Внимание! Тишина в эфире!

Стрелка арестовали и посадили на пожизненное заключение за акт терроризма. Благо потерпевших было немного, а погибших и вовсе не было зафиксированно. Школа была закрыта больше чем на месяц — здание стояло в лесах, окна, разбитые пулями, заколотили фанерой, а вход в крыло, где произошла трагедия, перекрыли красной лентой, которая трепетала на ветру, напоминая всем прохожим о том, что случилось в тот холодный день. Учеников перевели на дистанционное обучение, и Жан, который привык к утренней суете, к шуму коридоров, к звонкам и мелу на пальцах, теперь сидел дома и смотрел в окно, за которым медленно кружил редкий, неуверенный первый снег. Нилу казалось, что Жан должен был радоваться — внеплановые каникулы, возможность выспаться, никуда не спешить, пить чай с печеньем и смотреть старые фильмы, которые он обожал. Однако Жан не радовался. Он сидел на диване, уставившись в одну точку, и его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, иногда искажалось гримасой боли — не физической, рана уже почти зажила, оставив после себя розовый, неровный шрам, — а какой-то другой, внутренней, которую он не хотел объяснять. К Жану приходили письма — десятки, сотни писем — и все они были разными: кто-то благодарил его за то, что он спас их дочь, кто-то — за то, что не растерялся и забаррикадировал дверь, кто-то просто писал «спасибо» большими, неловкими буквами, нарисованными фломастером на тетрадном листе. Одна женщина, та самая, чью дочь он прикрыл собой, пришла к дому с тортом и цветами, но Жан попросил Нила сказать, что его нет дома, и просидел в ванной почти полчаса, пока она не ушла. — Ты чего? — спросил Нил, выглядывая из-за шторы и провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Она тебя благодарить пришла, а ты прячешься, как нашкодивший школьник. — Я не прячусь, — ответил Жан, сидя на краю ванны и глядя в побелевший кафель на стене. — Я просто… не хочу этой благодарности. — Не хочешь? — Нил приоткрыл дверь и заглянул внутрь, уперев руки в бока. — Жан, ты спас её дочь. Ты мог умереть, а ты говоришь — не хочу благодарности? — Я сделал то, что должен был сделать, — Жан поднял на него глаза, и в его взгляде была такая усталость, что Нил невольно смягчился. — Любой учитель на моём месте поступил бы так же. — Только не любой учитель, — тихо сказал Нил, садясь рядом на корточки и заглядывая Жану в лицо. — Ты особенный. Ты всегда был особенным. Просто ты этого не замечаешь. Жан хотел что-то возразить, но Нил приложил палец к его губам, и он замолчал. — Ты стесняшка, — сказал Нил, и в его голосе слышалась лёгкая, добрая насмешка. — Самый настоящий стесняшка. Люди благодарят — ты прячется в ванной. Люди цветы дарят — ты делаешь вид, что тебя нет дома. Что с тобой делать? — Отстань от меня, — буркнул Жан, но в его голосе не было злости, и уголки его губ чуть дрогнули, выдавая едва сдерживаемую улыбку. — Не отстану, — пообещал Нил, чмокая его в щёку. — Теперь ты мой навсегда. Со всеми твоими странностями и нежеланием принимать благодарность. Он вытащил Жана из ванной и повёл на кухню, где стоял красивый яркий торт. Жан смотрел на Нила, на его рыжие, вечно растрёпанные волосы, на его улыбку, которая после всего случившегося стала появляться чаще, и думал о том, что, наверное, только ради этого и стоило выжить. Но внутри него что-то изменилось. После ранения — неглубокого, почти пустякового, но такого болезненного, — его способности, которые он годами пытался заглушить, игнорировать, спрятать в самый дальний угол сознания, вдруг взбунтовались. Видения приходили чаще, чем обычно, и теперь они не были связаны только с Нилом или с ним самим— Жан видел прошлое случайных прохожих, будущее соседей сверху, которые собирались разводиться, и даже то, что тарелка разобьётся завтра утром, когда он потянется за печеньем на столе. Он не знал, что с этим делать. Он не знал, как это остановить. И он боялся, что если скажет Нилу, тот начнёт волноваться, а этого Жан вынести не мог. Поэтому он упорно молчал, но Нил будет не Нилом если даже такое не увидит. Он заметил как Жан стал чаще замирать посреди разговора, глядя в одну точку, и его зрачки расширялись, будто он видел что-то, чего не видел никто другой. Он заметил, что Жан начал предугадывать события — не только важные, связанные с жизнью и смертью, но и мелкие, бытовые, вроде того, что хлеб в тостере подгорит, если не выключить его через тридцать секунд, или что сосед сверху уронит гантель ровно в восемь вечера, и не нужно будет вздрагивать от неожиданности. А однажды, когда к ним без предупреждения заявились Лисы — вся компания, с Эллисон, которая держала в руках новую бутылку коньяка, потому что старая, которую выпил Ваймак, закончилась, и с Мэттом, который притащил огромный пакет чипсов, и с Ники, который уже открывал рот, чтобы сказать что-то весёлое, — Жан, не поворачивая головы, не отрываясь от книги, сказал: — Вы пришли, потому что Кевин поспорил с Мэттом, что Эндрю сможет бросить курить, и проиграл. И теперь должен при всех станцевать ламбаду на следующем корпоративе. Тишина в прихожей была такой плотной, что Нил услышал, как с улицы доносится шум машин. — Откуда ты… — начал Кевин, но Жан только пожал плечами. — Твоя рубашка в пятнах от красного вина, — сказал он, перелистывая страницу. — Ты пытался его отстирать в раковине, но только размазал. Ты проиграл, потому что Эндрю закурил вчера вечером на балконе, а ты был уверен, что он продержится ещё неделю. Он знал, что не продержится. Тебя развели. Эндрю, стоявший в дверях, медленно повернул голову и посмотрел на Жана долгим, тяжёлым взглядом. — Ты жуткий тип, — сказал он. — Знаю, — ответил Жан, и его губы тронула та самая полуулыбка, которая появлялась у него только тогда, когда он чувствовал себя в безопасности. Лисы переглянулись. Они знали, что Жан необычный, знали, что он экстрасенс, знали, что он видел будущее и помогал Нилу на поисках, но видеть это собственными глазами, слышать, как он спокойно, буднично описывает то, что произошло несколько часов назад в другом конце города, было странно, непривычно, почти страшно. — Ну ты даёшь, — сказал Ники, первым нарушая тишину, и его голос дрожал от смеха, который он сдерживал из последних сил. — Кевин, ты правда проиграл? — Заткнись, — буркнул Кевин, но его уши покраснели, и это было видно всем. А ещё Нил заметил, что Жан стал более раздражительным. Не то чтобы он кричал или истерил, но его голос стал более резким, комментарии — более колкими, а взгляд — более тяжёлым, исподлобья. Он мог отчитать Нила за то, что тот оставил кружку на столе, или за то, что не выключил свет в ванной, или за то, что принёс домой чипсы, которые пахнут на всю квартиру и «оскорбляют его французское кулинарное достоинство». В такие моменты Нил просто смеялся. Не потому что ему было смешно, а потому что он знал — Жану нужно выпустить пар, нужно выплеснуть то, что накопилось внутри, и если он не может сделать это криком или слезами, то пусть делает это ворчанием. — Ты невыносим, — сказал Жан однажды, когда Нил снова оставил мокрое полотенце на кровати, и его голос был таким злым, таким уставшим, таким отчаянным, что Нил почувствовал — сейчас, вот прямо сейчас, Жан сломается, если его не остановить. Он подошёл, обхватил лицо Жана ладонями, прижался губами к его губам — мягко, нежно, почти целомудренно, — и когда отстранился, увидел, что глаза Жана, серые и усталые, стали чуть спокойнее, а плечи, напряжённые как струны, чуть опустились. — Тише, — сказал Нил, и это прозвучало почти ласково. — Ты ворчишь как старик. — Может и так, — ответил Жан. — Я чувствую себя стариком. — Тогда я твой сиделка, — Нил улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, такой родной, что Жан невольно улыбнулся в ответ. — И я не позволю тебе ворчать на меня, потому что я люблю тебя даже когда ты ворчишь. — Даже когда я ворчу? — переспросил Жан. — Особенно когда ты ворчишь, — ответил Нил и снова поцеловал его, на этот раз дольше, глубже, так, чтобы Жан забыл обо всём.

***

Контракт с «Котами» подходил к концу, и Нил всё чаще замечал, что Лисы, которые за последние недели стали появляться в их с Жаном квартире с завидной регулярностью, начали нервничать. Не то чтобы они говорили об этом прямо — нет, Кевин по-прежнему делал вид, что ему всё равно, Эндрю молчал, Аарон ворчал, а Эллисон слишком громко смеялась над шутками, которые на самом деле не были смешными, — но Нил чувствовал их напряжение каждой клеткой своего привыкшего к опасностям тела. Мэтт первым не выдержал. Это случилось в субботу, когда они собрались в доме Ваймака на очередной уютный ужин, который Эбби готовила с особой тщательностью, потому что знала — сегодня будет решаться судьба Нила, хотя никто не произносил этого вслух. Мэтт поймал Нила в коридоре, когда тот шёл на кухню за добавкой, и его огромные, крепкие руки легли на плечи друга с такой нежностью, что Нил почувствовал себя маленьким ребёнком, которого боятся напугать. — Нил, — сказал Мэтт, и его голос дрожал, — Ты ведь вернёшься к нам в отряд? Твой контракт с «Котами» заканчивается, и мы… я… мы все хотим, чтобы ты вернулся. Нил сделал серьёзное лицо, хотя внутри у него всё смеялось, и посмотрел на Мэтта долгим, изучающим взглядом, будто действительно обдумывал предложение, взвешивал все за и против, подсчитывал выгоды и риски. — Не знаю, — сказал он, и его голос звучал так правдоподобно, что Мэтт побледнел. — Вы меня исключили, заблокировали, сделали вид, что меня не существует. С чего вдруг я должен возвращаться? — Мы были дураками, — выпалил Мэтт, и его глаза, большие и влажные, смотрели на Нила с такой мольбой, что у того дрогнуло сердце. — Мы всё поняли. Мы искренне просим прощения. Ты можешь принять нас? — Удивительно быстро вы сдались, а как же ваши исправительные работы? — усмехнулся Нил, но в его голосе уже не было той холодности, которая была вначале. — Ладно, уговорил. Я подумаю. Он вернулся в гостиную, где все сидели за столом, и сделал вид, что ничего не случилось, но Мэтт, который шёл за ним, выглядел так, будто его только что приговорили к смертной казни. Ники, который наблюдал за этой сценой из угла, не выдержал. Он подскочил к Нилу, схватил его за руку и затараторил, как пулемёт: — Нил, ну пожалуйста вернись! Мы без тебя как без рук! Кевин всех достал своими придирками, Эндрю как обычно молчит, а Аарон кроме своих таблеток ничего не видит, мне не с кем пообщаться про фильмы! Ты же не хочешь, чтобы я сошёл с ума от одиночества? — Ты и так с ума сошёл, — заметил Нил. — Нил, — сказала Эллисон, вставая из-за стола и подходя к нему, и её голос, обычно громкий и уверенный, звучал сейчас тихо, почти робко. — Мы знаем, что обидели тебя. Мы знаем, что были неправы. Но ты — часть нас. Ты — наша семья и мы не хотим тебя терять. Рене молчала, но её глаза, устремлённые на Нила, говорили больше, чем любые слова. Кевин сидел, уставившись в тарелку, и его лицо было красным, будто он с трудом сдерживал то, что рвалось наружу. Аарон делал вид, что разглядывает узор на скатерти, но его пальцы, сжимавшие вилку, побелели от напряжения. Нил выдержал паузу — долгую, театральную, почти жестокую — и когда Ники уже начал всхлипывать, а Мэтт закрыл лицо руками, он наконец сказал: — Ладно. Я прощаю вас. Всех. Даже Кевина. — Что значит «даже Кевина»? — возмутился Кевин, поднимая голову, но в его голосе не было злости, только облегчение и какая-то детская обида. — То и значит, — Нил улыбнулся, и его улыбка была такой яркой, такой искренней, такой родной, что Эллисон не выдержала и бросилась ему на шею, а следом за ней — Рене, а потом и Ники, и даже Мэтт, который едва не задушил всех в своих медвежьих объятиях. Кевин остался сидеть, но его губы дрогнули, и он кивнул Нилу — коротко, почти незаметно, но этого было достаточно. Ваймак, наблюдавший за этой сценой из своего кресла, улыбнулся и отложил газету, которую держал в руках, хотя последние полчаса не прочитал ни строчки. — Раз такое дело, — сказал он, и его голос, обычно строгий и командный, звучал сейчас мягко, почти по-отечески, — нужно отпраздновать. Нил возвращается в отряд, и это событие не терпит отлагательств. — Сейчас? — удивился Мэтт, вытирая глаза рукавом. — Сейчас, — подтвердил Ваймак. — Эбби, доставай то, что мы приберегли для особого случая. Эбби, которая всё это время стояла в дверях кухни и улыбалась, кивнула и исчезла в кладовке, откуда через минуту появилась с бутылкой дорогого коньяка и набором бокалов. — Жан, — сказал Ваймак, поворачиваясь к французу, который сидел в углу гостиной, уютно устроившись в кресле с чашкой зелёного чая, — ты тоже присоединяйся. Ты теперь почти родной. Жан поднял бровь, но ничего не сказал, только поставил чашку на столик и сел ближе к столу, где Эбби уже расставляла бокалы. Ники разлил коньяк, и все взяли бокалы. Ваймак, подняв свой, начал: — За возвращение блудного сына. И за то, чтобы… — Не пейте, — сказал Жан. Голос его был спокойным, почти будничным, но атмосфера резко остыла. — С чего бы? — спросил Кевин, и его рука с бокалом застыла в воздухе. — Не пейте, — повторил Жан, и его глаза, серые и спокойные, смотрели куда-то сквозь стены, сквозь город, сквозь время. — Почему… — хотел было обидеться Ники, но Жан проигнорировал всех и откусил кусочек пирожного, которое Эбби поставила перед ним. В комнате повисла тишина — густая, что слышно было как где-то вдалеке лает собака, и как Кевин медленно, очень медленно ставит бокал на стол, не сводя глаз с Жана. И в этот момент зазвонил телефон Ваймака. Дэвид вздрогнул, посмотрел на экран, нажал кнопку ответа, и его лицо, ещё секунду назад расслабленное и почти счастливое, стало напряжённым, собранным, как у человека, который готовится к худшему. — Да, — сказал он, и его голос звучал ровно, хотя все видели, как побелели его пальцы, сжимавшие трубку. — Что случилось? Он слушал несколько секунд, кивая, хотя его никто не мог видеть, а потом его брови сошлись на переносице, и он спросил: — Почему вы звоните нам? Мы ищем в лесах, а не в горах. В трубке что-то ответили, и Ваймак кивнул снова. — Понял, мы выезжаем, скиньте координаты. Он отключился и поднял голову. Все смотрели на него — Лисы, которые уже поняли, что случилось что-то серьёзное, и Нил, который сжимал бокал с такой силой, что, казалось, вот-вот раздавит его, и Жан, который всё ещё жевал пирожное, не реагируя на то, что стал центром всеобщего внимания. — Пропала женщина с трёхлетним ребёнком, — сказал Ваймак, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение, которое он не мог скрыть. — Близкие сообщили, что она пошла погулять с ребёнком в парковую зону леса и пропала. Полиция просит нас прочесать лесной массив у подножия, «Орлы» будут работать в горах. Сбор через час у старой лесопилки. Координаты я скину. Лисы задвигались, зашумели, засобирались — кто-то полез в карман за телефоном, кто-то начал надевать куртку, кто-то просто встал и замер, не зная, с чего начать. Нил уже был на полпути к выходу, когда вспомнил, что формально он всё ещё числится в «Котах». — Шэрон, — сказал он, достав телефон и набирая номер. — Это Нил. У меня тут… в общем, Лисы выезжают на поиски в лес у подножия гор. Я с ними. Мой контракт почти закончился, но я хочу отработать до конца. Не против, если я присоединюсь к ним? Шэрон, которая уже знала всю историю и успела проникнуться к Нилу если не любовью, то глубоким уважением, ответила без колебаний: — Конечно, Нил. Ты всегда можешь рассчитывать на нас. И удачи вам там. Пусть найдутся живыми. — Спасибо, — сказал Нил и отключился. Лисы уже собирались у двери — кто-то застёгивал куртку, кто-то проверял рацию, кто-то просто стоял и смотрел на Нила, не веря, что он действительно едет с ними. — Нил, — сказал Мэтт, и его голос дрожал, — ты правда едешь? — Я же сказал — я возвращаюсь, — ответил Нил, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — С этого момента и навсегда. Если вы, конечно, не выкинете меня снова. — Не выкинем, — пообещал Кевин, и в его голосе впервые за долгое время чувствовалась симпатия по отношению к Нилу. Они уже были готовы выйти, когда Кевин, обернувшись, заметил, что Жан всё ещё сидит за столом и спокойно доедает пирожное, даже не поднимая головы. Жан поднял глаза, посмотрел на Кевина, на Нила, на остальных Лисов, которые замерли в дверях, глядя на него. — Езжайте, я сам вернусь домой, — сказал он, потянувшись за очередной порцией пирожного.

***

В машине было тесно. Кевин вёл, сосредоточенно глядя на дорогу, которая после снегопада стала скользкой и опасной. На пассажирском устроился Эндрю, вяло развалившись на сиденье. На заднем месте, втиснутый между Мэттом и Нилом, сидел Жан, и его лицо выражало смесь раздражения, обречённости и лёгкой паники. — Зачем вы меня взяли? — ворчал он, пытаясь отодвинуться от Мэтта, который занимал слишком много места, но куда там — Маленький, по сравнению с Жаном, Нил слева и огромный, тёплый бок Мэттью справа не оставляли ему никаких шансов на манёвр. — Я вам там не нужен. Я не умею искать людей в лесу, да и в принципе нигде. — Ты умеешь видеть, где они, — заметил Мэтт, и его голос был таким спокойным, будто он объяснял ребёнку, почему небо голубое. — Это полезнее, чем уметь бегать. — Я не экстрасенс на заказ, — огрызнулся Жан, но в его голосе уже не было той злости, что вначале — только усталость и какая-то обречённая покорность судьбе. — Мои видения не работают по расписанию. — А ты постарайся, — сказал Кевин с серьёзным видом, не оборачиваясь, словно как обычно раздавая приказы. — Постарайся, — передразнил его Жан, и Нил, сидевший справа, не выдержал и рассмеялся — громко, заливисто, так, что Мэтт тоже начал улыбаться, а у Эндрю дёрнулся уголок губ. — Ты похож на ворчливого кота, которого засунули в переноску и везут к ветеринару, — сказал Нил, вытирая выступившие слёзы. — Такой же несчастный и такой же колючий. — Заткнись, — буркнул Жан, опираясь на плечо Нила, слегка расслабившись, но перестал пытаться отодвинуться от Мэтта, понимая, что это бесполезно. Они приехали через час. У подножия гор, где лес встречался с открытым полем, уже разбили лагерь — несколько палаток, машина с мигалкой, столы с картами и рациями, и знакомые лица, которые Нилу было так приятно видеть после долгих месяцев разлуки. Даниэль, которая приехала прямо с работы — на ней всё ещё был строгий офисный костюм, только поверх накинута оранжевая куртка отряда, — стояла у стола, разворачивая карту, и её лицо было сосредоточенным, почти суровым. — Нил! — крикнула она, увидев его, и помахала рукой, и в её голосе слышалась такая тёплая, искренняя радость, что у Нила защипало в носу. — Дэн, — ответил он, подходя к столу, и она обняла его — быстро, по-дружески, — и отстранилась, чтобы рассмотреть. — Выглядишь хорошо, — сказала она, и в её голосе слышалось облегчение. — А мы тут переживали. Особенно Мэтт. — Я всегда переживаю за друзей, — сказал Мэтт, подходя ближе, и его огромная ладонь легла на плечо Нила, сжимая его в жесте поддержки. Даниэль перевела взгляд на Жана, который стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на лес с выражением, в котором смешались любопытство и тревога. Она ничего не сказала — только улыбнулась ему коротко, кивнула, будто признавая его присутствие, и снова повернулась к карте. — Вот, — сказала она, водя пальцем по линиям и отметкам. — Я уже отметила область поисков. Лес не очень густой, но есть овраги и старые шахты. Если они провалились куда-то, их будет трудно найти. Время идёт, снегопад усиливается. Нужно торопиться. Кевин подошёл, взял карту, и его глаза, привыкшие к таким задачам, быстро пробежали по квадратам, отмечая про себя самые опасные участки. — Мы начнём отсюда, — сказал он, указывая на северную часть леса. — Потом сместимся на восток. Группы по три человека. Связь каждые пятнадцать минут. Если кто-то найдёт что-то — сразу рапортовать. Жан стоял у стола, слушал, как Кевин раздаёт команды, как Ваймак, который только что приехал и теперь сидел в машине, связывался с Орлами по рации, описывая приметы пропавших — светлые волосы, зелёная куртка, ребёнок в синем комбинезоне, — и его глаза, привыкшие к хаосу и суматохе школьных коридоров, расширялись от удивления. Он впервые видел Лисов на работе. Они не шутили, не смеялись, не перекидывались глупыми фразами — они делали своё дело, и делали его так профессионально, так слаженно, так серьёзно, что Жан почувствовал странное, щемящее чувство в груди. — Ты чего? — спросил Нил, подходя к нему. — Ничего, — ответил Жан, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Просто… сейчас они другие. — Другие? — Серьёзные, — сказал Жан, и в его голосе слышалось уважение, которое он даже не пытался скрыть. — На работе они совсем не такие, как вне её. Нил усмехнулся и посмотрел на Лисов, которые уже расходились по квадратам — Кевин, Мэтт, Эндрю, Аарон, Рене, Эллисон, Ники, Даниэль — и все они были сосредоточенными, собранными, готовыми к любым трудностям. — Они придурошные, — сказал Нил, и в его голосе слышалась такая любовь, что Жан невольно улыбнулся. — Но своё дело они знают. Не смотри на них так же как обычно — когда они работают они становятся другими. — Я заметил, — ответил Жан, его глаза следили за Кевином, который что-то объяснял Мэтту, показывая на карту, и за Эндрю, который стоял чуть поодаль, закинув рацию на плечо, и курил, глядя в небо, и за Эллисон, которая красила ногти прямо перед выходом, будто это было самое обычное дело в мире. — Я останусь здесь, — сказал он, когда Нил уже собрался уходить. — Если что-то увижу… я скажу. Нил кивнул, и его рука, уже в перчатке, сжала ладонь Жана — крепко, почти до боли, — и Жан ответил на это пожатие, не говоря ни слова. — Я пошёл, — сказал Нил и ушёл в лес. Жан остался у стола, где Даниэль разбирала карты и рации, и смотрел им вслед, пока оранжевые куртки не растворились среди деревьев, слившись с белизной и серостью зимнего леса. — Выпейте чай, — сказала Даниэль, протягивая ему кружку с горячим, дымящимся напитком. — Merci — ответил Жан, беря кружку и согревая ладони о тёплые стенки. Поиски продолжались вплоть до вечера. Снег всё падал и падал, укутывая лес в белое, пушистое одеяло, которое скрывало следы, делало невозможным поиск и заставляло Лисов возвращаться на базу промокшими, замёрзшими и уставшими. Они уже несколько раз менялись с другими отрядами — «Коты» прислали подкрепление, «Орлы» продолжали работать в горах, но никаких следов матери с трёхлетним ребёнком не было обнаружено. Ни обрывка одежды, ни следа на снегу, ни крика о помощи, который можно было бы услышать в тишине замёрзшего леса. Жан сидел у стола, сжимая в руках термос с горячим чаем, и смотрел на карту, испещрённую отметками и стрелками, которые показывали, где уже прочесали, а куда ещё предстояло пойти. Он совсем не чувствовал себя уставшим — смотрел в одну точку, ждал, впервые в жизни, что видение придёт, что он увидит то, что нужно, что сможет помочь, но ничего не приходило. Только серое, пустое небо и снег, который всё падал и падал, не переставая. Это было странное, непривычное чувство — беспомощность. Жан никогда не собирался полагаться на свои способности, поэтому когда видений не было, он совсем не расстраивался, даже желал, чтобы они совсем исчезли. Но сейчас они молчали, и он не знал, что с этим делать, не знал, как заставить их работать, не знал, почему он не мог это контролировать. Нил заметил его состояние. Он подошёл, когда Лисы менялись — Кевин уводил уставших в лагерь, а свежие силы готовились к очередному заходу, — и сел рядом, положив руку на плечо Жана. — Ты как? — спросил он, и в его голосе не было ни капли давления, только забота и какая-то тихая, почти нежная тревога. — Я ничего не вижу, — ответил Жан, и его голос был глухим, почти безжизненным. — Я пытаюсь, но ничего не приходит. — Значит это не нужно, — сказал Нил, пожимая плечами, и в его голосе была такая уверенность, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Не загоняйся, мы взяли тебя с собой не ради твоих способностей, хоть они так и сказали ранее. — Я не загоняюсь, — соврал Жан, и Нил, который знал его лучше, чем кто-либо, сделал вид, что поверил. — Отдыхай, — сказал он, поднимаясь и отряхивая снег с куртки. — Мы сами справимся. Если что — позовём. Он ушёл в лес, и Жан остался один, сжимая в руках остывающий термос, и думал о том, как же сильно он хотел помочь, но понимал, что сейчас ничего не мог сделать. К вечеру Ваймак, сидевший в машине и координировавший поиски, связался с командиром «Орлов». Голос в рации был уставшим, почти безразличным. — Никаких следов, — сказал командир «Орлов». — Мы прочесали всё предгорье. Ни обрывков одежды, ни следов, ничего. Может, они вообще не сюда ушли? — У нас та же картина, — ответил Ваймак, и в его голосе слышалась усталость, которую он даже не пытался скрыть. — Лес пуст. Мы расширили зону поиска на пять километров, но ничего. — Будем думать, — сказал командир «Орлов» и отключился. В машине повисла тишина. Дэвид снял очки, протёр глаза и уже хотел что-то сказать, как вдруг снаружи раздался звук — глухой, металлический, будто что-то упало на землю. Он высунулся из окна и увидел Жана, который стоял у стола, смотрел в одну точку, а его термос валялся на снегу, расплёскивая горячий чай, который тут же впитывался в белизну, оставляя жёлтые, некрасивые пятна. — Всё в порядке? — спросил Ваймак, выбираясь из машины и подходя ближе. Жан поднял голову, и его глаза, обычно спокойные и невозмутимые, сейчас горели каким-то странным, почти лихорадочным огнём. — Можете сворачивать поиски, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на то что руки дрожали. — Их здесь нет. И никогда не было. — Что? — Ваймак замер, не понимая. — Их похитили. Бывший муж девушки и отец ребёнка, — сказал Жан, но с такой интонацией, будто только что выиграл Нобелевскую премию. — Женщина развелась с ним полгода назад, но он до сих пор не смирился. Он следил за ними, ждал, выслеживал. А когда они вышли погулять, он просто забрал их и уехал в другой город. В Чикаго или Детройт, я не вижу точно, но далеко. Очень далеко. — Ты… — начал Ваймак, но Жан перебил его, и голос его был таким резким, таким нетерпеливым, что Дэвид невольно замолчал. — Я увидел только сейчас, — сказал Жан, и в его голосе слышалась горечь, смешанная с облегчением. — Я не мог увидеть раньше, потому что их здесь не было. Они не терялись в лесу, их похитили. И я… я должен был догадаться раньше. — Ты ничего не должен, — сказал Ваймак, и его голос стал более спокойным. — Ты сделал всё, что мог. Мы все сделали. Он достал рацию, нажал кнопку вызова, и его голос разнёсся по лесу, по всем квадратам, по всем Лисам, которые замёрзли, устали, но продолжали искать. — Всем, — сказал Ваймак, и в его голосе слышалась усталость, но и облегчение тоже. — Сворачиваемся. Поиск завершён. Возвращайтесь на базу. — Что? — голос Кевина в рации был удивлённым, почти возмущённым. — Пап, мы ещё не всё прочесали… — Я сказал — сворачиваемся, — повторил Ваймак. — Их здесь нет. Мы столкнулись с похищением, поэтому передаём дело полиции. Жан, стоявший у стола и всё ещё глядя на лес почувствовал, как внутри него медленно отпускает напряжение, которое сжимало грудь последние несколько часов. Ваймак просто принял информацию как факт и действовал. Жан не знал, почему это вызывает у него такой прилив благодарности — может быть, потому что он привык, что его слова оспаривают, проверяют, переспрашивают, — но сейчас он почувствовал, что его наконец-то принимают всерьёз. Без сомнений, без оглядки. В рации повисла тишина — Лисы, наверное, переваривали услышанное, пытались понять, откуда координатор знает то, чего не могут знать они, что-то переспрашивали друг у друга, но в эфире было пусто. А потом Кевин, подумав всего несколько секунд, сказал коротко, по-военному, без лишних эмоций, которые сейчас были бы неуместны: — Понял. Возвращаемся. Лисы начали выходить из леса — по одному, по двое, небольшими группами, — и их лица, бледные и уставшие после долгой, холодной ночи, постепенно разглаживались, когда они узнавали новости от Ваймака. Кто-то облегчённо вздыхал и опускался на лавку, не в силах больше стоять на ногах, кто-то тихо, сквозь зубы, ругался на похитителя, заставившего их мёрзнуть в лесу, кто-то просто молча садился в машину и закрывал глаза, чтобы хоть немного отдохнуть перед долгой дорогой домой. Нил вышел одним из последних — он брёл по снегу медленно, устало переставляя ноги весь покрытый снегом. Когда он увидел Жана, стоящего у стола, его лицо, бледное и напряжённое, вдруг смягчилось, и он направился к нему, уже протягивая руки, чтобы обнять, чтобы согреть, чтобы просто почувствовать, что тот рядом. Но его взгляд, скользнувший по фигуре Жана, неожиданно зацепился за чужую руку — и Нил замер, а его глаза расширились от удивления, смешанного с тревогой. — Боже, Жан, ты где успел пораниться? — воскликнул он и быстро схватил ладонь — на внутренней стороне, чуть выше запястья, виднелся ярко-красный разрез, неглубокий, но довольно длинный, уже слегка покрытый коркой, но всё ещё выглядящий свежим и болезненным. Вокруг раны кожа покраснела, и края её немного разошлись, словно порез был сделан неаккуратно, возможно, об осколок стекла. Ваймак, стоявший рядом и разговаривавший с кем-то по рации, удивлённо посмотрел на Жана, переведя взгляд с его лица на руку, и его брови сошлись на переносице — он даже не заметил, когда тот успел пораниться. И что самое странное — как можно было не заметить такую рану? — Это царапина, — ответил Жан, словами отмахнувшись от тревоги, хотя сам не мог отрицать, что рука болит, и боль эта, тупая и ноющая, разливается по запястью, поднимается выше, заставляет пальцы слегка подрагивать. Он не вырывал руку, давая Нилу рассмотреть рану, и наблюдал, как к ним уже спешит Аарон, который, несмотря на свою вечную ворчливость, всегда оказывался рядом, когда дело касалось чужих ран. Аарон подошёл, молча достал из кармана куртки бинты с антисептиком и начал обрабатывать рану, не спрашивая разрешения, не комментируя, только тихо ругаясь сквозь зубы, когда Жан вздрагивал от прикосновения ватки с зелёнкой. — Мы тебя специально оставили в безопасном лагере, где, казалось бы, ничего не может случиться, а ты опять нашёл приключения на свою голову, — проворчал Аарон, заклеивая рану пластырем и проверяя, не осталось ли на коже осколков, которые могли бы вызвать воспаление. — Как это, чёрт возьми, называется? Жан проигнорировал его, наблюдая за растерянностью Нила, который всё ещё сжимал его ладонь, не решаясь отпустить, и в глазах его читалось столько беспокойства, что Жану стало почти стыдно за то, что он не может сказать правду. У него было довольно хорошее настроение — настолько хорошее, насколько это возможно после ночи, проведённой в лесу, — потому что он обнаружил кое-что интересное, кое-что, что объясняло его молчание и давало надежду на то, что в следующий раз он сможет помочь раньше, быстрее, эффективнее. Но говорить об этом сейчас, при всех, когда Лисы устали и замёрзли он не собирался. — Я должен был догадаться раньше, — прошептал Жан, уткнувшись носом в плечо Нила, и в его голосе слышалась та самая горечь, которая появлялась у него всякий раз, когда он думал, что мог бы сделать больше, лучше, быстрее. — Что ты обнаружил? — спросил Нил, и его голос был тихим, почти шёпотом, будто он боялся, что кто-то подслушает их разговор. Жан покачал головой и ничего не ответил, потому что если он прямо сейчас скажет, что его видения усиливаются, когда он получает травму, Нил, который и так слишком много пережил за последние недели, возможно, поместит его под домашний арест и будет кормить с ложечки, лишая любой возможности пошевелиться. А этого Жан не хотел — не потому что ему было стыдно, а потому что он боялся, что если Нил узнает, то начнёт оберегать его слишком сильно, и тогда он потеряет последнюю возможность быть полезным. Ваймак связался с полицией отошёл в сторону и негромко, но чётко доложил ситуацию, предоставив все необходимые данные — приметы, время, место, направление, которое указал Жан, — и ни разу не упомянул имени того, кто дал эту наводку. Он был осторожен, опытен и знал, что лишняя информация может навредить не только Жану, но и всему отряду. Полиция задала несколько вопросов, переспросила детали, что-то записала в протокол, но Ваймак стоял на своём: информация получена из проверенного источника, источник остаётся конфиденциальным, дальнейшее расследование — их забота. Сейчас они не могли уехать насовсем, потому что это выглядело бы подозрительно — бросить поиски сразу после звонка в полицию, не оформив документы, не передав дела. Поэтому Лисы оставались на месте, делали вид, что подчищают хвосты, сворачивают лагерь, грузят оборудование в машины, и никто не задавал лишних вопросов, потому что все уже привыкли к тому, что Дэвид иногда знает больше, чем говорит. Жан стоял у стола, прижимаясь плечом к Нилу, и смотрел, как Лисы работают — слаженно, быстро, без лишних слов. — Ты в порядке? — спросил Нил, касаясь носом его шеи. — В порядке, — ответил Жан, и в его голосе впервые за последние часы слышалась лёгкость. — Просто хочу домой. — Скоро, — пообещал Нил, и его рука сжала плечо Жана чуть крепче.