Внимание! Тишина в эфире!

Кевин влетел в квартиру Миньярдов с такой силой, что дверь грохнула о стену, а стоящая на полке в прихожей фарфоровая статуэтка жалобно звякнула, но чудом устояла на месте. Он даже не поздоровался и не снял обувь — просто прошлёпал грязными кроссовками по чистому полу, оставляя мокрые следы от луж, которые ещё вчера покрывали асфальт, и рухнул на первый попавшийся стул на кухне. Он был зол — нет, не просто зол, а охвачен той самой яростной и глухой злобой, которая копится внутри долгими неделями, а потом вырывается наружу горячей, обжигающей волной, сметающей всё на своём пути. Но внутри этой ярости копошилось что-то ещё, какое-то мерзкое, липкое чувство, которое он хотел похоронить в глубине души, ведь Кевин не умел признавать ошибки — это было выше его сил. — Ну что, — спросил Ники, развалившись на диване с банкой колы в руке и безуспешно пытаясь изобразить на лице беззаботность, хотя его пальцы заметно подрагивали, а глаза бегали по сторонам, будто искали пути к отступлению, — папа поругал? Кевин бросил на него такой взгляд, полный ледяного презрения и усталой, выжженной злости, что Ники мгновенно сдулся, выпрямился и поставил банку на журнальный столик, даже не сделав последнего глотка, и теперь тёмно-коричневая жидкость медленно остывала в алюминиевой банке, покрываясь мелкими капельками конденсата. — Он всё знает, — сказал Кевин. — Про исключение из чата, про чёрный список, про то, что мы его заблокировали. Всё абсолютно. Аарон, который сидел на диване с медицинским журналом в руках, оторвался от чтения, хотя листал его без всякого интереса уже минут двадцать, и поднял голову, откладывая глянцевые страницы в сторону. Эндрю, устроившийся в углу на старом кожаном кресле слегка повернул голову в сторону брата, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. Эллисон и Рене, сидевшие на полу у дивана, прижавшись плечами друг к другу, переглянулись — в глазах первой зажглось тревожное, почти болезненное любопытство, а в глазах второй поселилась тихая, безмолвная грусть, будто она уже знала, чем закончится этот разговор, ещё до того, как он начался. — И что он сказал? — спросила Эллисон, и её голос прозвучал тише, чем обычно, без привычной яркой, почти вызывающей насмешки. — Что мы поступили как дети, — Кевин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, не приносящей ни капли облегчения. — Что не имели права исключать его без его согласия, что мы не боги и не судьи, чтобы решать, кто достоин быть в команде, а кто нет. И что Нил… что он считает его сыном. Настоящим. В комнате повисла такая густая, почти осязаемая тишина, что стало слышно, как за окном ветер гоняет по асфальту сухие листья, как где-то в соседней квартире тихо играет радио, передавая старые песни, и как в трубах отопления медленно переливается горячая вода. Ники перестал дышать и замер с открытым ртом, Эллисон прижала ладонь к губам, словно пыталась удержать внутри рвущиеся наружу слова, а Рене опустила голову, сжимая в пальцах крестик, который никогда не снимала, и её губы беззвучно шевелились, творя короткую, привычную молитву. — Он не твой брат, — сказал Аарон, откладывая журнал на журнальный столик, поверх старой газеты и пульта от телевизора. Его голос звучал ровно, почти безразлично, но в уголках губ затаилась лёгкая, едва заметная насмешка, та самая, которая появлялась всякий раз, когда он хотел уколоть побольнее. — Не по крови. И никогда им не станет, сколько бы твой отец ни пытался сделать вид, что это не так. — Я знаю, — Кевин сжал челюсть так сильно, что на скулах заходили жёлтые, тугие желваки, а зубы скрипнули от напряжения. — Но для него это не имеет значения. Для отца кровь — не главное. Главное — кто остаётся рядом, когда становится по-настоящему тяжело. — Значит, он хочет, чтобы мы его простили? — спросил Аарон, и в его тоне проскользнуло что-то холодное, почти циничное, будто он заранее знал ответ и собирался его высмеять. — За то, что он годами врал нам, водил за нос и творил всякую дичь? — Он не врал, — тихо сказала Рене, поднимая голову и сжимая крестик в ладони так, что металл впился в кожу, оставляя красные полосы. — Он просто не рассказывал правду, потому что боялся. Потому что мы сами дали ему понять, что люди, притворяющиеся экстрасенсами, —больная тема для нас. Он защищал своего друга. Это разные вещи — ложь и умолчание. — Какая разница? — Аарон пожал плечами, и этот жест был таким небрежным, таким пренебрежительным, что Рене опустила глаза, не в силах смотреть на него. — Результат один: мы ничего о нём не знали, а он знал о нас всё. И использовал это, когда ему было удобно. Кевин замолчал, уставившись в одну точку на стене, где висела старая фотография Миньярдов — ещё до того, как их мать умерла, до того, как их разлучили, до того, как мир стал таким сложным и запутанным. Аарон был прав — какая в самом деле разница между ложью и умолчанием, когда боль от предательства ощущается одинаково? Нил скрывал от них то, что его друг так называемый экстрасенс, который помогал на поисках, рисковал их жизнями, отключал рацию, бежал в лес без приказа, нарушая все мыслимые и немыслимые протоколы безопасности. И всё это — с единственной целью найти пропавших, вытащить их живыми из темноты, из холода, из лап смерти, которая всегда поджидает за углом. Но разве это могло служить оправданием для тех, кто остался в неведении? Кевин провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует тяжёлая, давящая усталость, накопившаяся за несколько бессонных ночей. Он и так почти не спал с тех пор, как они решили наказать своего сокомандника, так ещё и отец рассказал ему правду о прошлом Нила — о лесе, о мёртвой матери, о десятилетнем мальчике, который прятался среди корней старого дерева и смотрел на звёзды, уже не надеясь, что кто-то придёт. Перед глазами всё время стояло лицо отца, когда тот говорил о Ниле, словно рассказывал о сыне, которого он выбрал сам, не по крови, а по велению сердца. — Он хочет, чтобы я позвонил ему, — сказал Кевин, глядя в потолок, на котором медленно расплывались тени от уличных фонарей, пробивающиеся сквозь тонкие занавески. — И лично извинился. — Ты? — Ники поперхнулся колой, закашлялся, прижимая ко рту кулак, и вытер губы тыльной стороной ладони, оставляя на коже липкий сладкий след. — Ты будешь извиняться? Да это историческое событие! Я должен записать это на диктофон, продать в интернет и заработать целое состояние. — Заткнись, Ники, — устало сказал Кевин, и в его голосе не было привычной злости — только глухая, выматывающая усталость, которая делает человека безразличным ко всему, что его окружает. — Я обещал отцу, что позвоню. И я позвоню, потому что держу слово. Но не потому что я считаю, что мы были неправы. Я позвоню потому что он попросил, а я не умею отказывать отцу. — Он тебя не заставит, — подал голос Эндрю из своего угла, не поворачивая головы, продолжая смотреть в окно на мокрый асфальт и редких прохожих, которые кутались в куртки и шарфы, спасаясь от промозглого ноябрьского ветра. Голос его был ровным, почти скучающим, но в нём чувствовалось что-то тяжёлое, как предгрозовой воздух перед летней бурей. — Ты сам решил, когда согласился. — Он приказал, — Кевин повернулся к нему, и в его глазах мелькнула растерянность, которую он тут же спрятал за привычной маской злости и высокомерия. — У меня не было выбора, и ты это знаешь. Эндрю пожал плечами и отвернулся к окну, за которым ветер продолжал гонять по лужам жёлтые листья, срывая их с мокрого асфальта и бросая в серое, низкое небо. — Тогда звони, — сказал Аарон, откидываясь на спинку дивана и складывая руки на груди в ожидании представления. — Но я хочу слышать, что ты скажешь. Каждое слово. — Мы все хотим, — тихо добавила Эллисон. Кевин посмотрел на них, медленно обводя взглядом каждого. В их глазах не было торжества, злорадства или удовлетворения — только напряжение, смешанное с неуверенностью, и какая-то странная, почти детская надежда, что всё ещё можно исправить, что слова могут вернуть то, что было потеряно. Даже Аарон, всегда стоявший на стороне правил и порядка, выглядел так, будто до конца не понимал, правильно ли они поступили, исключив Нила из единственного места, которое тот называл домом. Кевин достал телефон, разблокировал его дрожащими пальцами, которые никак не могли попасть по нужным цифрам, и нашёл контакт — номер Нила, сохранённый без имени, просто набор цифр, потому что он удалил его из записной книжки в порыве злости, но так и не смог заставить себя стереть из памяти. — Включи громкую, — шепнул Ники, подаваясь вперёд всем телом, его лицо побледнело и вытянулось, как у человека, который смотрит на приближающуюся катастрофу и не может отвести взгляд. Кевин нажал на кнопку вызова и положил телефон на стол, ровно посередине, чтобы все могли слышать. Гудки тянулись бесконечно долго — один, второй, третий, четвёртый, и с каждым новым звуком напряжение в комнате росло, как снежный ком, катящийся с горы и набирающий скорость, неся с собой лавину. — Алло? — ответил голос, но это был не Нил. Голос был низким, чуть хрипловатым, с лёгкой усталостью в обертонах, будто его обладатель не спал уже очень долго, и с ярким акцентом — мягким, певучим, французским, который невозможно было спутать ни с чем другим. Кевин замер, и его дыхание перехватило где-то в горле. Эллисон зажала рот обеими ладонями, пытаясь подавить рвущийся наружу вскрик. Ники выронил банку с колой, и она с глухим, звенящим стуком упала на ковёр, расплескивая тёмно-коричневую жидкость на светлую ткань, оставляя на ней некрасивые, въедливые пятна, но никто даже не посмотрел в ту сторону. — Мне нужен Нил, — сказал Кевин, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно, но на последнем слоге его голос всё равно дрогнул и сорвался на хрип. — Нил занят, — ответил голос, и в нём появилась ледяная, отстранённая вежливость, та самая, которой награждают назойливых продавцов и надоедливых соседей, пришедших жаловаться на шум. — Он принимает душ после пробежки. Я могу передать что-то. — Это Кевин, — сказал Дэй сжимая край стола так, что его ногти, коротко остриженные и аккуратные, побелели от напряжения. — Мне нужно поговорить с ним, это срочно. На том конце провода повисла долгая, тяжёлая пауза, будто голос обдумывал услышанное и решал, стоит ли вообще удостаивать ответом. — Кевин, — голос повторил имя медленно, растягивая каждый звук, пробуя его на вкус и находя отвратительным. — Капитан отряда «Лисы». Тот самый, который исключил его из команды, заблокировал во всех мессенджерах и лично уговаривал остальных сделать то же самое, объясняя это «заботой о дисциплине»? Кевин сжал телефон так сильно, что пластиковый корпус жалобно скрипнул, предупреждая, что ещё немного — и треснет, рассыпавшись на мелкие осколки. — Да, — выдавил он сквозь зубы, чувствуя, как по лицу разливается горячая краска стыда, которую он не мог контролировать. — Это я. В комнате стало так тихо, что Кевин слышал, как Аарон перестал дышать, как Эллисон замерла с открытым ртом, Ники чуть не схватился за серце, а Мэтт тревожно уставился на телефон в чужих руках. — Вау, — наконец сказал голос, и в нём появилась лёгкая, почти незаметная насмешка, от которой Кевину захотелось провалиться сквозь землю и никогда не возвращаться. — А это даже более мерзко, чем я себе представлял, когда Нил впервые рассказал мне. — Что ты сказал? — Кевин почувствовал, как в груди закипает злость, заглушая стыд. — Вы с чего то подумали, что имеете право решать за него, — голос звучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сила, которая сгибает металл и плавит камень. — Вы решили, что он должен страдать и мучиться в одиночестве, потому что вы не поняли его поступка и не захотели понять. Вы отделили его от команды, от семьи, от единственного места, где он чувствовал себя в безопасности, потому что он не подчинился вашим дурацким правилам. И вы назвали это «заботой о дисциплине». Кевин открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, не находя выхода. — Послушай, — начал он, чувствуя, как голос садится и ломается, — я звоню не для того, чтобы спорить с тобой и выяснять, кто прав, а кто виноват. Я звоню, чтобы поговорить с Нилом. Лично. — Нил решил подать заявление на перевод в другой отряд, — сказал голос, и в нём появилась ледяная, неумолимая решимость, от которой у Кевина похолодело в животе. — Уже завтра утром он отправит все документы. Так что теперь вы можете жить спокойно — ваша головная боль скоро уйдёт навсегда. В комнате стало тихо. Так тихо, что Кевин слышал, как его собственное сердце колотится где-то в ушах. — Что? — спросил Мэтт, поднимаясь с дивана и делая шаг к столу. Его лицо, обычно доброе и улыбчивое, побледнело до серости, а в глазах, широко распахнутых и влажных, появилась паника, которую он даже не пытался скрыть. — Что он сказал? Перевод? В другой отряд? — Вы всё прекрасно слышали, — голос Жана был спокойным, почти безразличным, будто он говорил о том, что давно решил и не собирался обсуждать. — Нил устал доказывать вам, что он чего-то стоит. Устал выпрашивать место в команде, которая дважды выгоняла его только за то, что он следовал своему сердцу и делал свою работу лучше вас всех. Он переходит в отряд «Котов», если вас это так интересует — работа в городе, меньше леса, зато больше уважения и человеческого отношения. Они, кстати, недавно работали вместе и всех всё устроило. — И надолго он туда переходит? — спросил Эндрю, и его голос был спокойным, почти заинтересованным, будто речь шла о погоде на завтра. — По контракту — на год, — ответил Жан. — Но если ему там понравится, он останется навсегда. Я бы на его месте остался. Мэтт закрыл лицо руками, и его широкие, сильные плечи, привыкшие таскать тяжести и продираться сквозь лесные заросли, задрожали мелкой, почти детской дрожью. Он не плакал — нет, он был слишком взрослым для слёз, слишком сильным, чтобы показывать слабость перед другими, но эта дрожь выдавала его с головой, говорила громче любых слов. Даниэль положила руку ему на спину, поглаживая между лопаток, но он даже не почувствовал этого прикосновения, потому что перед его глазами стояло лицо Нила, когда тот впервые появился в отряде — худой, взлохмаченный, с синяками под глазами, которые никак не проходили, и с таким холодом в голубых глазах, что казалось, этот холод никогда не растает. А потом Нил начал оттаивать — сначала осторожно, по чуть-чуть, позволяя себе редкие улыбки и короткие шутки, а потом всё смелее и смелее, пока не стал для Мэтта почти братом, человеком, ради которого он готов был пойти в огонь и в воду. И вот теперь этот человек уходил, и Мэтт не знал, как его удержать. — Он не может уйти, — тихо сказал Мэтт, не поднимая головы. Голос его дрожал и срывался, превращаясь в едва слышный шёпот. — Он не может просто взять и уйти. Мы же… мы же команда. Мы семья. Пусть не идеальная, пусть скандальная, пусть мы всё время ругаемся и ссоримся, но мы всегда возвращаемся друг к другу. — Мэтт, — голос Жана стал мягче, почти человеческим, без той ледяной стали, которая была в нём минуту назад. — Нил доверял тебе больше всех. И Рене — тоже. Вы были для него теми людьми, на которых можно положиться в самый тёмный час. А вы взяли и предали его, даже не попытавшись разобраться, даже не спросив, в чём дело. Вы просто вычеркнули его из своей жизни, как будто он ничего не значил. Теперь можете быть спокойны — ваша головная боль скоро уйдёт. Навсегда. В телефоне раздался короткий гудок отбоя, и наступила тишина — такая глубокая и полная, что Кевин слышал, как тикают настенные часы в прихожей, отмеряя секунды, минуты, часы, которые больше нельзя будет вернуть. Мэтт опустился на диван, вытянув руки вперёд и уронив голову на грудь. Его плечи всё ещё дрожали, но он не издавал ни звука — только сжимал и разжимал пальцы, вцепляясь в ткань собственных джинсов так, что на светлой материи оставались белые следы от напряжения. Даниэль сидела рядом, прижавшись к его плечу, и её глаза, обычно яркие и уверенные, сейчас были пустыми и потерянными, как у ребёнка, который заблудился в незнакомом городе и не знает, как вернуться домой. Ники уставился в одну точку на стене, не моргая, не двигаясь, будто превратился в восковую фигуру, и только его пальцы, мелко подрагивающие на коленях, выдавали, что он всё ещё жив. Даже Аарон, вечно циничный и язвительный, сидел молча, глядя в окно, за которым ветер гонял по лужам жёлтые листья, и его лицо было застывшим и непроницаемым, как маска.

***

Жан нажал на красную кнопку сброса вызова с таким видом, будто только что избавился от чего-то тяжёлого, липкого и неприятно пахнущего, задержавшегося в доме дольше положенного. Он положил телефон на столик — осторожно, почти нежно, — и перевёл взгляд на Нила, который всё это время лежал у него на коленях, свернувшись калачиком на старом, продавленном диване, покрытом пледом с выцветшим шотландским узором. Нил слушал. Он слышал каждое слово, произнесённое Кевином, каждое унизительное, неуклюжее, пропитанное гордыней и нежеланием признавать свою неправоту. Он слышал, как напрягся голос Аарона, когда тот пытался оправдать их поступок логикой и здравым смыслом, как всхлипнул Мэтт, услышав про перевод в другой отряд. Нил слышал всё, но на его лице не дрогнул ни один мускул — только уголки губ слегка приподнялись в лёгкой, почти незаметной усмешке, когда Кевин начал оправдываться и сбиваться, теряя нить собственных мыслей. Когда Жан закончил разговор и положил телефон на журнальный столик, Нил поднял голову и посмотрел на него снизу вверх, щурясь от мягкого света торшера, стоящего в углу гостиной. В комнате было тепло и уютно — горел камин (электрический, конечно, потому что Жан был реалистом и не верил в романтику открытого огня), на кухне тихо мурлыкала кофеварка, а за окном было сыро и грустно. — Ты всё услышал? — спросил Жан, проведя рукой по растрёпанным рыжим волосам Нила, приглаживая их и одновременно путая ещё больше. — Каждое слово, — ответил Нил, закрывая глаза от удовольствия — пальцы Жана были тёплыми, чуть шершавыми от школьного мела, и двигались медленно, лениво, будто он гладил большого, своенравного кота, который только притворяется, что ему всё равно. — Особенно понравилось, как Кевин пытался извиниться, а получалось как будто он читает вслух список своих налоговых вычетов. Жан фыркнул, и Нил почувствовал, как вибрация от этого звука прошла через колени Жана и передалась ему, отозвавшись где-то в груди приятным, согревающим теплом. — Ты серьёзно насчёт перевода? — спросил Жан, и его голос стал тише, осторожнее. Нил открыл глаза, посмотрел на Жана долгим, изучающим взглядом, в котором мелькнуло что-то озорное и немного грустное одновременно. На губах заиграла та самая полуулыбка, которая появлялась у него всегда, когда он собирался сказать что-то важное, но хотел сделать это легко, без пафоса, будто речь шла о пустяках. — Абсолютно, — сказал он, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть лицо Жана. — Документы уже готовы, осталось только подписать и отправить. Я серьёзно, как никогда. Не одному же мне страдать, пусть и Лисы помучаются, ведь остались без своего любимого козла отпущения. Жан посмотрел на него с лёгким недоверием, но спорить не стал — он давно усвоил, что с Нилом бесполезно спорить, когда тот принял решение. Вместо этого он ещё раз потрепал его по голове, на этот раз чуть сильнее, почти по-отечески, и спросил: — И что мы будем делать сегодня вечером? Плакать в подушку или играть в настольные игры? Нил резко сел, откинувшись на спинку дивана, и его глаза засверкали тем самым лукавым огнём, который Жан научился распознавать как предвестник чего-то нехорошего — весёлого, но обязательно нехорошего. — Карты, — сказал Нил, поднимаясь с дивана и направляясь к старому комоду у стены, где в верхнем ящике лежала колода карт в потёртой кожаной упаковке. — Мы будем играть в карты. — В карты, — повторил Жан без всякого энтузиазма, наблюдая за тем, как Нил роется в ящике, вытаскивая оттуда не только карты, но и старые блокноты, засохшие ручки и какую-то забытую пачку печенья, судя по виду, годичной давности. — В какие именно карты? В дурака? В покер? В подкидного? Нил вернулся к дивану с победным видом человека, который только что выиграл джекпот, но не торопится рассказывать, сколько именно. Он сел напротив Жана, скрестив ноги по-турецки, и положил колоду на журнальный столик, между двумя кружками с давно остывшим чаем. — В карты на раздевание, — сказал он, и его глаза сверкнули таким откровенно лукавым, почти порочным блеском, что Жан понял — его втянули в авантюру, из которой не будет выхода. — Правила простые — проигрываешь, снимаешь одну вещь. Никаких носков и нижнего белья в зачёт не идут. Только верхняя одежда, свитера, штаны и рубашки. Жан страдальчески выдохнул, запрокинув голову на спинку дивана и прикрыв глаза рукой, будто пытался спрятаться от реальности, которая обрушилась на него в виде рыжего штурмовика с колодой карт и неподобающе серьёзным выражением лица. — Ты серьёзно? — спросил он, не убирая руки с глаз. — После всего, что случилось сегодня, после того, как твои друзья — бывшие друзья — только что узнали, что ты уходишь, и чуть не разрыдались в голос, ты хочешь играть в карты на раздевание? — Абсолютно, — ответил Нил, уже тасуя колоду с таким профессиональным видом, будто провёл половину жизни в Лас-Вегасе, а не в лесах Южной Каролины. — Лучший способ забыть о проблемах — это создать новые. В данном случае — заставить тебя покраснеть так, что ты станешь цветом пожарной машины. Жан убрал руку с глаз, посмотрел на Нила долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались обречённость и какое-то странное, почти нежное смирение. — Хорошо, — сказал он, поправляя воротник своей серой шерстяной кофты, которую Нил подозрительно часто пытался стащить. — Но ты пожалеешь об этом, потому что я умею играть в карты. — О, я знаю, — Нил хитро прищурился и начал раздавать карты, двигая их по полированной поверхности стола с лёгким, шелестящим звуком. — Я знаю, что ты умеешь играть в карты. Поэтому я приготовил бутылку твоего любимого красного вина. Прямо на кухне. Ждёт своего часа. Жан вздохнул так тяжело, будто поднимал мешок с цементом, и взял свои карты в руки, аккуратно разложив их веером. — Ты невыносим, — сказал он, но в его голосе не было ни капли злости — только усталая, почти нежная покорность судьбе. — Я знаю, — ответил Нил, и его улыбка стала шире, ярче, почти ослепительной, как луч солнца, прорвавшийся сквозь ноябрьские тучи. — И ты всё равно меня любишь. Жан ничего не ответил — только посмотрел на свои карты и тихо, обречённо добавил: — В этом и есть моя главная проблема.

***

В квартире Миньярдов повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов да редкими порывами ветра за окном. Эндрю прошёл через гостинную и открыл окно, закурив сигарету, но никто не обращал на него внимания — все взгляды были прикованы к телефону, который так и лежал на столе, чёрный, безразличный, с погасшим экраном. — Ну и что теперь? — спросил Ники, первым нарушив затянувшееся молчание. Его голос звучал срывающимся шепотом, в котором слышалась паника, перемешанная с растерянностью. — Он действительно уходит? Насовсем? В другой отряд? — Похоже на то, — сказала Эллисон, прижимая к груди декоративную подушку в виде сердца, которую она машинально схватила с дивана. — Этот его друг не шутил. Я по голосу слышала. — Друг, — Аарон скривился, словно попробовал что-то кислое. — Этот недодруг, который решает за Нила, куда тому идти. Прекрасно. — Аарон, — Рене подняла голову, и в её тихом, обычно спокойном голосе впервые за долгое время прорезались металлические нотки, — ты сейчас серьёзно? Ты правда считаешь, что за Нила кто-то что-то решает? Ты видел когда-нибудь, как Нил на кого-то оглядывается? Он вообще не умеет слушаться. Если он решил уйти — это его решение. Сто процентов его. Мэтт сидел на диване, ссутулившись, и смотрел в пол. Его руки, большие и сильные, лежали на коленях, пальцы были сцеплены в замок так сильно, что костяшки побелели, а под ногтями выступили красные полумесяцы от напряжения. — Я не хочу, чтобы он уходил, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Мы не можем его отпустить. — Мы не можем его отпустить? — Кевин усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только горечь, смешанная с усталостью. — Мы его уже отпустили, Мэтт. Мы его исключили. Мы его заблокировали. Мы сделали всё, чтобы он почувствовал себя лишним. — Ты сам был с этим согласен, — напомнил Аарон, глядя на Кевина исподлобья. — Я хотел дать ему время подумать, — Кевин повысил голос, и в нём послышались нотки раздражения, которые он даже не пытался скрыть. — Я не предлагал блокировать его во всех соцсетях и делать вид, что его не существует. Это была общая идея. — Общая, но ты её поддержал, — заметил Эндрю из своего угла, не меняя позы, даже не поворачивая головы. — И не просто поддержал. Ты был главным рупором. Кевин открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов, потому что Эндрю, как всегда, попал в самую точку. Ники встал с дивана, прошёлся по комнате, потом обратно, запустив пальцы в свои тёмные волосы и взлохматив их до состояния вороньего гнезда. — Нам нужно что-то делать, — сказал он, останавливаясь посередине комнаты. — Мы не можем просто сидеть и ждать, пока он подпишет эти чёртовы бумаги. — А что мы можем? — Эллисон развела руками. — Позвонить ему? Он у нас в чёрном списке, было бы удивительно, если он не сделал того же. — Меня не добавил, — тихо сказала Рене, смотря в телефон, и все повернулись к ней. — Я единственная, кто не в чёрном списке. Но после того, как я сбросила звонок… сомневаюсь, что он захочет со мной разговаривать. — Это была не твоя идея, — сказал Мэтт, поднимая голову и глядя на Рене заплаканными глазами. — Ты просто поддалась общему настроению. Ты не виновата. — Виновата, — Рене покачала головой,. — Я должна была защитить его, а вместо этого предала. — Ладно, — Аарон хлопнул ладонью по подлокотнику дивана, привлекая всеобщее внимание. — Хватит самобичевания. Нужно действовать. Кевин, звони отцу. — Что? — Кевин повернулся к нему, и его лицо вытянулось от удивления. — Звони Ваймаку, — повторил Аарон, чеканя каждое слово. — Если Нил и правда собирается переходить в другой отряд и подал документы, то Ваймак должен знать. Он координатор, он принимает переводы, он должен подписывать бумаги. Если он ещё не в курсе, значит, Нил блефует. А если в курсе… тогда у нас есть шанс поговорить с ним через Дэвида. Все переглянулись. В этом была логика — жёсткая, холодная, прагматичная, как и всё, что исходило от Аарона. — Звони, Кевин, — сказал Мэтт, и его голос, наконец, обрёл твёрдость. — Пожалуйста. Кевин колебался несколько секунд, глядя на телефон, лежащий на столе, как на заряженную бомбу. Потом взял его, набрал номер отца и включил громкую связь, не спрашивая разрешения. — Кевин? — голос Ваймака звучал устало, с лёгкой хрипотцой. — Пап, у меня вопрос, — сказал Кевин, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, но пальцы, сжимавшие телефон, дрожали. — Нил тебе что-то говорил по поводу отряда? На том конце провода повисла пауза — долгая, тяжёлая, наполненная таким напряжением, что все в комнате замерли, боясь дышать. — А что он должен был мне сказать? — Голос Ваймака потерял всякую усталость, став резким и острым, как лезвие ножа. — Кевин, что вы опять натворили? — Я просто спросил, — Кевин попытался отмахнуться, но в его голосе проскользнула нотка вины, которую невозможно было скрыть. — Не кипятись. — Не кипятись? — Ваймак повысил голос. — Ты звонишь мне и спрашиваешь про Нила, когда я попросил тебя поговорить с ним и извиниться, а теперь спрашиваешь про него? Что вы опять натворили? — Ничего, пап. Я просто… подумал что он тебе выскажется. Решил проверить. — Что он должен был мне сказать? — Да так… Неважно. Забудь, — Кевин бросил взгляд на остальных. Ники закатил глаза и развёл руками, Мэтт сжал кулаки, а Эллисон покачала головой с таким видом, будто хотела сказать: «Ну и что это было?» — Кевин, — голос Ваймака стал тише, но от этого только страшнее, — ты мне что-то не договариваешь. Я чувствую. Ты всегда так делаешь, когда врёшь. — Я не вру, пап. Я просто… спросил. — Ладно, — Ваймак вздохнул. — Если узнаешь что-то конкретное — скажи. А я пока поговорю с Нилом. Может, он прояснит ситуацию. — Хорошо, пап. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Кевин. Кевин сбросил вызов и уставился в потолок, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Остальные молчали, переваривая услышанное. — Ну что? — спросил Ники, не выдержав затянувшегося молчания. — Он не знает? — Не знает, — ответил Кевин, опуская телефон на стол. — Значит, Нил блефует. Документов никаких нет. — То есть он просто выпендривается, — сказал Аарон, и в его голосе проскользнуло облегчение, смешанное с раздражением. — Хочет нас напугать. — Похоже на то, — Эллисон выдохнула, и её плечи опустились. — Чёртов Нил. Вечно из мухи слона раздует. — Ничего себе слон, — проворчал Ники, возвращаясь на диван. — Я чуть инфаркт не схватил. Мэтт молчал, вцепившись пальцами в собственные колени, и его лицо было бледным, почти серым, как ноябрьское небо за окном. Он хотел поверить, что Нил просто блефует, просто играет с ними, просто даёт понять, как сильно они его обидели. Но внутри, где-то глубоко, там, где живёт то самое чутьё, которое помогает ему находить потерявшихся в лесу, что-то кричало: «Нет, это не игра». — Я думаю, — начал он осторожно, — что не стоит так быстро радоваться. Мы не знаем наверняка. — Конечно, не стоит, — Кевин криво усмехнулся. — Но папа сказал, что ничего не знает. А если бы Нил подал документы, папа бы узнал первым. — Если бы Нил подал документы через официальные каналы, — уточнила Рене, и все посмотрели на неё. — Но кто сказал, что он будет действовать официально? Он мог написать заявление напрямую в другой отряд, а Ваймак узнает только тогда, когда они запросят его рекомендацию. Тишина, повисшая в комнате после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать ножом. — Рене, ты сейчас серьёзно? — спросил Ники, и его голос снова задрожал. — Вполне, — ответила она, и в её глазах зажглась та самая твёрдость, которая появлялась у неё только в самых критических ситуациях. И в этот момент телефон Кевина снова зазвонил. Все замерли, глядя на экран, на котором высветилось имя: «Папа». Кевин взял трубку, не успев даже нажать кнопку громкой связи, потому что Ваймак заорал так громко, что его голос было слышно даже без динамиков — он прорывался сквозь пластик корпуса, сквозь воздух, сквозь стены, заполняя собой всё пространство. — Кевин!!! — Голос Дэвида гремел, как раскат грома среди ясного неба. — Объясни мне, почему Нил только что прислал мне заполненные документы о переводе в другой отряд?! Почему он попросил меня подписать их до завтрашнего утра?! Кевин замер с телефоном у уха, и его лицо вытянулось, побледнело, потеряло всякое выражение, кроме одного — шока. Чистого, незамутнённого шока, который бывает только тогда, когда реальность рушится прямо на глазах, а ты ничего не можешь с этим поделать. — Пап, я… — Молчать! — Ваймак не дал ему закончить. — Я не знаю что вы там учинили, но если из-за вас и ваших глупых игр от меня уйдёт лучший штурмовик, я вас всех лично… Он запнулся, сделал глубокий вдох, потом ещё один, пытаясь успокоиться, но его голос всё равно дрожал от ярости, когда он продолжил: — Я хотел бы отстранить вас всех от волонтёрской деятельности, — сказал он, и в его голосе слышалась такая усталость, такая горечь, что Кевину захотелось провалиться сквозь землю. — но я понимаю, что остальные не виноваты в том, что вы такие дебилы! Он снова замолчал, и в этом молчании слышалось тяжёлое, прерывистое дыхание пожилого человека, который слишком много пережил за последние дни. — В общем, — наконец сказал он, и его голос стал тише, спокойнее, но от этого только страшнее, — поздравляю вас с победой. Вы её заслужили. Можете гордиться собой. Короткие гудки. Кевин опустил руку с телефоном и уставился в одну точку на стене, не видя ничего. В комнате было так тихо, что слышно было, как за окном ветер подхватил очередной лист и понёс его в неизвестность. — Он серьёзно, — тихо сказал Ники, и его голос дрожал. — Боже, он серьёзно. Нил правда уходит. — Мы всё испортили, — выдохнула Эллисон, и её глаза наполнились слезами, которые она даже не пыталась сдерживать. — Мы правда всё испортили. Мэтт закрыл лицо руками, и его плечи снова затряслись — на этот раз он не пытался скрыть дрожь, не пытался казаться сильным. Он просто сидел и трясся, как осиновый лист на ветру, и ничего не мог с собой поделать. Аарон молча смотрел в окно, на мокрый асфальт и редкие фонари, которые зажигались один за другим, разгоняя ноябрьскую тьму. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска, но пальцы, сжимавшие подлокотник дивана, побелели от напряжения. — Мы должны его вернуть, — сказал он, не поворачивая головы. — Любой ценой. — Как? — спросил Кевин, и его голос был пустым, безжизненным, как выгоревшее поле. — Он нас ненавидит. — Не ненавидит, — покачала головой Рене, вытаскивая крестик из-под футболки. — Он обижен и ему больно, но ненависти нет. — Разница небольшая, — буркнул Кевин. — Разница огромная, — возразила Рене. — Обиженного можно вернуть. Ненавидящего — нет. — И что ты предлагаешь? — спросил Кевин, поворачиваясь к ней. — Поехать к нему, — сказала Рене просто, будто это было самым очевидным решением в мире. — Приехать и попросить прощения лично, а не через телефон и сообщения. Посмотреть в глаза и сказать то, что мы должны были сказать ещё неделю назад. — Что именно сказать? — спросил Ники. — Что мы любим его, — тихо сказал Мэтт, поднимая голову, и его глаза, красные и опухшие, смотрели на всех с такой надеждой, что у Эллисон сжалось сердце. — Что мы не хотим, чтобы он уходил. Что мы были идиотами, но мы его семья, и семьи не бросают. — Даже когда они бросают? — спросил Аарон. — Даже тогда, — ответил Мэтт. — Особенно тогда.