он, — я никогда не думал, что буду счастлив просто так. — Как, просто так? — Ну, без причины. Ты стоишь у плиты, я тебя обнимаю, и мне ничего больше не нужно. Сынмин повернул голову и посмотрел на него через плечо. — Мне тоже, — сказал он. — Ничего не нужно. Они пошли в кафе. Сидели в углу, пили кофе, смотрели протекающую за окном жизнь. Им не нужно было говорить о важном. Они просто были рядом. И это было главное.

***

Шестой месяц. Минхо сидел за пианино. Старом, расстроенном, которое Сынмин привёз из общаги. Пальцы неуверенно нажимали на клавиши, извлекая нестройные звуки. — Ты не умеешь играть, — заметил Сынмин. — Я учусь. — Ты учишься уже три недели. — И я уже могу сыграть две ноты подряд. Сынмин засмеялся — звонко, искренне. Минхо смотрел на него и не мог отвести взгляд. — Что? — спросил Сынмин. — Ничего. Ты улыбаешься, делай это почаще, тебе идёт. — Я всегда улыбаюсь. — Нет. Раньше нет, а теперь да. Сынмин подошёл к пианино и сел рядом. Так близко, что их плечи соприкасались. — Хочешь, я научу тебя играть? — спросил он. — Правда? — Правда. Только обещай, что не будешь фальшивить. — Я всегда фальшивлю. — Знаю. Поэтому я рядом чтобы поправлять. Он положил руки поверх рук Минхо и начал водить его пальцами по клавишам. Минхо чувствовал тепло, исходящее от Сынмина, его дыхание на своей щеке, его голос, шепчущий: «Вот так… медленнее… не торопись…» Они играли вместе. Простую мелодию, которую Сынмин сочинил после выписки из больницы. Мелодию, которая называлась «Тёплый лёд». Когда они закончили, Сынмин убрал руки. — Ну как? — спросил он. — Я не запомнил ни одной ноты, — признался Минхо. — Почему? — Потому что я смотрел на тебя. Сынмин покраснел. Он часто краснел от слов Минхо в последнее время. — Ты невозможен, — сказал он. — Я знаю. — Но я люблю тебя таким. — Я тоже тебя люблю. Они сидели у пианино, и вечерний свет падал на их лица. В комнате было тихо, тепло, уютно. Где-то за окном шумели деревья. Где-то в мире шла жизнь — суетливая, громкая, чужая. Но здесь, в этой маленькой комнате, было только их спокойствие. — Минхо, — сказал Сынмин. — М? — Я простил тебя. Минхо замер. — Что? — Я простил, — повторил парень. — Не потому, что забыл. И не потому, что боль прошла. А потому, что я выбрал тебя. И потому, что ты доказал. Каждый день, каждым шагом, ты доказал, что ты достоин. Минхо смотрел на него, и внутри что-то разрывалось. Не от боли. От счастья. — Я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Ничего не говори. Просто будь рядом. — Я всегда буду рядом. Они обнялись. Крепко, до хруста в костях. И это объятие было теплее любых слов.