Глава 13 Мэдден
16 июня 2026 г., 11:21
Я изо всех сил стараюсь убедить себя, что мне абсолютно, на сто процентов нормально от того, что Пенн скрыл от меня их отношения с Ланой. То есть, технически-то он всё разложил: они только-только сошлись. Но если бы она сама не открыла рот, сколько бы я еще оставался в неведении?
То, что у него появились от меня секреты, ощущается как-то неправильно, дико противоестественно. Мне бы очень хотелось заявить, что я не страдаю эгоистичной, маниакальной зависимостью от него, но это будет пиздежом чистой воды. Потому что Пенн всегда должен был быть моим. Наверное, именно отсюда и растут ноги у моих чувств — полное отсутствие четких рамок и личных границ в нашей дружбе в край запутало мой мозг, заставив его поверить, будто между нами есть нечто большее.
Родители меня едва выносят, все мои соседи по дому уже разбились по парам — за исключением Ксандера, но вокруг того и так вечно крутятся Севен с Молли. У каждого из них есть свой особенный человек. Я наивно полагал, что у меня тоже есть такой. Но теперь мой человек обзавелся Ланой, и я вообще без понятия, какое место теперь занимаю в его жизни.
Меня физически подташнивает от этих мыслей, хочется сорваться и уехать домой, но одновременно с этим внутри зудит отчаянное, голодное желание просто побыть с ним рядом. Пока еще есть такая возможность.
И пускай Пенн говорит что угодно — что это и мой дом тоже, что он сам будет ездить к Лане, если её это напрягает… Реальность такова, что я глубокий гей, а Пенн чертовски привлекателен. И я ни секунды не стану винить её, если мое вечное хождение нагишом станет для неё той самой красной линией. Для большинства людей это так и работает. В их головах нагота автоматически приравнивается к сексу.
Им не понять, почему кто-то осознанно выбирает натуризм. Я вырос в максимально зажатой, чопорной семье, и мои родители всегда первыми припоминают мне, каким странным я стал и как глубоко «скатился на дно». Я честно пытаюсь делать вид, будто их слова меня не ранят, пытаюсь оставаться верным себе, но в последнее время это одиночество начинает душить. Иногда я ловлю себя на мысли: а стоит ли оно того вообще? Неужели я хочу навсегда остаться в глазах окружающих тем самым странным извращенцем, который брезгует шмотками? Неужели я до конца дней обязан оправдывать свой выбор и доказывать, что без одежды я чувствую себя по-настоящему живым? Когда я наг в стенах «Берты», я этого даже не замечаю, потому что парни воспринимают это как должное. Там в этом нет никакого вызова, попытки шокировать, привлечь внимание или словить хайп.
Но, может, пора уже взглянуть правде в глаза? Может, люди считают это дикостью просто потому, что это и есть дикость?
— Ты как-то притих.
Я моргаю, возвращаясь из своих мыслей, и фокусируюсь на Пенне.
— Да так. Задумался.
— О чем?
Говорить правду не хочется — это только лишний раз заставит его дергаться.
Пенн ободряюще хлопает по дивану рядом с собой:
— Это из-за Ланы?
Ну и что мне на это отвечать? Меньше всего на свете мне сейчас нужен этот разговор, но я всё равно пересаживаюсь ближе к нему. Я слишком слаб, чтобы отказать ему в такой малости.
— В каком-то смысле.
— Что не так? — Ладонь Пенна опускается поверх моей руки, и его тепло, проникающее сквозь мою кожу, причиняет почти физическую боль. Мне хочется сжаться в комок и уткнуться в это тепло. Зарыться носом туда, где его родной запах чувствуется сильнее всего.
— Твоя девушка явно будет не в восторге от того, что твой лучший друг-гей вечно ошивается тут с голым задом, — он пытается перебить меня, но я упрямо продолжаю говорить поверх его голоса: — И я сейчас не только про Лану. Так будет с любой твоей девушкой, и я их прекрасно пойму. Я просто подумал… ну, может, мне пора решить, осталось ли у меня вообще на всё это моральное здоровье и внутренние силы.
— Но ты же ненавидишь одежду.
— А еще я ненавижу, когда мне постоянно приходится за нее оправдываться. Ненавижу чувствовать себя из-за этого каким-то бродячим цирковым уродом на показе.
Пенн плотно сжимает губы, и в его темно-карих глазах вспыхивает отчетливое раздражение.
— Я хоть раз заставил тебя почувствовать себя так?
— Никогда. — На первых порах Пенн, конечно, задавал кучу вопросов, но если не брать в расчет его вечные подколы и заботу о технике безопасности на объектах, он ни разу не выставил меня идиотом. — Ты вообще… — я вовремя торможу этот поток мыслей, пока не начал вслух воспевать, какой он невероятный и потрясающий.
— А почему ты вообще попробовал это в первый раз? — вдруг спрашивает он.
— Ч-что?
— Ну, почему ты в один прекрасный день решил: «А гори оно всё огнем, не буду больше носить шмотки»?
Я внимательно смотрю на него, пытаясь понять, не прилетело ли ему сегодня чем-нибудь тяжелым по голове.
— Ты же прекрасно знаешь почему.
— Сделай одолжение, расскажи еще раз.
Такие воспоминания не стираются. После того как я с треском профукал свой шанс на карьеру в бейсболе, я с головой ушел в изучение холистической медицины, суперфудов, практик заземления — всего, что помогает удерживать тело и разум в гармонии. Мне это было искренне интересно. В мире, где каждый пытается казаться максимально занятым и не вылезает из онлайна, эта возможность сделать шаг назад, позаботиться о себе и просто замедлиться выглядела чертовски заманчиво.
А потом мы взяли заказ, который сильно выбивался из нашего привычного списка клиентов, и те разговоры круто перевернули мое сознание.
— Помнишь, мы оформляли территорию для нудистского курорта в часе езды от города?
— Помню, конечно. — Губы Пенна по привычке дергаются в улыбке. — Такое хрен забудешь. Твой первый нудистский курорт всё-таки.
Тут он прав. Вот только у меня от того места остались совсем другие впечатления. Да, вокруг было полно чужих членов, сисек и задниц, но я видел не просто части тел. Я видел людей, которые были абсолютно счастливы, уверены в себе и жили в полной гармонии со своей природой.
— Ты тогда всю дорогу до дома молчал, помнишь? — подталкивает он меня.
— Да. Мне безумно захотелось попробовать самому.
— И когда ты разделся?..
— Это было круто. — Я пожимаю плечами. — Чисто физически это, конечно, кайф — ничего не давит, не стесняет движений, но всё оказалось гораздо глубже. Появилось четкое ощущение, будто с меня вместе со шмотками сняли всю мою уязвимость. Будто я наконец-то начал жить так, как и был задуман изначально.
— Ты тогда еще говорил что-то про глубинную связь?
Я без понятия, зачем Пенн сейчас вытягивает из меня эти откровения, но то, как мы сидим, развернувшись друг к другу, под его мягкий голос и тихое бормотание телевизора на фоне… Этот разговор действительно помогает мне отпустить напряжение. Как будто он с самого начала знал, что мне это нужно. Нам обоим.
— Ну да. Иногда я прямо физически чувствую эту невидимую нить, которая тянется от мозга к сердцу, а оттуда — в самый живот. Как будто вся эта система работает в абсолютном унисоне друг с другом и с окружающим миром. — С кем угодно, кроме Пенна, я бы ни за что не стал нести подобную ахинею. Я знаю, что это звучит как бред сумасшедшего хиппи, и, возможно, так оно и есть, но я поймал это чувство, и это лучшее, что я когда-либо испытывал. — Именно так я понимаю, что нахожусь на правильном пути.
— И именно это ты тогда ощутил, верно? Вот ради чего ты всё это делаешь?
Я медленно киваю. В этот момент Пенн протягивает руку. Его пальцы едва ощутимо касаются моего виска, скользят по щеке, спускаются по шее к груди, где замирают на долю секунды, а затем опускаются еще ниже. Кончики его пальцев очерчивают кубики моего пресса, и по моему телу мгновенно проносится мощный электрический разряд, бьющий прямиком в пах. Я прикладываю титанические усилия, чтобы удержать себя в руках, потому что получить жесткий стояк от его прикосновений — это последнее, просто самое последнее, что мне сейчас нужно. Но его глаза по-прежнему прикованы к моим.
— Вот почему, — голос Пенна опускается до едва различимого шепота. — Вот ради чего ты это делаешь. Вот почему, если ты откажешься от этого, ты будешь глубоко несчастен. Это не просто глупая блажь, Мэдден. Это ты сам. И ты знаешь себя настоящего лучше, чем кто-либо из моих знакомых.
От его проникновенного, эмоционального тона мое сердце начинает глухо и бешено стучать о ребра. Мне до безумия хочется потянуться к нему, мне жизненно необходимо обнять его, дотронуться хоть до чего-нибудь, хоть как-то — вообще неважно. Плевать, пускай это будет чисто дружеский контакт, это всё равно лучше, чем ничего. Сейчас это желание накатывает сильнее, чем обычная похоть. Когда он заставляет меня чувствовать себя так — я нуждаюсь в нем больше всего на свете.
Возможно, если бы мое влечение к нему оставалось чисто физическим, всё было бы в разы проще.
Но оно переросло в нечто большее.
И это невыносимо.
Его пальцы наконец соскальзывают с моего живота, но он не отводит взгляда. Вместо этого его ярко-розовый кончик языка быстро облизывает нижнюю губу — так стремительно, что я едва успеваю это заметить.
— Я хочу прочувствовать это, — внезапно говорит Пенн.
— Прочувствовать что?
— Вот это ощущение гармонии между разумом, сердцем и телом. Хочу наконец понять, что я на правильном пути. У меня никогда в жизни не было такой стопроцентной уверенности.
Мой глупый язык просто не может вовремя заткнуться:
— Даже с Ланой?
Он прочищает горло и на секунду опускает взгляд, но не отстраняется.
— Ну… там всё слишком свежее. Мы толком даже начать ничего не успели. Я никогда… — он делает прерывистый вдох. — Я ни в чем и ни в ком в этой жизни не был уверен так сильно, как в… в нашей дружбе.
— В нас?
Он тяжело сглатывает и снова поднимает на меня глаза:
— Да. Ты — самый важный человек в моей жизни, Мэдден.
К горлу подступает ком, а в глазах начинает предательски щипать.
— А ты — самый важный человек в моей.
— Как думаешь… вместо того чтобы упахиваться, подыскивая мне девчонок, ты бы мог лучше помочь мне с этим?
— Конечно. — Не то чтобы ему теперь вообще нужна была помощь с девушками, раз уж у него появилась Лана. — Всё что угодно, чувак.
— Ну ладно тогда. — Его голос звучит глухо и хрипло. Он тянется к краю своей футболки и стягивает её через голову. — Так нормально?
До моего мозга не сразу доходит, что вообще происходит, пока он не поднимается с дивана и не берется за пуговицу на шортах. Это буквально оживший сценарий моих самых смелых и грязных фантазий, за вычетом одной крошечной детали.
Он делает это не ради меня.
— Ты реально хочешь попробовать? — переспрашиваю я.
— Да. — Он стоит прямо передо мной. Свои короткие черные волосы, беззащитный взгляд и длинное, поджарое тело. На его груди красуется аккуратная дорожка темных волос. Я у себя всё подчистую убираю воском, но на нем… на нем это зрелище заставляет мой рот буквально наполняться слюной.
И мне кровь из носу нужно пережить эту ночь, не пялясь на него как маньяк, чтобы не превратить всё в лютый тупняк.
Поэтому я мысленно щелкаю тумблером, отключая режим влюбленного идиота, и напоминаю себе: я просто надежный, заботливый лучший друг, который поддержит его в любых начинаниях.
— Тебе необязательно сбрасывать всё и сразу, — начинаю я инструктировать его спокойным, наставническим тоном. — Я сам так делал. Абсолютно нормально для начала просто снять футболку и привыкнуть, а уже потом двигаться дальше… ну, точнее, ниже. Слушай свое тело и свои ощущения на каждом этапе. Волнение — это хорошо и естественно. А вот сильный дискомфорт — плохо.
— Понял. — Одним резким, размашистым движением он стягивает шорты вместе с боксерами. — Рядом с тобой я в жизни не почувствую себя некомфортно.
Господи, он меня просто без ножа режет.
Я титаническим усилием воли удерживаю взгляд строго на его лице.
— Вот и отлично. А теперь мы просто занимаемся… тем, чем обычно занимаемся. Всё как всегда. Если в какой-то момент передумаешь — вообще без проблем, просто скажи.
Пенн с размаху плюхается обратно на диван рядом со мной.
— Ну а теперь ты наконец расскажешь мне, с чего вдруг возникла такая острая необходимость в мексиканской еде?
Раз уж он зашел так далеко и выдал мне такую степень откровенности, я просто обязан ответить ему тем же.
— Всё вокруг меняется. И мне до усрачки страшно, что в один прекрасный день я тебя потеряю.
— Мэдден… — его голос на секунду срывается на хрип. — Этого никогда, слышишь, никогда не случится.
— То, что ты чувствуешь это прямо сейчас, еще не значит, что со временем всё не изменится.
Он протягивает руки, обхватывает мое лицо за щеки и силой заставляет посмотреть на себя.
— Не изменится. Я знаю, что говорю.
Фак, как бы мне хотелось в это поверить.
Большой палец Пенна мягко оглаживает мою щеку, а затем в его глазах вспыхивает привычная, до боли знакомая озорная искра.
— Давай скинемся на цу-е-фа, кому идти открывать дверь, когда приедет курьер?
Эта легкая, привычная интонация в его голосе помогает немного унять мою глухую, отчаянную тоску.
— Давай.
Он безжалостно бьет мою бумагу своими ножницами, после чего победно вскидывает кулак вверх.
— Ха, выкусил! Смотри на меня, я уже чертовски хорош в этом вашем нудизме.
Надо признать, выглядит он и правда куда более расслабленным, чем я в свой самый первый раз.
— Это точно. За вычетом одного маленького нюанса.
На лице Пенна проступает искреннее недоумение:
— Это какого еще?
— Тебе нужно как-то научиться контролировать своего дружка, чувак. Стыдливые стояки в нашем деле — вещь абсолютно недопустимая.
Его загорелые щеки мгновенно заливает густой румянец.
— Это просто естественная реакция тела на отсутствие одежды, ясно?! Вот и всё. У всех так бывает. Только не говори мне, что у тебя у самого никогда случайно не вставал.
— Вставал, конечно. Раньше. Но, как я уже сказал, сейчас я куда лучше себя контролирую. И если ты чувствуешь, что у тебя начинает подниматься флаг в присутствии других людей, ты просто вежливо извиняешься, выходишь в другую комнату и ждешь, пока всё усядется.
— Чего, и даже передёрнуть нельзя?
— Ни в коем случае. Вот это уже будет чистой воды извращение. Нудистские пляжи и дома — это зоны безопасности. Никакого открытого сексуального подтекста.
Пенн послушно кивает:
— Никаких стояков. Принято.
Вот только его член пока что-то вообще не думает опускаться. Не то чтобы я специально туда пялился — просто эта картина слишком отчетливо маячит у меня в боковом зрении, которое я всеми силами стараюсь игнорировать.
— Со временем разберешься, короче.
К моему огромному облегчению, в дверь наконец-то стучат, и приехавшая доставка благополучно избавляет меня от дальнейших разговоров о членах и правилах приличия. Мы уминаем наш мексиканский ужин перед тевезором, и вопреки всем моим заявлениям о том, что нужно вести себя как обычно, я демонстративно не лезу к нему под бок и не сворачиваюсь калачиком у него на коленях.
Я сознательно даю ему пространство, чтобы он чувствовал себя свободно.
Пусть сам поймет, подходит ему это или нет.
Возможно, если этот образ жизни ему зайдет, ему будет куда проще выставить мой натуризм в качестве жесткой личной границы в любых своих будущих отношениях.
Хотя, если честно, мне бы очень не хотелось присутствовать при том разговоре, когда он на полном серьезе объявит Лане, что это я «совратил» его в свою веру.
