A Blue Peony Blooms

При всём том, что современные медиа изображают якудза повязанными кровными узами или образом жизни, из которого нет простого пути назад, на деле уйти из синдиката было не так уж сложно. Иерархия в общих чертах складывалась следующая: во главе семьи стоял патриарх, по его руку — ближайшие наследники, обычно сыновья. Следом за ними шли капитаны. У Фукуда, мелкой семьи третьего сорта, был всего лишь один капитан — Танака. Под его началом ходили лейтенанты. Самое низшее звено занимали безымянные шестёрки — эти шныри были непостоянным, легко заменимым расходным материалом, который приходил и уходил, как облака в ветренный день. Отойти от дел становилось по-настоящему проблематично только после повышения до лейтенанта. К тому моменту тебе уже были известны секреты семьи. Можно было пытаться подняться выше, но выйти из игры — уже никак. Если, конечно, не вперёд ногами в застёгнутом мешке для тела. Танака, капитан, завербовавший Сугуру, долгое время обрабатывал его для должности лейтенанта, но тот категорически отказывался подниматься по этой лестнице. Долги и без того держали не хуже любого звания, но он был твёрдо намерен оставить всё это дерьмо позади, как только уладит с ними все счета. Только вот тогда он убил человека. Танака пришёл ему на помощь без единого возражения. Он вызвал лейтенанта, чтобы тот подчистил место, пока те две маленькие девочки прижимали полотенца к чудовищной зияющей ране на туловище Сугуру, пытаясь остановить кровь. После этого — уже с прибавившимися возражениями (Танака любил свою тачку, а Сугуру заливал ему все сидения кровью), — он даже высадил его у какой-то захудалой больницы. Но в этом не было никакой добродетели. Танака хотел намертво привязать его к семье. В обмен на свою помощь он покупал будущее Сугуру, лишая его тем самым выбора: либо принять звание, либо самому оказаться в мешке — факт, который Танака с удовольствием прокричал ему вслед, пока Сугуру, едва держась на ногах и пытаясь не развалиться прямо на месте, ковылял прочь от его машины. Сугуру можно было назвать везунчиком. В тот период один из безмозглых сыновей Фукуда — неуправляемый дегенерат с опасным чувством собственной значимости — перешёл границы дозволенного со старшей дочерью влиятельной и превосходящей по рангу семьи. Пока Сугуру отлёживался в своей убогой конуре, называемой домом, сотрясался ознобом лихорадки и посильно ухаживал за швами, семью Фукуда вместе со всеми её офицерами вырезали в ходе жестокой расплаты. Танака был среди них. Обычно в результате слияния или поглощения доминирующая семья присваивала себе территории и все долговые соглашения поверженного клана, но, как оказалось, и в чинящей расправу над Фукуда семье тоже было не без урода. Старшая дочь, единственная женщина среди токийских семей, официально признанная наследницей, лично руководила резнёй Фукуда, после которой, поставив финальную точку, подожгла весь комплекс. Пока здание горело, вместе с ним горели и все финансовые записи. И вот так Сугуру оказался свободен. Он никогда прежде не знал такого облегчения. По крайней мере, не до тех пор, пока он ожидал свой приговор, сидя под безоблачным небом и ослепительно ярким солнцем. Не до тех пор, пока единственный человек, которого больше всего не хотелось отпускать, не улыбнулся ему и не сказал: «Тогда всё в порядке». После этого Сугуру часами мотало между эйфорией настолько ошеломительной, что его натурально всего колотило, и неожиданной истощённостью, из-за которой он временами даже двигаться не мог. Просто… он был в ужасе. Сугуру неделями был уверен, что живёт на взятое взаймы время, пока Сатору не узнает, кто он на самом деле, и не сбежит. Где-то глубоко внутри он знал, что эта головокружительная, драгоценная радость неизбежно обернётся горем. Он накрутил себя ожиданием этой потери. И поэтому, когда этот страх внезапно оказался развеян, когда всё удерживающее его в целости напряжение развалилось на куски, Сугуру тоже, в каком-то смысле, развалился следом. В последний раз, когда он испытывал нечто подобное — лёгкую потерянность, лёгкую оглушённость — он часами и часами напролёт лежал на спине в пустой квартире, наблюдая за вращением вентилятора и чувствуя себя во всех смыслах прибитым к земле. На этот раз, однако, даже это не помогало. Поэтому Сугуру побежал. А он пиздец как ненавидел бегать. Как раз поэтому и делал это. В его ситуации можно было бы пуститься в бесконечные философствования об аскетичности подобной практики — о поиске смысла в борьбе, о самодисциплине и самоотречении, о закалке духа наряду с телом через мучительное испытание на выносливость. Наверняка это можно было бы облечь в очень поэтичную форму. Наверняка он даже использовал бы слова вроде «одиночество» и «дихотомия». Но на деле он бегал просто потому, что это было грёбаным кошмаром, а ещё его очень сильно подстёгивала злость. Сугуру не имел ни малейшего снисхождения к собственной усталости — «практикуй сострадание к себе!» — возмущённо вопила в его голове терапевт, тут же благополучно проигнорированная, — поэтому он зашнуровал кроссовки и вышел на улицу. Плюсом ко всем этим мучениям было то, что пока он был занят этим, думать ни о чём другом было невозможно — кроме того, насколько всё это отстойно. Но сегодняшняя пробежка, даже по его не самым высоким стандартам, казалась какой-то чересчур утомительной. Ему никак не удавалось поймать свой темп, и голова разболелась почти сразу, так что он выдернул наушники и продолжил бег в тишине, сопровождаемый лишь шлепками собственных подошв по асфальту и звуками всё более слабеющего дыхания. Привычное ему ощущение в ногах, когда жжение сменялось терпимой ватной тяжестью, так и не наступило. В голове развернулась короткая, но яростная битва, пока он решал, стоит ли передышка — разумная и правильная для здоровья — того укола предательства перед собственным упрямством. В итоге тело само приняло решение, и он, хрипло дыша, повалился на скамейку в парке. Стоял ранний вечер. Солнце уже начало своё неспешное движение к горизонту, заливая парк густым золотым светом. Сугуру знал, что если двинется дальше по этой дорожке, то выйдет к старому футбольному полю.  А ещё чуть дальше находилась квартира Сатору, но его самого там не было. Дома его ждало какое-то обязательство — ужин с акционерами или что-то в этом роде, на который он великодушно согласился пойти даже без необходимости тащить его туда силком, — и вернуться должен был только завтра. Сугуру улыбнулся. Завтра их ждал ужин. Свидание, как он отказывался признавать про себя, потому что не был настолько глуп, чтобы испытывать судьбу. Он с кряхтением поднялся с лавочки, слегка покачнувшись на ногах. Чувствовал он себя до странного паршиво. Боль в мышцах можно было спокойно списать на спарринг — пусть Сатору и сдерживался в ударах, но говнюк всё равно оставался охуевше сильным, — но ломота в костях была каким-то новым, угнетающим чувством, которому Сугуру едва ли находил объяснение. Наверное, это просто была обречённость перед предстоящей ночной сменой. Он и так весь день чувствовал усталость, а теперь ещё и всю ночь будет лишён радости компании Сатору. Однако, когда он врезался в турникет на станции поезда в кампусе, пытаясь проморгаться от внезапно накатившей волны головокружения, он призадумался: а, может, с ним что-то не так? Когда он вернулся домой и встал под душ, выкрутив воду до обжигающей температуры в попытке побороть пробирающий под кожей озноб, он снова призадумался: а, может, он всё-таки испытывает судьбу? Когда его вырвало ужином, кожу облепило холодным потом, а живот гадко свернуло спазмом, он впервые за два года позвонил на работу и взял отгул, отчаянно надеясь, что сможет отоспаться и прийти в норму до завтрашнего дня. Потому что завтра их ждал ужин.

-:- 

[Гето Сугуру 13:52] только не злись

[Годжо Сатору 13:52]

ты же знаешь, мне скажи одно - я сделаю другое, нельзя с такого начинать

[13:53] можем перенести? кажется не вывезу сегодня

[14:03]

боишься не встанет?

[14:03] придурок [14:04]  завтра будешь свободен?

[14:05] агась!

[14:05] что-то случилось?

[14:05] йоко сказала ты и на смену вчера не вышел

[14:05]

а еще, попрошу заметить, не отвечал на мои звонки >:(

[14:06] сталкер

[14:06] учился у лучших <3

[14:11] слишком рано? сам начал

[14:12] Прости, Сатору. Боже, я не подумал что ляпнул.

[14:12] скажи что случилось и я всё прощу

[14:15] нечестно

[14:16] :))))

[14:18] ничего не случилось. просто чувствую себя не очень

[14:18] :((((

[14:19]

так ты это... ~реально~ боишься не встанет?

[14:19]

если так то не парься

[14:20]

случается с каждым третьим мужчиной

[14:20] но ты же такой молодой :((((

[14:20] может из-за стресса

[14:21] как думаешь что причина этому стрессу?

[14:21] хм

[14:21]

ничего не приходит на ум

[14:22]

нервы? я не стану тебя осуждать если будешь чудить на нашем первом свидании

[14:22] я и так знаю что ты задрот о чём ещё париться

[14:22] ну типа кроме всей этой истории с якудза

[14:24] поздний капитализм

[14:24] ну типа кроме этого

[14:25] разделение церкви и государства

[14:24] ну типа кроме этого

[14:25] прекрати смешить меня, у меня живот болит

[14:25] ???

[14:25] ты заболел????

[14:27] я в порядке. просто надо немного отоспаться

[14:27] напоминаю если ты забыл что у меня есть сталкер

[14:27] гони свой адрес и я всё прощу

[14:29] вот значит как чувствовали себя твои бабушка с дедушкой

[14:29] а что, работает что ли ??

[14:31] ??????????????

[14:33] говори или иначе спрошу у йокоямы

[14:35] она бы никогда меня не предала

[14:35] меня она любит больше и ты это знаешь

[14:36] может она даже запакует тебе парочку джаффа кейков

Сугуру сказал ему адрес. Сатору прочитал сообщение и ушёл в радиомолчание, что было тревожно, но у Сугуру не оставалось ни сил, ни желания пытаться анализировать закидоны клинического безумца. Он вслепую бросил телефон на прикроватный столик и глубже свернулся на матрасе, натягивая одеяло на лицо в попытке удержать влажный воздух — что угодно, лишь бы хоть немного унять дерущее горло. Болел Сугуру нечасто, но когда это всё-таки случалось, то смахивало на какую-то кармическую накопительную систему, которая суммировала все годы, проведённые без единого чиха, и впечатывала ему в лицо натуральную чуму. Обычно он относился к этому спокойно. Но сегодня был ужин. Он всё утро пытался растолкать себя до нормального состояния, на что тело отвечало ему симптомами, которые с туманной уверенностью можно было приписать холере. Даже после нескольких часов, когда его выворачивало желчью, когда он кашлял до рвотных позывов, и когда его бросало в пот, а следом прошибал озноб, — он продолжал держаться за надежду. Бредовую, возможно, пока температура жарила ему мозги, но всё же надежду. Потому что он так ждал этого вечера. Потому что Сатору не испугался и не сбежал. Потому что Сатору знал всё с самого хрéнова начала. Все те ночи в кафе, проведённые как два неразлучника, когда они хихикали как школьники или гавкались как старые бабки, — уже тогда он всё знал. Когда он лежал под ним и улыбался этими мокрыми, исцелованными губами, — он уже знал. Ужасный страх разоблачения уступил место совсем иному трепету... Потому что больше их ничего не останавливало. Теперь Сугуру оставалось только распахнуть свою грудь и истечь кровью. От своей глупой надежды пришлось отказаться, когда он не сумел доползти до туалета и его вырвало прямо в мусорку у кровати. Часть попала в волосы. Сил не осталось даже на то, чтобы привести себя в порядок. Возможно, оно и к лучшему, что Сатору не увидит его в таком виде. Телефон завибрировал. Ему понадобилось неприлично много времени, чтобы заставить себя дотянуться до него. От движения опасно штормило, но в конце концов головная боль возмутилась этому непрекращающемуся шуму и заставила таки шлёпнуть ладонью по столику.

[16:11] курьерская доставка

[16:12] < вложение: 1 изображение >

[16:12] открой дверь

[16:13] тут вообще есть дверной звонок?

[16:13] ты знал что я умею вскрывать замки?

[16:13] а ты ещё думал что ты тут бэд бой

[16:14] с электронными у меня правда беда

[16:14] так что иди и открой мне дверь

[16:14] или я могу попробовать забраться по стене

[16:14] у тебя есть балкон? я могу перепрыгнуть с соседнего

Сугуру застонал, щурясь от света экрана. Таким разбитым его никто никогда не видел, если не считать нескольких отвратительных часов в той клятой помойной больнице. Да и тот случай едва ли считался, потому что его выпроводили сразу же, как только наложили швы. Так что будь он проклят, если Сатору станет первым, кто увидит его таким. [16:15] ты не можешь зайти. ты умрёшь тут

[16:15]

так исторически сложилось что меня трудно убить

[16:17] не смешно

[16:17] я не шучу насчёт балкона

[16:17] я вытворял вещи и похуже

Это было до ужаса унизительно. Сугуру запросто мог представить, как Сатору притворяет свою угрозу в жизнь и вламывается в его умиральню, чтобы стать свидетелем его последних, позорных мгновений. Всё вокруг начинало расплываться. Ему потребовалось немало времени, чтоб собрать глаза в кучу и ответить. [16:20] уходи, тут не очень красиво

[16:20] ты всегда красивый

[16:21] впуууустиии меняяяяя

[16:22] ты должен знать что я становлюсь ужасно бесячим когда волнуюсь

Сугуру захохотал, что оказалось глупостью, потому что от смеха его снова замутило и вывернуло. Действие причиняло боль, поскольку рвать уже было нечем. Даже глаза перестали увлажняться. Зрение темнело по краям, пока он щурился в телефон, задыхаясь. [16:27] ты и так ужасно бесячий Потребовалось ещё несколько минут, в течение которых Сатору безостановочно строчил сообщения, а Сугуру из последних сил цеплялся за сознание, прежде чем всё-таки напечатал код двери, уронил телефон и мгновенно отключился. Очнулся он уже в ванной, дрожа и не понимая, что происходит. Прохладные пальцы прижимались к его лицу. — О, слава… слава богу, ты жив. — Сатору звучал отчаянно, голос у него дрожал. — Сёко, он жив. — Да неужели, — разнёсся эхом по ванной искажённый динамиком голос. — Я же сказала тебе, что наличие сердцебиения обычно верный признак. — Да ты его не видела. Господи, Сугуру. — Сатору всё продолжал квохтать и двигать по нему руками, касаясь волос, его горла, груди, толстого шрама, пересекавшего тело от бедра до ключицы. — И ты ещё говорил, что с тобой всё в порядке. Сугуру не хватило сил даже заставить себя открыть глаза. Он перестал пытаться, сосредоточившись лишь на том, как чудесно ощущалась вода, и позволил голове безвольно опуститься. Напряжение покинуло тело. Сатору держал его щёку в ладони. — Он разговаривает? — спросил голос. Сёко. Та самая подруга-врач. Блин, похоже, Сугуру и правда его напугал. — Нет, — по лбу разлилось прохладное облегчение — Сатору прижался к нему лбом. — И он весь пиздец как горит. — Вытащи его из ванны, как только приведёшь в порядок. От тепла он ещё сильнее обезвоживается. — Через сколько ты будешь? А вот это слегка напрягло. Сугуру сейчас был совсем не в состоянии кого-то принимать. — Через полчаса, я только выхожу из больницы. И я всё ещё считаю, что тебе лучше привезти его сюда, Сатору. — Ты никого не проведёшь, — пальцы прошлись по волосам Сугуру, распутывая узлы и, скорее всего, — мерзость какая — засохшую рвоту. Но Сугуру был слишком далеко отсюда, чтобы это его заботило. — Мы оба знаем, что это в первую очередь в твоих интересах. Сёко рассмеялась. — Это правда. Приведи его в порядок. Я напишу, когда подойду. И звонок оборвался. — Прости, что я впустил её в твою жизнь, — пробормотал Сатору. — Она, честно, классная, но теперь ты от неё не отделаешься.  Он всё ещё говорил неровно, голос слегка дрожал, и он явно настраивался на односторонний разговор. Сугуру собрал последние силы и заставил себя приоткрыть глаза, чтобы взглянуть на него. Сатору был мертвенно бледен, а в широко раскрытых глазах читалась лёгкая паника. — Просто… я не знал, захочешь ли ты в больницу. — Он возился со средствами для волос, но замер на мгновение, заметив, что Сугуру за ним наблюдает, а затем тяжело сглотнул. — Потому что, ну знаешь… — продолжил он осипшим голосом, — ты же у нас типа закоренелый преступник. А я не знаю никаких мафиозных врачей. Сугуру выдохнул легчайший смешок — просто выпущенный воздух и едва заметный изгиб губ, — но лицо Сатору всё равно от этого дрогнуло. — Сёко стащит нам всякое из больницы, — сказал он, целуя Сугуру в лоб и начиная намыливать ему волосы. — Но, думаю, проблем не будет. В любом случае, я дружу с санитаром, который должен гонять за подобное, и, по-моему, этот придурок всё ещё торчит мне денег. Сугуру уносило за голосом Сатору и безупречным ощущением его пальцев, бережно проходящихся по коже головы и намыливающих тело. Он время от времени всплывал на поверхность, улавливая отдельные обрывки. — …достала меня просьбами познакомить вас, так что ты это прям вовремя… — …что у тебя дома нет вообще никаких лекарств, но Сёко всё принесёт… — ...вообще-то и правда выглядела обеспокоенной? Она закрыла твои смены на всю неделю, так что тебе не нужно волноваться о... — …не знал, какое ты предпочитаешь в ояко, так что взял умэбоси — оно солёненькое, и, ну, ты любишь икру, и собу… — …прикрыть татуировки, но она будет ставить капельницу. Хотя я, наверное, мог бы попробовать сам? Нет, пожалуй, это не лучшая… — …и не думай, что отвертишься от объяснений насчёт этого шрама. Боже, Сугуру, мне так... я не позволю, чтобы с тобой когда-нибудь снова случилось что-то подобное… — …я не то чтобы пытаюсь чего вынюхать, но мне придётся покопаться в поисках чистых простыней и всякого… Сатору просунул руку ему за спину и наклонил вперёд, чтобы смыть пену с волос. Сугуру уронил щёку ему на плечо, вдыхая этот знакомый, чистый запах. Тошнота чуть отступила, позволив ему насладиться наступившей передышкой. Губы коснулись его виска, и Сатору опустил его обратно, затем включил слив и отошёл ненадолго. Вернувшись, он завернул Сугуру в полотенца, а затем, подхватив за спину и под коленями, поднял его из ванны. Сугуру как ошпаренный распахнул глаза. Даже пребывая в своём, мягко говоря, убитом состоянии он не мог не оценить, с какой лёгкостью Сатору вертел им как вздумается. Он уткнулся лицом ему в шею, и прохрипел слабо: — Такой сильный… — Сатору крепче сжал его. — Эт'так горячо. Он почувствовал вибрацию в горле Сатору, когда тот подавился смехом. — Рад, что у тебя всё в порядке с приоритетами. Сугуру лишь глубже притёрся носом к его шее. Он отстранённо осознавал, что под этими полотенцами совершенно голый, что Сатору не только видел его нагим, но ещё и купал его, — и всё равно не смог заставить себя испытать даже толику смущения. Наверное, это был один из бесчисленных плюсов изнуряющей лихорадки или, возможно, то самое легендарное явление под названием доверие. Когда Сатору устроил его на диване в гостиной вместо спальни и принялся вытирать, одевать в мягкую удобную одежду, Сугуру снова начал уплывать. Сатору поднёс к его губам стакан прохладной воды, а затем усадил к себе на колени и начал сушить ему волосы полотенцем. — Та'приятно, — невнятно прошелестел Сугуру. Даже он сам слышал, насколько дерьмово звучит, но Сатору всё равно наградил его старания мягким прикосновением пальцев, успокаивающе скользящих по коже. Он пребывал в сознании ровно столько, чтобы услышать, как приходит Сёко, как они с Сатору переговариваются вполголоса, и как маленькие ледяные пальцы прощупывают его горло и сгиб локтя. Он заснул, держа Сатору за руку. Когда Сугуру снова проснулся — всё ещё разбитый и вялый, но уже больше ощущающий себя человеком, чем выжатой губкой, — было уже совсем темно. Он лежал в постели среди чистых простыней, укрытый лёгким одеялом, сползшим складками к талии. На груди покоилась тёплая тяжесть, а левая рука казалась скованной и чувствительной; приоткрыв один глаз, он увидел трубку капельницы, тянущуюся от сгиба локтя к пакету с жидкостью, кое-как привязанному к кухонному стулу у кровати. На сиденье стояла миска с водой, на край которой была накинута тряпка. Всё это ощущалось ужасно чуждо. Сугуру давно привык сам о себе заботиться. Умение справляться со всем в одиночку сделало его сильным в мире, где слабость чуяли так же отчётливо, как кровь в воде. С годами это стало для него предметом гордости, ведь он смог пройти такой путь и вынести столько всего, не полагаясь ни на чью помощь. Короче говоря, всё сводилось к тому, что оказаться сейчас вот так укутанным и уложенным, словно ребёнок, казалось ему до смешного драматичным и избалованным. Он совершенно не умел принимать подобную заботу. Потому что да, было приятно, когда кто-то переживает за тебя. Но при этом было и чертовски унизительно, что он напугал Сатору до такой степени, что тот грозился ему взломом. Да, он немного поплыл от нежности, когда понял, что Сатору, должно быть, ещё и отнёс его в постель. Но всё это шло вразрез с выработанными годами инстинктами, ведь он пережил столько насилия именно благодаря умению упрямо прятать больные места. Да, ему правда нравилось, как Сатору раздвигал его границы. Но сейчас это заставляло его чувствовать себя немного потерянным. Он годами определял себя через собственную силу и теперь не знал, на что он вообще годен без неё. Сугуру привык думать, что имеет ценность только тогда, когда приносит пользу, и теперь не понимал, почему Сатору всё это делает, когда ему нечего предложить в ответ. И да, возможно, в нём была ещё и другая часть, — та, что помнила дни до ухода матери, когда он на кухне, стоя на цыпочках, помогал ей месить гречневое тесто, или когда сидел у неё на коленях, пока она расчёсывала ему волосы, — которая тосковала по такой изнеженной заботе. Просто он никогда не знал, как о ней попросить. Судя по всему, ему и не нужно было. Тяжесть на груди сместилась и устроилась поудобнее. Тёплая волна воздуха обдала сквозь тонкую ткань футболки и согрела его кожу. Сугуру с трудом разлепил второй глаз и опустил взгляд, увидев белоснежные взбитые вихры, яркие даже в темноте комнаты. Заторможенно и отупело он понял, что в постели не один. Сатору свернулся рядом, устроив голову у него на груди — прямо поверх слабого следа ладони, оставленного им на коже двумя днями ранее. Сугуру всё ещё чувствовал себя дерьмово. Тошнота, к счастью, прошла, но всё тело выламывало, и даже маленький глоток воздуха ощущался как проглоченные осколки стекла. Голова была набита ватой, и его всё ещё била лихорадочная дрожь. Но, наблюдая, как голова Сатору поднимается и опускается в такт его собственному тяжёлому дыханию, что-то успокаивающее и согревающее целебно разливалось по всему телу. Ему потребовалось абсурдное количество усилий, но Сугуру всё же сумел поднять руку, обнять Сатору за плечи и притянуть его ближе к себе, пальцами зарываясь в белые волосы. При обычных обстоятельствах он бы испытывал жуткую вину за то, что поставил Сатору под прицел этого неведомого биологического оружия, устроившего войну против его организма. При обычных обстоятельствах его бы уже развезло в мрачный и угрюмый кисель, на всех парах несущийся вниз по спирали размышлений о силе и собственной ценности. Но, к счастью, это были не обычные обстоятельства, и было трудно переживать о чём-то ещё, когда он был так безжалостно снесён лихорадкой, болью и мучительно непривычным опытом быть любимым.

-:-