Духовная дева под сакурой

Четвертый том «Войны и мира» я намеренно пропускаю. Во-первых, он написан ещё более кошмарно и нечитаемо, чем третий. Во-вторых, ни у Наташи, ни у княжны Марьи в этой части романа нет своих самостоятельных линий, они в тексте пассивны и нужны только для эмоционального черлидинга, то есть поддержки окружающих. Во-вторых, с моей личной точки зрения четвёртый том дико композиционно переколбашен: там и смерть князя Андрея, и гибель Пети Ростова в результате подставы Долохова, и плен Пьера…. А потом нам выдают растянутый эпилог, где много авторского исторического занудства и трепотни, где герои много разговаривают и философствуют, а читатель остаётся, если мы отбросим культурный и моральный авторитет Толстого, с вопросом: «Так, и зачем было вот это вот всё, нельзя ли было сделать то же самое, но короче?» Да и вообще, на наши деньги вот это всеобщее счастье на фоне войны, горя, страданий и смертей выглядит чудовищно неуместно и даже фальшиво, однако викторианский роман не может обойтись без хэппи-энда, это как пиво без водки — деньги на ветер. При всей моей личной очень большой антипатии к Толстому и как к автору, и как к человеку воздам ему должное: он понимал, что очень часто счастливый конец — это правильно поставленная точка в истории, когда в жизни героев не случилось очередной катастрофы. Судя по тому, что нам показали в эпилоге, Пьер влез в тайное общество, отдалённо напоминающее декабристов, и через пять лет выйдет вместе с юным Николенькой Болконским на Сенатскую Площадь. С высокими шансами Николай таки будет стрелять в племянника и тестя, с высокой вероятностью Пьер поедет в Сибирь, и Наташа, оставив детей брату и теперь уже графине Марье, поедет за мужем. Николенька, скорее всего, отправится на Кавказ и будет воевать рядовым. То есть нас оставляют в точке, где герои как бы счастливы, за пять лет до большущей трагедии, которая разделит их жизни на «до» и «после». Так что оставить героев в точке, где они счастливы, — лучшее решение. Счастливы ли они на самом деле — большущий вопрос. Зато в четвертом томе, где весь мир, а точнее, вся родня княжны Марьи и Николая Ростова жаждет их свести, есть, конечно, совершенно великолепные пассажи, которые Толстой явно писал мимо головы, вот вообще не думая, насколько оно двусмысленно и убойно выглядит со стороны. Я имею в виду этот отрывок, про который так и хочет сказать: «Лев Николаевич, вытащи руку из штанов!» Зато, мгм, понятно, что Наташа с учётом и её поцелуев с Соней, и совершенно очевидного влечения к Элен ну….бисексуальна, да. Этот UST у нас дружбой зовётся, мы так и поверили, Лев Николаевич. Просто удивительно, как «Войну и Мир» до сих пор не запретили скрепанутые. «— Маша, — сказала она, робко притянув к себе ее руку. — Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями. И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи. С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. — Они беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе. Если одна выходила, то другая была беспокойна и спешила присоединиться к ней. Они вдвоем чувствовали бòльшее согласие между собой, чем порознь, каждая сама с собою. Между ними установилось чувство сильнейшее, чем дружба: это было исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга. Иногда они молчали целые часы; иногда, уже лежа в постелях, они начинали говорить и говорили до утра. Они говорили большею частию о давнем прошедшем. Княжна Марья рассказывала про свое детство, про свою мать, про своего отца, про свои мечтания; и Наташа, прежде с спокойным непониманием отворачивавшаяся от этой жизни преданности, покорности, от поэзии христианского самоотвержения, теперь, чувствуя себя связанною любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и поняла непонятную ей прежде сторону жизни. Она не думала прилагать к своей жизни покорность и самоотвержение, потому что она привыкла искать других радостей, но она поняла и полюбила в другой эту прежде непонятную ей добродетель. Для княжны Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже открылась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслаждения жизни». Воистину счастье, что Лев Николаевич в силу собственной добровольной слепоты абсолютно не понимал, что, где и как он несёт. В четвёртом томе все отмечают, что княжна Марья вдруг под влиянием любви похорошела. Ага, просто из жизни героини исчезли моральные пиздюли каждый божий день, ушло телесное напряжение и ей первый раз в жизни додали простой человеческой симпатии и доброго отношения. Уже за одно это надо сказать спасибо Наташе, у которой при всей её импульсивности и эгоцентризме было вот это просто базово хорошее отношение к людям. И ведь мы бы простили историю с Анатолем, особенно с учётом того, что человек едва не самоубился от стыда и отчаяния, человек раскаивался и даже отдал семейные подводы для раненных, и да, с бывшим женихом Наташа в итоге перед его смертью помирилась. Если бы не убойный «пустоцвет» в адрес Сони, и не «сильная, плодовитая самка», которой героиню припечатал автор, и не школьное промывание мозгов «идеалом русской женщины», мы бы героиню очень любили. Да, Наташа не интеллектуалка, но у автора здорового человека, коих со времён Пушкина в русской литературе не водилось, она была бы доброй и чуткой женщиной, рядом с которой можно не бояться жить и дышать. Мы бы простили её, ну потому что юной дурочке чуть не сломали из-за её бешеной эмоциональности и высокого либидо всю жизнь, а дальше ей пришлось во время войны взрослеть, вывозить и быть поддержкой для матери после смерти Пети. Даже ярые нелюбители Наташи (например, я) не станут отрицать, что во время войны она вела себя на редкость достойно и была той самой женщиной, которая вывозит непосильное и немыслимое. Неужели одна трагическая ошибка стоит того, чтобы так неистово ненавидеть персонажа? Но мы ненавидим не персонажа. Мы ненавидим навязывание и директивность советской и постсоветской системы образования, а кроме того, мы ненавидим вот этот биологический детерминизм, который сводит жизнь женщины только к бесконечному воспроизводству человеческого ресурса, как в случае Наташи, либо к «домашней химчистке», как в случае с княжной Марьей. Мы ненавидим то, что с Наташей сделал автор, подгоняя её под идеал «плодовитой самки». Мы ненавидим навязанные нам иерархии, а точнее, место в них, которое великодушно выделил нам великий бородач и генерал от литературы. Наконец, мы остро ненавидим тот культ «Войны и мира», который сотворила советская интеллигенция в рамках скрытой войны с советской идеологией и государством, вот этот кошмарный эскапизм шестидесятых, когда русская классическая литература стала полем для внутренней эмиграции от шестидесятых. Через сто пятьдесят лет я всё же наберусь смелости и скажу, что мы не обязаны принимать чужую идеологию как руководство, и уж тем более, мы не обязаны ничего принимать на веру, мы же не княжна Марья. Пока замечу, что нельзя было найти в дореволюционной России людей, которые были бы интеллектуально несчастнее больше, чем толстовцы. Ибо они и частную собственность отринули, и идею о непротивлении злу насилием приняли, и в общинах жили, и вегетарианство практиковали…. И на выходе получился не райский сад, не христианство без бога, а всё та же самая тоталитарная хрень, характерная для сект и секточек подобного толка. А знаете, почему? Потому что земной рай в принципе недостижим и несовместим с понятием ответственности. Для того чтобы пребывать в ветхозаветном раю, нужно особое состояние безгрешности, которое закончилось точно в тот момент, когда праматерь Ева надкусила то самое яблочко. Это дети ещё не знают о том, что у их поступков бывают необратимые последствия, ни о смерти и её окончательности. Мы же со знанием того, что вот этот праздник обернулся бедой, что цена выбора, как и ответственность за свои поступки, как и смерть совершенно необратимы, просто живём. С чего я об этом вообще заговорила? А с того, что Толстой в эпилоге строит для своих персонажей вот такой земной, сотворённый рай, где нет времени и все друг друга как бы любят. Рай этот трагически навернётся через пять лет. Но рай ли это? Или мы, опять же, имеем дело с викторианским нарративом о том самом домашнем рае, после которого черти с рогами кажутся отличными, а главное, милейшими ребятами? Если мы сковырнём нимб с княжны Марьи и атмосферу с семейной идиллии Безуховых и Ростовых, то мы увидим, что это близко не так. Утопия и антиутопия похожи, как сёстры-близнецы, а в семейном раю в Лысых Горах есть как минимум двое чужаков: это юный князь Николенька и Соня, которым всеобщее благорастворение воздусей приходится вывозить на своих плечах. И там, где Толстой видит и рисует домашний рай, лично я вижу очень лицемерный спектакль, где все участники очень тщательно придерживаются регламента и своих ролей, где всем приходится давить свои чувства. Даже не так, Толстой рисует людей, которые поразительно не понимают ни самих себя, ни своих чувств, ни настоящей причины своих поступков. Ну и почему у автора по итогам вышла такая шляпа, где казалось и декларировалось одно, а получилось на выходе совершенно противоположное? Отвечу слегка изменёнными словами самого Толстого: «Там, где нет любви — там нет и правды», и если говорить шире, нет и свободы. И вот в этом ключевая проблема Толстого как автора: он ненавидит людей и собственных персонажей, и судит с позиции указующего старческого перста, буквально разыгрывая афоризм Мольера: «Крепчает нравственность, когда дряхлеет плоть». И вроде бы Толстой раздаёт всем сёстрам по серьгам и награждает хороших, но честное слово, чем так, лучше бы убил. Вот, допустим, семья княжны Марьи и Николая Ростова. Казалось бы, воплощение викторианского идеала: домашний ангел жена, сильный и мужественный муж, который ставит супругу на пьедестал, и она раз за разом исцеляет вспыльчивость Николая, молитвами и кротостью понуждая его не заниматься рукоприкладством в адрес собственных мужиков. Всё в соответствии с эстетическими идеалами эпохи: мужчина внушает трепет и ужас, женщина вызывает преклонение и восхищение. В реальности же княжна, то есть уже графиня Марья вынуждена заниматься контейнированием. Николай Ростов, которому в эпилоге уже тридцать пять, ничего не делает со своей вспыльчивостью и считает, что так и надо. Что, конечно, поражает в истории этого брака, так это то, как Николай продаёт себя, и как Толстой подаёт этот поступок чуть ли как единственно верный, как принесение в жертву себя ради счастья и блага матери, в то время как «рыцарство» и «самоотверженность» героя всегда имело очень чёткий ценник. Николай Ростов из тех людей, кто искренне начинает видеть «духовную красоту», как только она подкреплена парой тысяч крепостных душ и миллионным состоянием: Болконские, судя по всему, не менее богаты, чем Безуховы, то есть это минимум пятьсот тысяч годового дохода. Разумеется, есть ещё маленький князь Николенька, который точно унаследует Лысые Горы как майоратное владение, отцовское Богучарово и рязанские имения — наследство покойной Лизы, но дети часто умирают, а в перспективе восстания декабристов Николеньку лишат и титула, дворянства и имущества, то к кому всё это перейдёт? Естественно, к мужу глубоко верующей и почти святой тётки и их общим детям. Николай Ростов вообще — величайший мастер самообмана. Всю дорогу он блестяще лжёт себе, например, в армию персонаж идёт, чтобы не думать самостоятельно, настолько ригидным, ограниченным и негибким людям намного комфортнее жить, подчиняясь другим приказам. А когда после Аустерлица и Тильзита герой задаётся вопросом; «И зачем поубивали столько народу, если мы теперь с французами лучшие друзья и только что не целуется в десны», следует сначала короткое замыкание, а затем безобразная сцена с сослуживцем, где Ростов буквально орёт, что наше дело стрелять, а не думать. Такую позицию может позволить себе солдат, который в армии самый подчинённый и бесправный человек, но никак не родовитый аристократ и уж тем более не человек, который принимает решения. Женитьба на княжне Марье позволила Николаю Ростову: 1) Сбросить с себя груз обещаний, данных Соне. Здесь, конечно, герой абсолютно виртуозно прикрывается тем самым письмом Сони, где она дала ему «свободу» и «волей матери». 2) Спасти семью от позорной нищеты, жить на тысячу двести рублей в год трем людям и прислуге оказалось не возможным, особенно если ты привык к роскоши, а милый друг маменька не хочет отказываться от старых привычек. 3) Выглядеть в собственных глазах не расчётливым искателем наследства и богатого приданого, не содержанцем, а жертвенным сыном, который спасает родовое гнездо. Николай Ростов, если смотреть на его поступки, как они есть, провернул гениальный ход: продал себя подороже, но обставил это как исполнение священного долга любящего и самоотверженного сына, и Толстой его здесь всячески отмывает и отбеливает, хотя того же Бориса за женитьбу на Жюли Карагиной, повторюсь, размазал по стеночке. Кроме того, один важный момент. Соня была удобна и привычна, пока Николай был молод-богат, а его родители жили на широкую ногу. Как только ситуация изменилась, её преданность стала его раздражать, потому что она напоминала ему о долгах — и денежных, и моральных. Княжна, то есть графиня Марья в этом плане же «чиста», как младенец: она ничего от него не требует, она сама дает ему статус и деньги. В его глазах она не может быть безобразна, потому что она — его комфортное будущее и залог того, что рано или поздно Николай вернёт себе отцовское Отрадное. Отдельно прекрасна, конечно, сцена объяснения героев, где каждая сторона этого, прости, Господи, контракта, всё великолепно понимает, но при этом обе стороны виртуозно лгут из чувства приличия. Отметим, что в эпилоге опять образовалась мадемуазель Бурьен, которую даже после предложения искать покровительства генерала Рамо приняли обратно; это к вопросу о том, насколько княжна Марья на самом деле безвольная и бесхребетная квашня: «Николай посмотрел на нее и, желая сделать вид, что он не замечает ее рассеянности, сказал несколько слов m-lle Bourienne и опять взглянул на княжну. Она сидела так же неподвижно, и на нежном лице ее выражалось страдание. Ему вдруг стало жалко ее и смутно представилось, что, может быть, он был причиной той печали, которая выражалась на ее лице. Ему захотелось помочь ей, сказать ей что-нибудь приятное; но он не мог придумать, чтò бы сказать ей. — Прощайте, княжна, — сказал он. Она опомнилась, вспыхнула и тяжело вздохнула. — Ах, виновата, — сказала она, как бы проснувшись. — Вы уже едете, граф; ну, прощайте! А подушку графине? — Постойте, я сейчас принесу ее, — сказала m-lle Bourienne и вышла из комнаты. Оба молчали, изредка взглядывая друг на друга. — Да, княжна, — сказал наконец Николай, грустно улыбаясь, — недавно кажется, а сколько воды утекло с тех пор, как мы с вами в первый раз виделись в Богучарове. Как мы все казались в несчастии, а я бы дорого дал, чтобы воротить это время… да не воротить. Княжна пристально глядела ему в глаза своим лучистым взглядом, когда он говорил это. Она как будто старалась понять тот тайный смысл его слов, который бы объяснил ей его чувство к ней. — Да, да, — сказала она, — но вам нечего жалеть прошедшего, граф. Как я понимаю вашу жизнь теперь, вы всегда с наслаждением будете вспоминать ее, потому что самоотвержение, которым вы живете теперь… — Я не принимаю ваших похвал, — перебил он ее поспешно, — напротив, я беспрестанно себя упрекаю; но это совсем неинтересный и невеселый разговор. И опять взгляд его принял прежнее сухое и холодное выражение. Но княжна уже увидала в нем опять того же человека, которого она знала и любила, и говорила теперь только с этим человеком. — Я думала, что вы позволите мне сказать вам это, — сказала она. — Мы так сблизились с вами… и с вашим семейством, и я думала, что вы не почтете неуместным мое участие; но я ошиблась, — сказала она. Голос ее вдруг дрогнул. — Я не знаю почему, — продолжала она, оправившись, — вы прежде были другой и… — Есть тысячи причин почему (он сделал особое ударение на слово почему). Благодарю вас, княжна, — сказал он тихо. — Иногда тяжело. «Так вот отчего! Вот отчего!» говорил внутренний голос в душе княжны Марьи. «Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем; я угадала его благородную, твердую, самоотверженную душу», говорила она себе. «Да, он теперь беден, а я богата… Да, только от этого… Да, если б этого не было… И, вспоминая прежнюю его нежность, и теперь глядя на его доброе и грустное лицо, она вдруг поняла причину его холодности. — Почему же, граф, почему? — вдруг почти вскрикнула она невольно, подвигаясь к нему. — Почему, скажите мне. Вы должны сказать. — Он молчал. — Я не знаю, граф, вашего почему, — продолжала она. — Но мне тяжело, мне… Я признаюсь вам в этом. Вы за что-то хотите лишить меня прежней дружбы. И мне это больно. — У нее слезы были в глазах и в голосе. — У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря… Извините меня, прощайте. — Она вдруг заплакала и пошла из комнаты. — Княжна! Постойте, ради Бога, — вскрикнул он, стараясь остановить ее. — Княжна! Она оглянулась. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное, вдруг стало близким, возможным и неизбежным». Знаете, что мне вот эта чудовищная фальшь (и слезливая сентиментальность) напоминает? Сцену из каждого первого китайского классического романчика, где героиня, прежде чем прыгнуть с героем в койку, которого хочет до степени «пожар в трусах», должна вдоволь поплакать и позаламывать руки так, словно её принуждают к грубейшему надругательству, а так она женщина приличная и честная. Толстой это всё проворачивает под фильтром святости любви и надежды на счастье, хотя, если отбросить рылику, то княжна Марья самым прямым текстом говорит, что хочет купить себе мужа и семейное счастье в обмен на прежние страдания. И да, княжна Марья опять играет в игру «мне же хуже, я так страдала, я так несчастна». Наследница миллионов и хозяйка тысяч душ! В общем, Николай убил бобра, то есть бобриху. Он человек ограниченный, не склонный к рефлексии и сложным психологическим игрищам, ему вполне достаточно того, что Марья тихая, смотрит на него с обожанием и не всецело занята домом и детьми, а не хочет, например, блистать в свете, на что вообще-то имеет полное право по титулу и рождению. Для Николая Ростова «святость» его жены — это великолепный эмоциональный бытовой сервис: она не будет скандалить, не будет изменять и всегда оправдает любое его самодурство «волей Божьей». Из этого вырос идеальный симбиоз и воплощение викторианского гендерного контракта в терминальной стадии: одна сторона нашла «хозяина» для своего смирения, а второй — вечную индульгенцию, личную святую, которая отмоет его от грехов и отбелит. Вот, кстати, образцовая, цельнотянутая из пачки викторианских романов сцена, которую ты читал у других авторов по сто двадцать раз, но такого высочайшего психологизма они, конечно, в свои тексты не подливали. Поэтому в литературе и остался Лев Николаевич. «Однажды летом из Богучарова был вызван староста, заменивший умершего Дрона, обвиненный в разных мошенничествах и неисправностях. Николай вышел к нему на крыльцо, и с первых ответов старосты в сенях послышались крики и удары. Вернувшись к завтраку домой, Николай подошел к жене, сидевшей с низко опущенною над пяльцами головой, и стал рассказывать ей, по обыкновению, всё то, чтò занимало его в это утро и между прочим и про Богучаровского старосту. Графиня Марья, краснея, бледнея и поджимая губы, сидела всё так же опустив голову и ничего не отвечала на слова мужа. — Эдакой наглый мерзавец, — говорил он, горячась при одном воспоминании. — Ну, сказал бы он мне, что был пьян, — не видал… Да чтò с тобой, Мари? — вдруг спросил он. Графиня Марья подняла голову, хотела что-то сказать, но опять поспешно потупилась и собрала губы. — Чтò ты? Чтò с тобой, дружок мой?.. — Некрасивая графиня Марья всегда хорошела, когда плакала. Она никогда не плакала от боли или досады, но всегда от грусти и жалости. И когда она плакала, лучистые глаза ее приобретали неотразимую прелесть. Как только Николай взял ее за руку, она не в силах была удержаться и заплакала. — Nicolas, я видела… он виноват, но ты, зачем ты? Nicolas!.. — и она закрыла лицо руками. Николай замолчал, багрово покраснел и, отойдя от нее, молча стал ходить по комнате. Он понял, о чем она плакала; но вдруг он не мог в душе своей согласиться с нею, что то, с чем он сжился с детства, чтò он считал самым обыкновенным, — было дурно. «Любезности это, бабьи сказки, или она права?» спрашивал он сам себя. Не решив сам с собою этого вопроса, он еще раз взглянул на ее страдающее и любящее лицо, и вдруг понял, что она была права, а он давно уже виноват сам перед собою. — Мари, — сказал он тихо, подойдя к ней, — этого больше не будет никогда; даю тебе слово. Никогда, — повторил он дрогнувшим голосом, как мальчик, который просит прощения. Слезы еще чаще полились из глаз графини. Она взяла руку мужа и поцеловала ее. — Nicolas, когда ты разбил камэ? — чтобы переменить разговор, сказала она разглядывая его руку, на которой был перстень с головой Лаокоона. — Нынче; всё то же. Ах, Мари, не напоминай мне об этом. — Он опять вспыхнул. — Даю тебе честное слово, что этого больше не будет. И пусть это будет мне память навсегда, — сказал он, указывая на разбитый перстень». Знаете, что я вижу? Формально опекунша до совершеннолетия племянника — княжна Марья. Хозяйка Лысых Гор — тоже княжна Марья, на её деньги живёт Ростов с семейством, то есть она имеет полное право сказать мужу, что тот охуел руки распускать… но вместо этого нам показывают спектакль с усовещением, заламыванием рук и слезами, который, на самом-то деле офигенно льстит самолюбию и Николая, и мужчин вообще. Слёзы как повод тихой сапой добиться своего и прогнуть свою линию, слёзы, как валюта прекрасны отдельно. И вот это школа и вуз продают нам как идеал? Во всей этой истории Соня оказывается единственной, кто действовал честно и дважды принёс ради любимого человека реальную, а не выдуманную жертву. И именно Соня, хороший, без дураков, человек, с треском проигрывает, потому что хороший человек, да ещё и с настолько ограниченным ресурсом, неизбежно проигрывает мудакам. Честный и порядочный человек всегда ведёт себя с мудаками честно и порядочно, а вот они с ним отыгрывают карту мудаков, которым он по гроб жизни должен. Если княжна Марья — это «ангел в доме», то Соня — это ангел-неудачник, кривое зеркало самой княжны Марьи в оптике Толстого. Кривое зеркало? А не пора ли нам сменить оптику и посмотреть не на представления, так как сказать, Толстого о прекрасном, должном и правильном, а на ту реальность, которую он рисует до предела точно, однако трактует сквозь оптику добродетели и неизменности власти? Давайте начнём с вопроса: а чем реально, на самом деле жертвовала княжна Марья? Так, по большому счёту ничем. Нет, семейный абьюз и кошмар остаются семейным абьюзом и кошмаром. Однако у княжны Марьи было на руках минимум два способа решения своих проблем. Решение номер раз: в четвертом томе упоминается богатая московская тетушка по линии матери по фамилии Мальвинцева. Скорее всего, это сестра или кузина покойной княгини. (Реплика на полях: вот здесь видно, чем плох функционалисткий подход к персонажам. Как только Толстому надо, в четвертом томе вдруг появилась и мать княжны Марьи, и тётушка, и другая родня Ростовых и Болконских, которая, как видно из эпилога, неделями и месяцами живёт в Лысых Горах, а до этого складывалось впечатление, что герои живут как современная автоматизированная российская семья). Так вот, домашнее тиранство князя можно было бы сократить, если бы княжна часто ездила гостить к тётушке Мальвинцевой, которая наверняка не дала бы племянницу в обиду, а узнав, что у деверя отчаянно свистит фляга, вполне могла добиться (при богатстве и влиянии это делалось влёт) права опеки над племянницей и над её наследным имением, вряд ли покойная княгиня выходила замуж бесприданницей. При желании, деньгах и должной злости можно было бы и старого князя признать выжившим из ума и передать управление либо опеке, либо князю Андрею, но это сразу бы означало очень большой репутационный урон. Впрочем, нет такого дела, которое не могла бы правильно обставить в глазах общественности русская придворная дама. Второй путь потребовал бы от князя Андрея наличия хребта и открытой конфронтации с отцом, путь сложный, но возможный. Для этого пути пришлось бы ссориться и ставить папеньку на место, а не только вздыхать и задавать вопросы. То есть страдания княжны Марьи носили в основном внутренний характер, что не отменяет их реальности. Однако кто в итоге получил и многомиллионное состояние, и мужа, и детей, и имение? То есть, если доводить эту мысль до конца, жертва — это не крайняя мера решения чудовищных проблем, когда все остальные способы ещё хуже, не результат стратегического просчёта и ошибок в управлении (а именно это и было в реальности, управляй старый граф Ростов своими имениями по уму, эта бродяга с двойной жертвой Сони и Николая не понадобилась бы вообще); а… вопрос социальной эффективности и инструмент проведения выгодной сделки? В принципе, если мы условимся, что в этой парадигме отношений страдания — это такая валюта, и здесь важнее всего не продешевить, получить проценты с прибыли и выгодно разместить активы, то всё, по крайней мере становится логичным. Княжна Марья это делает как бы естественно, как бы само собой, в то время как лишённая ресурса, тыла и опоры Соня пытается что-то прикидывать. Одну героиню Лев Николаевич превозносит, вторую — гнобит. В то время как поведение княжны Марьи, если посмотреть на страдание как на валюту вообще-то не христианство и не святость, делячество. Вся разница между княжной Марьей и Соней тогда состоит в том, что у первой есть ресурс и свобода выбора, она здесь музыку и заказывает, а у второй — жёсткая необходимость. Соня дважды пожертвовала своими перспективами ради Николая. Первый раз, когда отказала Долохову. Оставим в стороне, что Долохов у Толстого отборный, сортовый, абсолютный психопат, с точки зрения социума для бесприданной сироты Сони Долохов — очень хорошая партия. Второй раз Соня жертвует своими интересами и чувствами, когда освобождает Николая от данного ей слова. Толстой со страшной силой осуждает героиню за расчётливость, как-то забывая и о мотовстве старого графа, и о том, что графиня тиранит воспитанницу и закатывает ей истерики. Толстой с лёгкостью прощает Наташе попытку побега, но не прощает Соне, в сущности, невиннейшую попытку поиграть в стратега и провернуть гамбит. А ведь у Сони, в отличие от Наташи и от княжны Марьи нет надёжного тыла, она просто вынуждена быть осмотрительной и расчётливой. Предельно показателен здесь, конечно, момент с «пустоцветом». Здесь я вижу не только влияние французского натурализма и взглядов самого Толстого, который считал, что единственное оправдание и предназначение женщины — это рождение детей, но и проявление социального чутья Наташи, которая элементарно угадывает то, что её невестка хочет услышать. Напомню сцену: «Однажды она разговорилась с другом своим Наташей о Соне и о своей к ней несправедливости. — Знаешь чтò, — сказала Наташа: — вот ты много читала Евангелие; там есть одно место прямо о Соне. — Чтò? — с удивлением спросила графиня Марья. — «Имущему дастся, а у неимущего отнимется», помнишь? Она — неимущий: за что? Не знаю; — в ней нет, может быть, эгоизма, — я не знаю, но у нее отнимется, и всё отнялось. Мне ее ужасно жалко иногда; я ужасно желала прежде, чтобы Nicolas женился на ней; но я всегда как бы предчувствовала, что этого не будет. Она пустоцвет, знаешь как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы. И несмотря на то, что графиня Марья толковала Наташе, что эти слова Евангелия надо понимать иначе, — глядя на Соню, она соглашалась с объяснением, данным Наташей. Действительно, казалось, что Соня не тяготится своим положением и совершенно примирилась с своим назначением пустоцвета. Она дорожила, казалось, не столько людьми, сколько всею семьей. Она, как кошка, прижилась не к людям, а к дому. Она ухаживала за старою графиней, ласкала и баловала детей, всегда была готова оказать те мелкие услуги, на которые она была способна; но всё это принималось невольно с слишком слабою благодарностию»…. Вольно или невольно Наташа выдаёт подруге и невестке моральную индульгенцию на отвратительное отношение к Соне и враждебность к ней. Называя Соню «пустоцветом», вернее, вешая на неё ярлык, удобный тем, у кого есть власть, Наташа (и Толстой) легитимизируют тот факт, что Николай выбрал богатую и знатную, а не верную и любящую. Это, по сути, форма самооправдания и попытка обезвредить, обесценить соперницу, в то время как Соне для того, чтобы перестать быть пустоцветом достаточно… получить хоть небольшое приданное, выйти замуж и родить детей. В этом разрезе «высокая духовность и религиозность» графини Марьи становится инструментом установления социальной и семейной иерархии и способом сказать, у кого страдания более. Помните Толстовскую концепцию роевой жизни? Выходит, что Соню совершенно намеренно принесли в жертву семейному «рою», а затем очень красиво и удобно сняли с себя всю моральную ответственность за разрушенную жизнь девушки, которая в глазах графини Марьи не будет хорошей никогда. Княжна Марья здесь нифига не святая, она поступает как человек, сидящий на вершине пищевой цепочки, который оправдывает свое поведение и отношение к той, кто полностью зависит от неё и Николая. Из-за своего трагического положения приживалки Соня просто вынуждена давить свои чувства, подстраиваться и быть удобной. Ничего не напоминает? Тогда и жертва Сони ничего не стоит, поскольку с этой точки зрения она сделана не по её выбору, а из её якобы природной неполноценности и ущербности, считаться с ней и видеть в ней живого человека вовсе не обязательно. Самое раздражающее во всём этом, конечно, то, что княжна Марья в упор не видит собственных привилегий, того, что за её спиной стоит древний род, состояние и положение одной из лучших невест России. Она может позволить себе молиться и думать о любви к Богу, потому что ей не приходится каждый день и час заслуживать свой хлеб в поте лица. Здесь, кстати, отлично и превосходно видно, чего на самом деле стоит такая «святость» и какая это на самом деле классовая штука. Это у богатого джентльмена сплин и тонкая душевная организация, а у рабочего — порочность и лень. Замечательная книжка «История меланхолии», всем рекомендую. Так и в случае княжны Марьи и Сони, «святость» и «духовность» богатой наследницы и графини — это добродетель, «святость» и «жертвенность» бедной бесприданницы Сони — это в первую очередь удобство её родни. Спрашивается, а с чего оно такое выросло? Чуть выше у Толстого есть пассаж, который как бы мимоходом объясняет всё. «Графиня Марья чувствовала вполне вину своего мужа; чувствовала и свою вину перед Соней; думала, что ее состояние имело влияние на выбор Николая, не могла ни в чем упрекнуть Соню, желала любить ее; но не только не любила, а часто находила против нее в своей душе злые чувства и не могла преодолеть их». Какая блестящая оговорка! На самом деле каждый из нас, каждая женщина (потому что женщины в эмоциональном и социальном плане умны в разы больше мужчин) очень хорошо знает внутри, любят ли её или нет. Конечно, можно сказать, что самооценку и уверенность в себе княжны Марьи уничтожил её отец, но сколько лет прошло с момента смерти её отца? Княжна Марья — мать семейства, хозяйка дома, ей и её мужу принадлежат тысячи душ, уж за столько лет можно отрастить себе хребет? В глубине души графиня Марья отлично понимает, что Николай в первую очередь женился на её деньгах. Больше того, должно быть, Николай на самом деле паршивый муж и хреновый любовник, если за шесть лет брака не сумел убедить жену, что она любима и желанна, и ни на какую другую женщину он не посмотрит. Я уж молчу о том, что если ты человека любишь и уверен в своих и его чувствах, то тебе обычно плевать на его или её бывших, и уж тем более, плевать на их количество, вас заботит не сам факт других отношений до вас, а был ли любимый человек счастлив и хорошо ли к нему относились. О количестве и очередности партнёров переживают либо мудаки, либо глубоко закомплексованные, несчастные и неуверенные в себе люди, которые относятся к партнёру как к функции, и одно как бы не отменяет другого. Тем более, у Толстого мы дальше находим просто волшебный пассаж: «Вот это всегда так», думала графиня Марья. «Со всеми говорит, только не со мною. Вижу, вижу, что я ему противна. Особенно в этом положении». Она посмотрела на свой высокий живот и в зеркало на свое желто-бледное и исхудавшее лицо с более, чем когда-нибудь, большими глазами. И всё ей стало неприятно: и крик и хохот Денисова, и разговор Наташи, и в особенности тот взгляд, который на нее поспешно бросила Соня. Соня всегда была первым предлогом, который избирала графиня Марья для своего раздражения». Прелесть-то какая! Мы, конечно, помним, что персонаж может честно заблуждаться о себе, но сдаётся мне, графиня Марья опять нашла повод пострадать. Выходит, Николай таки смотрит на других и даёт жене повод ревновать? (Сама она, судя по всему, вызверяется, как и положено классической патриархальной женщине и конченой трусихе не на святых штанах, а на заведомо бесправном человеке). А если другие — это его красивая кузина, которая не измучена токсикозом, тело которой не обезображено беременностями (на момент эпилога у Ростовых трое детей и четвертый на подходе)? И кузина не просто красивая, но женственная (я в курсе, что это пустое слово) и желанная, как женщина? Какой удар по самолюбию! И это всё заполировывается тем, что как добрая христианка княжна Марья обязана эту красивую интриганку любить и прощать. (Спойлер: насильно мил не будешь). И вот что получается, для графини Марьи женственность (как и для Толстого), как и нормальная чувственность, способность быть желанной — это либо грех (как у маленькой княгини), следствие внутренней пустоты и пустоголовости (и пустоту эту очень нужно заполнить либо мужчиной, либо ребенком, табличка «Сарказм»), либо что-то «низшее» и «животное», что нужно задавить молитвой и подчинить утилитарности деторождения. И здесь красота Сони воспринимается как вызов, оскорбление, как невероятной силы оплеуха, как вечный соблазн, который мелькает перед глазами и вводит во грех. По сути дела, графиня Марья своим раздражением прикрывается от того, что отобрала чужое счастье. Отдельно прекрасно в этом всём, что Соня огребает от Толстого за то, что посмела проявить ум (добродетель, которая в художественном мире Льва Николаевича не положена вообще никому) и действовать активно, ведь положительные герои у Толстого строго пассивны, счастье, как и деньги, сами приплывают им в руки по воле и милости автора, как награда за правильное поведение. Можно, конечно, сказать, что я преувеличиваю и придираюсь к героине, но вот ещё один пассаж, на этот раз о Николеньке Болконском: «Николинька, который был теперь пятнадцатилетний худой, с вьющимися русыми волосами и прекрасными глазами, болезненный, умный мальчик, радовался потому, что дядя Пьер, как он называл его, был предметом его восхищения и страстной любви. Никто не внушал Николиньке особенной любви к Пьеру, и он только изредка видал его. Воспитательница его, графиня Марья, все силы употребляла, чтобы заставить Николиньку любить ее мужа так же, как она его любила, и Николинька любил дядю; но любил с чуть заметным оттенком презрения». Прошу прощения, но разве в здоровой и живой любви нужно кого-то специально заставлять? И разве будут презирать тех, кого любят, будь ты хоть сто раз эмо-подросток? Я думаю, дело в другом. Я думаю, что Николенька в отличие от тётки видит, что её муж — личинка деспота и человек крайне ограниченный, не желающий ничего знать, отсюда и отношение, которое не скроешь. Что ещё печального в эпилоге? Что графиня Марья всецело погружена в отыгрыш роли домашнего ангела и всецело живёт одними детьми, что, как бы это сказать, весьма мило сердцу Толстого, но не соответствует эпохе и исторической истине, где у знатной дамы были очень большие социальные обязанности. Толстой, как видно из «Анны Карениной» и других его вещей, образ жизни светских дам со страшной силой осуждал и всё, что не связано с рождением и воспитанием детей, считал пустотой и ерундой. Дамы, которые в «Анне Карениной» занимаются политикой и общественной движухой, выведены презрительно и карикатурно, как полные, полнейшие дуры. Хотя каждая такая дама вообще-то трудилась не только пиарщиком и витриной семьи, но выполняла функции начальника департамента социальной защиты, менеджера большой гостиницы, организатора мероприятий и дипломата. И всё это по большей части без государственного признания и наград. Но Лев Николаевич полагал, что женщины нужны только для детей и что вот такой безвольный, полностью лишённый амбиций, желаний, характера и честолюбия «Ангел в доме» — это высочайший идеал и вершина женской жизни. Но вообще-то и из позиции ангела в доме умная женщина могла выкарабкаться и найти выход. Я должна заботиться о людях? Отлично, займусь благотворительностью, стану медицинской сестрой, а потом и врачом. Детским для начала. Там был тренд на расширение прав именно под лозунгом ангеловости. Может ли учить детей невежественная мать = Женщинам нужно образование. Та же Флоренс Найтингейл совершенно перевернула медицинские профессии. До неё в сестры шли с самого низа. Пьющая лентяйка миссис Гэмп у Диккенса — один из самых смешных персонажей в «Мартине Чеззлвите». Грейс Пул — сиделка безумной Берты Рочестер из «Джейн Эйр» недалеко от неё ушла. А Флоренс Найтингейл сделала это занятием для самоотверженной образованной леди, причем престижным. Оставаясь «Ангелом с лампой». Замуж, что характерно, она не вышла по причине слабого здоровья и умерла в девяносто лет. Но для того, чтобы искать лазейки, надо иметь ум, надо понимать, как тесны тебе навязанные обществом рамки. Княжна, то есть графиня Марья даже близко не умна. Принято считать, что княжна, а потом и графиня Марья добра и милосердна, умеет думать. Лично я не вижу ни того, ни другого, ни третьего. В один прекрасный момент этот фейский гламур, то есть, простите, толстовский гипноз перестает действовать. Я вижу глубоко поломанного, очень неумного, безвольного, слабого и трусливого человека, который пошёл по отношению к Соне воспроизводить исподтишка то, что делал её блистательный папенька по отношению к ней же. Я вижу человека, который относит свою агрессию не к тем, кто перед ним реально виноват, а до кого может дотянуться. Я вижу женщину с огромной внутренней мизогинией, не умеющую жить в реальности, я вижу женщину с тоннами задавленного в нули гнева. Я вижу человека, который не умеет быть ни самостоятельным, ни свободным. Я вижу не ангела. У слуги Господня должен быть пылающий меч с уебатором, чтобы учить мудаков уму-разуму, но главное, у слуги Господня должно быть чувство собственного достоинства. Я вижу упырицу. Очень неумную, на счастье окружающих, упырицу. Эта упырица — всецело порождение своего папеньки. И у этой упырицы очень острые клыки, которые она, по счастью, ни на ком не умеет применять, так как вообще не осознает ни их, ни своих настоящих чувств. … Но кто знает, как развернется этот упырь через пять лет, когда случится очень большая трагедия? Больше мне добавить здесь нечего. А, нет, есть чего: Элен на фоне этого скорбеца ещё ничего так. По крайней мере она заурядная светская распутница, а не вот такая елейная святоша. Вот теперь действительно всё. P. S. За всё, что Лев Николаич делал что с живыми, что с придуманными женщинами, он заслуживает вечно вертеться в своей могиле с горящим хвостом. ВОТ ПУСТЬ И ВЕРТИТСЯ, ТУЛЬСКУЮ ОБЛАСТЬ ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ ОБЕСПЕЧИВАЕТ!