Можно, я лягу?

Кондиционер с тихим шумом обдувал просторную комнату. В воздухе пахло свежестью и ванильным молоком. Настенный ночник лил свет на прикроватную тумбочку, где без крышки лежал помятый тюбик детского крема. Кихун плавными движениями втирал мазь в округлившийся живот, прикусив зубами ткань хлопковой пижамы, задирая её вверх. Босые ноги омеги свесились с кровати. Он сидел на самом краю постели, пытаясь выгнуть спину как можно сильнее. Поясница протестовала, отдаваясь ноющей болью во всём тазу. Ведь Сон не привык справляться с этим сам. Это всегда делал Инхо. Соседняя сторона кровати одиноко пустела, запах кедра и тёмного шоколада почти выветрился из холодной подушки альфы. Из-за этого картина вечера ощущалась неполноценной, чужой, удручённой. С кем сейчас пропадал его муж? Всё ли с ним в порядке? И почему кажется, будто сегодня что-то пойдёт не так? Между бровей залегла тяжёлая складка. Как же Инхо её ненавидел: вечно ворчал, что Кихуну волноваться нельзя, что с него, вообще-то, тут пылинки сдувают, а он по мелочам переживает. И в тот же момент касался хмурого лба тёплыми губами. Сон отдал бы всё, чтобы услышать эти заботливые упрёки прямо сейчас. Но Инхо не было. Давая мази подсохнуть, Кихун оставил живот открытым, незащищённым, закатав края пижамы до груди. Лёгкий ветерок приятно обдувал липкую кожу. Омега осторожно закинул ноги на кровать, растягиваясь во всю длину. Ненужное одеяло сбилось в сторону. Неловко приподнявшись на подрагивающем локте, он дотянулся до светильника и с тихим щелчком выключил его. Комната погрузилась во мрак. Сложив руки на груди, Кихун смотрел в потолок. Губы сжимались в тонкую полоску и тут же разжимались, снова напитываясь кровью. Пятки перекатывались с одного бока на другой, не находя спокойствия. Наконец, голова робко повернулась в сторону тоскующей части постели, разметав угольные волосы по подушке. В который раз подтверждая, что он в этой комнате один. И никакие холодные порывы воздуха не могли заменить ему тёплых, задумчивых поглаживаний живота где-то под одеялом. Ничто не могло сравниться с короткими, обжигающими поцелуями в шею, забиравшими остатки бессоницы за собой. Никто не мог с такой же трепетной любовью прижиматься к его спине, осторожно сминая пальцами пухлые бока. Кихун должен уснуть прямо сейчас — это самый безопасный выход. Иначе тишина станет совершенно невыносимой. Он сомкнул веки, переворачиваясь на левый бок. Колени подтянулись к животу — к теплу крохотной жизни, что, в отличие от папы, не знала тревоги. Спину непривычно холодило. Одна ладонь скользнула под подушку, другая — туда, где обычно лежала рука Инхо. Тут же Кихун почувствовал мягкий толчок навстречу прикосновению, успокаивающий, нежный. Муж был бы вне себя от радости. Но сегодня засыпали только они вдвоём. Уснуть получилось не сразу, но когда забыться всё же удалось, Сон наконец погрузился в блаженную темноту. Лишь раз, уже глубокой ночью, он, не открывая глаз, натянул пижаму на мягкий живот, привычно кутаясь в одеяло. И снова тихо сопел. Пока тишину не прервал звук. Кихун не слышал, как разъехались двери лифта — его разбудил характерный писк. Кто-то поднялся на этаж и вышел из кабины. Омега замер в ожидании. Далеко не счастливом — скорее вымученном, таком, которое хочется, чтобы поскорее закончилось. Он прекрасно знал: доступ к апартаментам есть только у Ведущего, без его приказа, да тем более ночью, сюда никто не посмеет сунуться. Особенно после появления в них Кихуна, когда защита усилилась ещё сильнее. Теперь оставалось только прислушиваться к шагам и ждать появления знакомой фигуры. Потом они в обнимку лягут спать, и Кихун закроет глаза на провинность мужа до завтрашнего дня. Но запах опередил всё. Кедр и тёмный шоколад — его родные, любимые запахи — сейчас тонули в перегаре, виски и чужой, липкой парфюмерии. Кихун широко распахнул глаза. Сон испарился мигом, голова дёрнулась в сторону двери. Привычный стук обуви в незнакомом, шумном ритме сбивчиво продвигался по коридору. Кихун невольно затаил дыхание. Биение сердца участилось, и он инстинктивно прижал руку к животу, отворачиваясь от источника глухих, тяжёлых звуков, усиливавшихся с каждым шагом. Всё стихло. Лишь на секунду, чтобы ворваться с новой силой. Глухой удар — и дверь спальни распахнулась, ударившись о стену. В проёме появился силуэт: помятая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, растрёпанные волосы, валяющиеся где-то у самых ног маска и пальто. Инхо ввалился в комнату, опираясь на дверной косяк. Вместе с ним тошнотворно-сладкой волной накатила смесь запахов — до того резких, что Сон рефлекторно прижался к изголовью кровати. Но он всё же нашёл в себе силы посмотреть на пьяного мужа. И в этот момент даже самый мощный кондиционер не смог бы выветрить всю ту вонь, презрение и обиду, что едва ли не физически ощущал на себе Кихун. — Эги-я... Ты не спишь? — пристыженным шёпотом прохрипел Инхо. Кихун нахмурился, едва услышав это ласковое, и оттого неуместное обращение. Разговаривать не было ни сил, ни желания. Хван, не дождавшись ответа, шагнул ближе. На полпути покачнулся, ухватился за край кровати, не сводя с омеги мутных, виноватых глаз. Кихун уже было почти отвернулся, чтобы притвориться спящим, когда почувствовал, как прогнулась под чужим весом кровать. Инхо забирался на постель полностью одетым, скользя брюками по простыни, подбираясь всё ближе к спине мужа. Опираясь руками о матрас, он навис над Кихуном густой тенью. Омега нехотя повернул голову в сторону настойчивого жара, скрестив руки на груди. Живот остался за спиной, спрятанный от сверкающих хмельным блеском глаз. — Я так соскучился... — его рука потянулась к мягкой округлости. — Дай посмотреть... Кихун дёрнулся. Ладонь резко легла на грудь Инхо, упираясь, отталкивая. Не сильно, но достаточно, чтобы остановить. Как он считал. Однако стеклянные глаза даже не посмотрели в ответ. Рука продолжила приближаться, и Сон решил применить другую тактику: — Хван Инхо. Не смей. Взглядом, полным льда, и таким же холодным голосом. Так он разговаривал с мужем только в редких случаях, и всё срабатывало блестяще. В прошлом. Но не сейчас. Брови альфы нахмурились, выдавая зарождающееся раздражение. Тогда в Кихуне что-то дёрнулось. Инхо не остановился. И когда холодные пальцы уже подцепляли край тонкой пижамы, Сон просто не выдержал: — Я сказал, не трогай! Крик разнёсся по комнате, заставив Хвана дёрнуться и испуганно отдёрнуть руку от живота. Его взгляд, с непониманием устремлённый на Кихуна, на секунду прояснился, но в этом же моменте и остался. Тишина, наступившая после крика, звенела в ушах. Инхо смотрел на мужа с детской, виноватой растерянностью. Тогда Кихун, тяжело дыша, указал дрожащей рукой на дверь: — Вон. — Голос сел до хрипа. — В гостиную. На кресло. Живо. Он не оставлял Сону выбора. Пусть Инхо поворочается в жёстком сидении, прежде чем лезть к злому, разгорячённому гормонами омеге. Тяжёлое, тёплое дыхание удалялось с каждым его неуклюжим движением: Инхо молча поднялся на разогнутых локтях, всё время смотря куда-то в темноту, будто стыдясь ещё раз взглянуть на мягкое, заспанное лицо и увидеть в нём осуждающий укор. Он ничего не говорил — уже начинал понимать, что натворил достаточно, и Кихун не захочет его слушать. Словно побитый пёс, Инхо сползал с кровати. Рот глупо приоткрыт, ноздри шумно и неосознанно втягивают аромат ванильного молока, успокаивая опьянённые нервы. Сгорбленная спина под неприятный шорох туфель поковыляла в сторону коридора. Дверь тихо закрылась, разделяя их по разные стороны. Кихун выдохнул, откидываясь на подушку. Он не стал прислушиваться к сбивчивым шагам, шороху одежды и скрипам кресла, иначе назойливые «зови обратно, зови, он же твой» не дали бы покоя. Одеяло сразу натянулось до подбородка, тело вернулось в прежнее положение: левый бок, согнутые ноги, рука на животе. Но теперь, когда тревога за пропажу мужа исчезла, засыпать, ни о чём не думая, стало намного легче. В глубине души Кихун понимал: пусть и пьяный, пусть не сжимает в объятиях — любовь находит в себе силы простить. Когда виноватый искренне сожалеет.

***

С этими мыслями Кихун проспал до утра. И спал бы ещё дольше, но воздушные, ненавязчивые прикосновения нарушили его покой. Сквозь сон омега почувствовал, как сухие губы щекотливо покрывают поцелуями кончики тонких пальцев, и неосознанно нахмурил нос. Кихун ещё не открыл глаза, но уже знал, кто стоит на коленях возле его половины кровати. Живот по-прежнему укрыт одеялом — у Инхо не хватило смелости прикоснуться к нему без разрешения. Боится. Кончик шершавого носа потёрся о запястье, прижимаясь к бледной коже, где сонно билась голубая ниточка вены. Кихун не выдержал и приоткрыл веки, чтобы запечатлеть эту трепетную, почти жалкую в своей покорности картину: тёмная макушка опущена вниз, руки осторожно держат на весу омежью ладонь, словно та сделана из хрусталя. Растрёпанная чёлка спадает на лоб, колени ноют от напряжения, но Инхо так увлечён, настолько сильно вина сгрызает его изнутри, что альфе плевать на собственный дискомфорт. Заинтересованный взгляд остался незамеченным, и Кихун тихонько пошевелил пальцем в попытке привлечь внимание к своему лицу. Мизинец коснулся чужого подбородка, заставляя Инхо дёрнуться и поднять голову. Красные опухшие глаза встретились с тёмными и ласковыми. Слишком красивыми, чтобы не влюбиться в них сотый раз. Стыд и тревога затрещали под натиском неожиданной к провинившемуся альфе нежности. Пальцы Кихуна обхватили щетинистый подбородок, притягивая ближе. Дыхание Инхо сбилось, дрожащий рот приоткрылся, все отрепетированные слова высыпались из головы. Словно цыплёнок, он слепо тянулся вслед за тянущей рукой. Мягкие губы легли на напряжённый лоб. Инхо затаил дыхание, принимая ласку. Слова благодарности нашли себя сами и робко просились наружу. Альфа не смел поднять голову, чтобы случайно не оторвать лоб от долгого, влажного поцелуя, и потому до ушей Кихуна сказанное доносилось тихими урывками: — Кихун... прости... простите меня... Эги-я... если сможешь... я больше не буду... Сакральным шёпотом, между позорными всхлипами, но так искренне, чтобы простить. Губы медленно отнялись ото лба. Кихун поёрзал, приподнимаясь на локтях к кожаному изголовью кровати. Пижама сползла с гладкого плеча, но он не думал её поправлять. Опущенные глаза Инхо юркнули к оголённому участку кожи — всего на секунду, чтобы не соблазняться, и тут же зацепились за одеяло, плотно прижатое к большому тёплому животу. Оно словно дразнило, хвасталось тем, чего нет у него, — возможностью касаться. Инхо больше никогда так не будет. Но эту последнюю, небольшую вольность себе всё же позволит. Он опускался всё ниже, усаживаясь на пятки. Но на этот раз потянулся туда, куда ночью собственные грязные руки лезли нагло и грубо. С намерением исправиться. Кихун молча наблюдал: лёжа на боку, положив руку на круглое бедро, другой подпирая голову. Инхо уткнулся лицом в спрятанный под одеялом живот, спрашивая разрешения без слов — одним простым, почти животным жестом. Ладони на коленях. Он ждал. Вместе с тяжёлым выдохом зашуршала ткань. Сначала одеяло сползло вниз, открыв взгляду бежевую пижаму, затем и она медленно задралась вверх. Теперь им больше никто не мог помешать. Горячее, прерывистое дыхание обожгло живот Кихуна, разливаясь по нему мягкими поцелуями, чередуя короткие прикосновения с тягучими и нежными, прихватывая губами тугую шершавую кожу. Руки бездумно очерчивали круги от бока до пупка, посылая по спине мурашки. Пальцы Кихуна зарылись в спутанные волосы Инхо, массируя скальп лёгкими почёсываниями. — Какой же дурак. Послышался короткий всхлип: горькая усмешка согласия. Болезненно-усталые глаза выглянули из-под чёлки — и уставились на Кихуна снизу вверх. Щека прижалась к округлости, и, потираясь о неё, Инхо тихо произнёс: — Можно, я лягу?