Духовная дева под сакурой

Если бы Толстой писал сейчас свой опус магнум, то его бы сожрал штат очень злых редакторов. Между вторым и третьим томом проходит чуть больше года, Толстой бросает своих героев в низшей точке сюжета (Наташа чуть не самоубилась, князь Андрей потерял надежду на счастье и вообще, у него рухнула любовь всей жизни, Пьер понимает, что влюблён, но никогда не получит Наташу, одна княжна Марья, как упырица, радуется горю и несбывшемуся счастью брата, не забывая делать лицо профессиональной страдалицы), а потом влетает в третий том с начавшейся войны, как ни в чём не бывало. То есть у Толстого возникает дыра в сюжете примерно в год. Это, конечно, раздолье для фикрайтеров, да и таймскип сам по себе не криминал… Кабы не одно большое жирное «но». Два тома Толстой писал непрерывным потоком, который предполагает типичные для XIX века логические переходы. И тут в третьем томе автор совершает поворот направо кругом и пытается подсунуть нам узловой метод письма, при котором художественное время не непрерывно, а прыгает от одного важного события до другого. Активно осваивать этот метод начали только в XX веке. Почему это плохо конкретно здесь? Потому что нарушается единство и цельность романной формы. Ладно, ладно, с этим в «Войне и мире» у Толстого очень, вот просто очень большая проблема, я об этом говорила ещё в начале своих штудий. Текст романа рыхлый, лишён сквозного сюжета, распадается на отдельные, порой очень плохо связанные друг с другом линии. Опять же, бессюжетность не порок…. Но не когда ты пишешь роман-эпопею! Роман-эпопея — это сложнейшая и многоуровневая математика, все линии которой должны работать на идею и авторский замысел, чтобы в конце сойтись в одну точку высочайшего напряжения. Каждая часть романа-эпопеи (и романа вообще, ваш Очевидность-тайчо) должна продвигать и сюжет, и героев в их личном путешествии. Да, нам очень кратко говорят, что князь Андрей уехал в Турцию и искал повода вызвать Анатоля Курагина на дуэль…. И… это всё? Я, конечно, понимаю, что Толстому хотелось скорее перейти к Бородинскому сражению, которое выступает сюжетной антитезой Аустерлицкому, место позора против места осознания национальной гордости, однако я такой неряшливости не одобряю. Кроме того, Толстой регулярно очень некрасиво обрубает линии: например, где остальные дети старого графа Безухова? Кто такие эти княжны, которые живут в московском особняке Пьера, на каком основании и почему они влезают в схватку за мозаиковый портфель, почему Пьер продолжает выделять им десять тысяч в год содержания? Эта линия в тексте есть, но она вообще никак не отыгрывается в сюжете, такое чувство, что Толстой поместил её для создания местного колорита… Ага, но потенциально это вообще-то бомба замедленного действия под тем же Пьером. Я бы, например, сделала так, что старшая княжна, о которой в романе два слова, когда пришли французы, из старого, затаённого унижения и обиды, донесла бы французам, что Пьер шпион и послан Александром I убить Наполеона. Это сразу, вот просто чудовищно бы осложнило жизнь герою, но нет, Лев Николаевич всюду стелет Пьеру соломки. Второе, за что Льву Николаевичу прилетело бы от редактора — это психологическая немотивированность агрессии старого князя к дочери. Здесь ткань текста состоит из дыр. То есть мы можем догадываться, что у старого князя начинается деменция и потому отчаянно свистит фляга, восприятие героя сильно искаженно, но мы это вычитываем и догадываемся. В толстовской оптике старый князь творит такую дичь только потому, что он самодур. Штука, которая прокатывала в эпоху классицизма, не работает, если мы говорит о сверхреалистической манере письма Толстого, ведь главное положение реализма говорит, что поступки персонажа должны быть обусловлены его психологией, его временем и его средой. А так складывается впечатление, что старый князь мучает дочь не потому что садист и мерзкий старый эгоист, который получает через слёзы и боль княжны Марьи подтверждение собственной значимости и сильнейщую эмоциональную разрядку, а потому что… так надо автору, потому что надо же ему чем-то занимать героиню. Создаётся впечатление, что в художественном пространстве романа княжна Марья делает две вещи: воспитывает племянника и страдает. И честное слово, к третьему тому её бесконечные страдания начинают чудовищно бесить. В один прекрасный момент читатель в моём лице ловит себя на мысли, что участвует в средней бездарности спектакле. Да, я прекрасно понимаю, что страдающий человек не обязан нравится, что личное несчастье — вообще малоприятное зрелище. Это знает каждый, кто лечил депру. А депра, ну, помимо спятивших нейромедиаторов, — это когда тебе очень больно и не хочется жить. Я не хочу заявить, что страдания княжны Марьи ничего не стоят и нереальны, но я не могу отделаться от ощущения, что вся последующая сцена очень сильно, крайне мучительно напоминают торги, где страдания — это такая очень дорогая валюта. «— Ты решительно едешь, André? — сказала ему сестра. — Слава Богу, что могу ехать, — сказал князь Андрей; — очень жалею, что ты не можешь. — Зачем ты это говоришь! — сказала княжна Марья. — Зачем ты это говоришь теперь, когда ты едешь на эту страшную войну, и он так стар! M-lleBourienne говорила, что он спрашивал про тебя… Как только она начала говорить об этом, губы ее задрожали, и слезы закапали. Князь Андрей отвернулся от нее и стал ходить по комнате. — Ах Боже мой! Боже мой! — сказал он. — И как подумаешь, чтό и кто — какое ничтожество может быть причиной несчастья людей! — сказал он со злобою, испугавшею княжну Марью. Она поняла, что, говоря про людей, которых он называл ничтожеством, он разумел не только m-lleBourienne, делавшую его несчастие, но и того человека, который погубил его счастие. — André, об одном я прошу, я умоляю тебя, — сказала она, дотрогиваясь до его локтя и сияющими сквозь слезы глазами глядя на него. — Я понимаю тебя (княжна Марья опустила глаза). Не думай, что горе сделали люди. Люди — орудие Его. — Ока взглянула немного повыше головы князя Андрея, тем уверенным, привычным взглядом, которым смотрят на знакомое место портрета. — Горе послано Им, а не людьми. Люди — Его орудия, они не виноваты. Ежели тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права наказывать. И ты поймешь счастье прощать». Да, я прекрасно помню о том, что княжна Марья — человек глубоко религиозный, и что христианство велит прощать. Но честно, с точки зрения даже не дворянских фанаберий, а элементарных человеческих отношений то, что предлагает она — это философия тряпки. Почему? Да, Наташа разорвала помолвку с князем Андреем и наделала глупостей. Я не считаю её поведение изменой, потому что Наташа никого не обманывает и мгновенно разрывает отношения с князем Андреем, когда думает, что влюбилась. Это честность. Однако предельно нечестен в этой ситуации Анатоль, который, так, на минуточку, женат и соблазняет молоденькую дурочку, лишь бы развлечься и соблазнить. Он не думает о том, что Наташа — просватанная невеста, что его поведение убьёт её репутацию и уничтожит её жизнь. Даже если отбросить боль князя Андрея от разрыва помолвки, вот этот господин только что из одной скуки чуть не причинил величайшее зло женщине, которую он любил. Что делает княжна Марья: предлагает простить не просто уничтоженное счастье, но и практически сломанную жизнь. Да ещё под эгидой, что люди — орудия Его и это было испытание. …. Знаете, если Бог, в которого я гипотетически могу верить, будет развлекаться вот таким мучительством и проверкой на верность, если этот гипотетический Бог потребует от меня отказаться от желания справедливости и от памяти о том, что моим друзьям и близким причинили величайший вред ради чужого комфорта и удобства…. Этот бог тут же отправится на свалку, а я — искать нового. Бог, который устраивает настолько всратые испытания ради своих хотелок, точно не стоит любви. …. Проблема в том, что княжна Марья проецирует на Бога свои ублюдочные отношения с отцом. Как только мы делаем поправку на эту мысль, то нам становится понятно, что это история об отсутствии обратной связи, вернее, об убитом в нули её механизме, и безответственности. Позиция «все несчастья от Бога» — очень удобна тем, что в страданиях и горе как бы никто не виноват, в то время как у любого действия, любого преступления есть конкретные спонсоры и бенефициары. В случае княжны Марьи и её отца обе стороны находятся в очень тяжёлой созависимости. Помимо прочего, это выражается ещё и в том, что князь, как и положено моральному насильнику, не хочет брать на себя ответственность за свои слова, выборы и поступки; княжна Марья, наоборот, охотно принимает на себя всё. Её отец должен быть очень плохим, самодуром и чудовищем, чтобы она сама была хорошей и почти святой. Надо ли говорить, что и то, и другое очень плохо для нормального человека, но желательно и хорошо и для подобного рода отношений, и для динамики власти/бесправия? Не старый князь безобразно ведёт себя по отношению к дочери, а княжна Марья рассорила брата и отца, как будто у князя Андрея нет своей свободной воли, нет своего ума и своих глаз. «На другой день после отъезда сына, князь Николай Андреич позвал к себе княжну Марью. — Ну чтò, довольна теперь? — сказал он ей, — поссорила с сыном! Довольна? Тебе только и нужно было ! Довольна?... Мне это больно, больно. Я стар и слаб, и тебе этого хотелось. Ну радуйся. Радуйся… — И после этого княжна Марья в продолжение недели не видала своего отца. Он был болен и не выходил из кабинета». Следующая сцена, кстати сказать, отлично описывает прогрессирующую деменцию и то, что окружающие ничего не понимают и не представляют, что и как делать. Это уже не просто свист фляги, это выпадающие из реальности куски. Если заметите такой глубочайших неадекват у своих дедушек-бабушек, не ждите чуда, бегите к психиатру и геронтологам. Это не характер вдруг резко взял и испортился, это у человека сыплется личность, и очень скоро он начнет представлять крайнюю опасность для себя и окружающих. «Перейдя в гостиную, он передал письмо княжне Марье и разложив пред собою план новой постройки, на который он устремил глаза, приказал ей читать вслух. Прочтя письмо, княжна Марья вопросительно взглянула на отца. Он смотрел на план, очевидно погруженный в свои мысли. — Чтò вы об этом думаете, князь? — позволил себе Десаль обратиться с вопросом. — Я? Я?... — как бы неприятно пробуждаясь, сказал князь, не спуская глаз с плана постройки. — Весьма может быть, что театр войны так приблизится к нам… — Ха-ха-ха! Театр войны! — сказал князь. — Я говорил и говорю, что театр войны есть Польша, и дальше Немана никогда не проникнет неприятель. Десаль с удивлением посмотрел на князя, говорившего о Немане, когда неприятель был уже у Днепра; но княжна Марья, забывшая географическое положение Немана, думала, что то, что ее отец говорит, правда. — При ростепели снегов потонут в болотах Польши. Они только могут не видеть, — проговорил князь, видимо думая о кампании 1807-го года, бывшей, как ему казалось, так недавно. — Бенигсен должен был раньше вступить в Пруссию, дело приняло бы другой оборот… — Но, князь, — робко сказал Десаль, — в письме говорится о Витебске… — А, в письме? Да… — недовольно проговорил князь. — Да… да… — Лицо его приняло вдруг мрачное выражение. Он помолчал. — Да, он пишет, французы разбиты, при какой это реке? Десаль опустил глаза. — Князь ничего про это не пишет, — тихо сказал он. — А разве не пишет? Ну, я сам не выдумал же. — Все долго молчали». Обратите внимание, старый князь никого на самом деле не слышит и коммуницирует сам с собой. Это очень, очень характерный признак. А что в это время происходит в реальности? В реальности князь Андрей напишет записку, в которой всё сказано предельно ясно: «Смоленск сдают», писал он, «Лысые Горы будут заняты неприятелем через неделю. Уезжайте сейчас в Москву. Отвечай мне тотчас, когда вы выедете, прислав нарочного, в Усвяж». Написав и передав листок Алпатычу, он на словах передал ему, как распорядиться отъездом князя, княжны и сына с учителем, и как и куда ответить ему тотчас же». Дальнейшие действия старого князя — это уже воплощение предельной неадекватности. Хороший военачальник знает одну вещь: отступление — это не позор, а стратегический ход, позволяющий сохранить ресурс и резервы. Старый князь не думает о том, что нафиг не упал французам, что он политическая развалина, что его песня давно спета, что он подвергает свою жизнь, жизнь дочери и внука очень большой опасности. (Отмечу также, что читать третий том решительно невозможно, я продираюсь сквозь него с огромным трудом). Толстой, конечно, всеми силами рисует нам титана, екатерининского орла и мощного старика… А я вижу стремительно теряющего адекватность дементного деда, от которого зависела жизнь сотни с лишним человек. И никто, никто не попытался этого самого деда окоротить. «После возвращения Алпатыча из Смоленска, старый князь как бы вдруг опомнился от сна. Он велел собрать из деревень ополченцев, вооружить их, и написал главнокомандующему письмо, в котором извещал его о принятом им намерении оставаться в Лысых Горах до последней крайности и защищаться, предоставляя на его рассмотрение принять или не принять меры для защиты Лысых Гор, в которых будет взят в плен или убит один из старейших русских генералов, и объявил домашним, что он остается в Лысых Горах. Но, оставаясь сам в Лысых Горах, князь распорядился об отправке княжны и Десаля с маленьким князем в Богучарово, а оттуда в Москву. Княжна Марья, испуганная лихорадочною, бессонною деятельностью отца, заменившею его прежнюю опущенность, не могла решиться оставить его одного и в первый раз в жизни позволила себе не повиноваться ему. Она отказалась ехать, и на нее обрушилась страшная гроза гнева князя. Он напоминал ей всё, в чем он был несправедлив против нее. Стараясь обвинить её, он сказал ей, что она измучила его, что она поссорила его с сыном, имела против него гадкие подозрения, что она задачей своей жизни поставила отравлять его жизнь, и выгнал ее из своего кабинета, сказав ей, что, ежели она не уедет, ему всё равно. Он сказал, что знать не хочет о ее существовании, но вперед предупреждает ее, чтоб она не смела попадаться ему на глаза. То, что он, вопреки опасений княжны Марьи, не велел насильно увезти ее, а только не приказал ей показываться на глаза, обрадовало княжну Марью. Она знала, что это доказывало то, что в самой тайне души своей он был рад, что она оставалась дома и не уехала. На другой день после отъезда Николушки, старый князь утром оделся в полный мундир и собрался ехать к главнокомандующему. Коляска уже была подана. Княжна Марья видела, как он, в мундире и всех орденах, вышел из дома и пошел в сад сделать смотр вооруженным мужикам и дворовым. Княжна Марья сидела у окна, прислушиваясь к его голосу, раздававшемуся из сада. Вдруг из аллеи выбежало несколько людей с испуганными лицами. Княжна Марья выбежала на крыльцо, на цветочную дорожку и в аллею. Навстречу ей подвигалась большая толпа ополченцев и дворовых, и в середине этой толпы несколько людей под руки волокли маленького старичка в мундире и орденах. Княжна Марья подбежала к нему, и в игре мелкими кругами света, падавшего сквозь тень липовой аллеи, не могла дать себе отчета в том, какая перемена произошла в его лице. Одно, чтò она увидала, было то, что прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности. Увидав дочь, он зашевелил бессильными губами и захрипел. Нельзя было понять, чего он хотел. Его подняли на руки, отнесли в кабинет и положили на тот диван, которого он так боялся последнее время. Привезенный доктор в ту же ночь пустил кровь и объявил, что у князя удар правой стороны». Чуть ниже, буквально на той же странице, читаем: «Всё в том же положении, не хуже и не лучше, разбитый параличом, старый князь три недели лежал в Богучарове в новом, построенном князем Андреем, доме. Старый князь был в беспамятстве; он лежал как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что-то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, чтò его окружало. Одно можно было знать наверное — это то, что он страдал и чувствовал потребность еще выразить что-то. Но чтò это было, этого никто не мог понять; был ли это какой-нибудь каприз больного и полусумасшедшего, относилось ли это до общего хода дел, или относилось это до семейных обстоятельств?» И вот здесь мы обнаруживаем, что затюканная, затурканная отцом княжна Марья, оказывается, смеет всё ещё мечтать, а во-вторых, что она дико, истерически, невозможно боится свободы и мгновенно списывает своё человеческое желание не страдать и не мучиться на козни дьявола. Это всё ещё не высокая духовность, это человек, которому годами ломали хребет, вот-вот потеряет хозяина и внешнюю рамку. «Надежды на исцеление не было. Везти его было нельзя. И что бы было, ежели бы он умер дорогой? «Не лучше ли бы было конец, совсем конец!» иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу. Как ни странно было княжне сознавать в себе это чувство, но оно было в ней. И чтò было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не раньше, не тогда ли, когда она, ожидая чего-то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды. То, чтò годами не приходило ей в голову — мысли о свободной жизни без страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастия, как искушения дьявола беспрестанно носились в ее воображении. Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь. Это были искушения дьявола, и княжна Марья знала это. Она знала, что единственное орудие против него были молитвы, и она пыталась молиться. Она становилась в положение молитвы, смотрела на образа, читала слова молитвы, но не могла молиться. Она чувствовала, что теперь ее охватил другой мир житейской, трудной и свободной деятельности, совершенно противоположный тому нравственному миру, в который она была заключена прежде и в котором лучшее утешение была — молитва. Она не могла молиться и не могла плакать, и житейская забота охватила ее». И кошмарное, ужасающее отрицание собственных желаний и нормальной жизни подвезли. Обратим внимание: французы буквально в двух шагах, княжну губернатор уговаривает уносить ноги, а всё, о чём героиня может думать — это собственная плохость. Не риск оказаться изнасилованной и обытой — штатный риск женщины на любой войне любой эпохи, а то, что она, дрянь такая, смеет желать отцу смерти. Да после всего, что княжна Марья пережила по его милости, удивительно, что старого князя не удавили подушкой. Кстати, то, что княжна Марья вспоминает только хорошее и во всем видит свидетельство любви к себе — конечно, одновременно и чудовищный самообман, и очень характерное поведение жены, в нашем случае дочери, алкоголика. (Ну или домашнего тирана. Разница, в сущности, невелика). «Но никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его. Она вспоминала всю свою жизнь с ним, и в каждом слове, поступке его она находила выражение его любви к ней. Изредка между этими воспоминаниями врывались в ее воображение искушения дьявола, мысли о том, чтò будет после его смерти и как устроится ее новая, свободная жизнь. Но с отвращением отгоняла она эти мысли. К утру он затих, и она заснула. Она проснулась поздно. Та искренность, которая бывает при пробуждении, показала ей ясно то, чтò более всего в болезни отца занимало ее. Она проснулась, прислушалась к тому, чтò было за дверью, и, услыхав его кряхтенье, со вздохом сказала себе, что было всё то же». Смерть старого князя, описана, конечно, с потрясающей викторианской сентиментальностью. У старого злодея вдруг проснулась совесть и ему вздумалось просить у дочери прощения, как будто то, что он одной ногой в могиле вдруг обнулит годы оскорблений, унижений, мучительства и вхлам ушатанную психику. И княжна у нас, конечно, всё ещё любящая дочь и почти святая. Обратим внимание, как подчёркнуто жалко описывается старый князь перед кончиной, Лев Николаевич делает буквально всё, чтобы вышибить из читателей слезу. Из меня слеза не вышибается, я читатель опытный, и что хуже, я опытный райтер. У меня аллергия на такую несносную сентиментальность. Я слишком ясно вижу, что цель этой сцены — моральная индульгенция и отпущение старому упырю грехов. А когда я вижу, как именно сделана и сшита сцена, я уже не верю ни в искренность авторской интенции, ни тем более героев. Примерно такую же сцену прощения отца, который сломал жизнь Соне Мармеладовой, написал в «Преступлении и наказании» Федор Михалыч Достоевский. И там, и там, что характерно, папаш охота задушить, а героинь отправить на годик в клинику неврозов на реабилитацию. «Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. Он лежал высоко на спине с своими маленькими, костлявыми, покрытыми лиловыми узловатыми жилками руками, на одеяле, с уставленным прямо левым глазом и с скосившимся правым глазом, с неподвижными бровями и губами. Он весь был такой худенький, маленький и жалкий. Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились. Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от неё. Когда она, переменя положение, подвинулась, так что левый глаз видел ее лицо, он успокоился, на несколько секунд не спуская с нее глаза. Потом губы и язык его зашевелились, послышались звуки, и он стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо боясь, что она не поймет его. Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания. Он сказал что-то, по нескольку раз повторяя свои слова. Княжна Марья не могла понять их; но она старалась угадать то, чтò он говорил и повторяла вопросительно сказанные им слова. — Гага — бои… бои…— повторил он несколько раз… — Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же… — Душа, душа болит, — разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным частям своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место. — Все мысли! О тебе… мысли… — потом выговорил он гораздо лучше и понятнее чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головою к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы. Он рукой двигал по ее волосам. — Я тебя звал всю ночь… — выговорил он. — Ежели бы я знала… — сквозь слезы сказала она. — Я боялась войти. Он пожал ее руку. — Не спала ты? — Нет, я не спала, — сказала княжна Марья, отрицательно покачав головой. Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками, и как будто тоже с трудом ворочая язык. — Душенька… — или — дружок…— Княжна Марья не могла разобрать; но наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. — Зачем не пришла? «А я желала, желала его смерти!» думала княжна Марья. Он помолчал. — Спасибо тебе… дочь, дружок… за всё, за всё… прости… спасибо… прости… спасибо!.. — И слезы текли из его глаз. — Позовите Андрюшу, — вдруг сказал он, и что-то детски-робкое и недоверчивое выразилось в его лице, при этом спросе. Он как будто сам знал, что спрос его не имеет смысла. Так, по крайней мере, показалось княжне Марье. — Я от него получила письмо, — отвечала княжна Марья. Он, с удивлением и робостью, смотрел на нее. — Где же он? — Он в армии, monpère, в Смоленске». Я, конечно, чудовищный слоупок. Знаете, что на самом деле напоминают отношения княжны Марьи и её отца? Волшебные сказки о Кащее Бессмертном и Василисе Прекрасной, только в этом случае Василиса оказалась квашней и не сбежала в лягушачьей шкуре от папеньки на болото, ловить стрелу от подходящего бойфренда. Но вот Кащей сыграл в ящик и дальше у нас по программе явление доброго молодца и чудовищно романтичное (и сентиментальное, куда без этого) спасение девы в беде от богучаровских мужиков. Не могу пройти мимо символизма белого платья, которое одновременное и провожание в новую жизнь, и символ смерти и так называемого «белого траура», который полагался королевам, а Болконские, как мы помним, у нас Рюриковичи, а если говорить конкретнее, Гедеминовичи, как и их исторические прототипы Волконские. «Княжна Марья отыскивала смысл его слов в том настроении, в котором он говорил за минуту пред этим. То она думала, что он говорит о России, то о князе Андрее, то о ней, о внуке, то о своей смерти. И от этого она не могла угадать его слов: — Надень твое белое платье, я люблю его,— говорил он. Поняв эти слова, княжна Марья зарыдала еще громче, и доктор, взяв ее под руку, вывел ее из комнаты на террасу, уговаривая ее успокоиться и заняться приготовлениями к отъезду. После того как княжна Марья вышла от князя, он опять заговорил о сыне, о войне, о государе, задергал сердито бровями, стал возвышать хриплый голос, и с ним сделался второй и последний удар. Княжна Марья остановилась на террасе. День разгулялся, было солнечно и жарко. Она не могла ничего понимать, ни о чем думать и ничего чувствовать, кроме своей страстной любви к отцу, любви, которой, ей казалось, она не знала до этой минуты. Она выбежала в сад, и рыдая побежала вниз к пруду, по молодым, засаженным князем Андреем, липовым дорожкам. — Да… я… я… я желала его смерти! Да, я желала, чтобы скорее кончилось… Я хотела успокоиться… А чтò ж будет со мной? На чтò мое спокойствие, когда его не будет! — бормотала вслух княжна Марья, быстрыми шагами ходя по саду и руками давя грудь, из которой судорожно вырывались рыдания». А вот здесь мы видим очень характерную сцену, как у человека в остром горе начинают беситься зеркальные нейроны и идёт стадия отрицания. Рухнувшая жизненная рамка примерно так и выглядит, человек мгновенно утратил все опоры и смыслы жить, и дальнейший обморок княжны Марьи — это признак тяжелейшего истощения нервной системы. Человек попросту устал вывозить. «Нет, он не умер, это не может быть!» сказала себе княжна Марья, подошла к нему и, преодолевая ужас, охвативший ее, прижала к щеке его свои губы. Но она тотчас же отстранилась от него. Мгновенно вся сила нежности к нему, которую она чувствовала в себе, исчезла, и заменилась чувством ужаса к тому, чтò было перед нею. «Нет, нет его больше! Его нет, а есть тут же, на том же месте, где он был, что-то чуждое и враждебное, какая-то страшная, ужасающая и отталкивающая тайна!» И, закрыв лицо руками, княжна Марья упала на руки доктора, поддержавшего ее. Сцена с мадемуазель Бурьен мне кажется очень деланной и дурацкой, однако она важна в рамках повествовательной структуры: в ней остро встаёт вопрос об идентичности героини. И княжна Марья определяет себя как дочь и сестру Болконских. Возникает вопрос: а откуда погружённая в духовные искания и религию княжна знает, как ведут себя на оккупанты и солдаты вражеской армии? Не потому что ли что подобным образом вели себя солдаты русской, да и вообще любой крестьянской армии? Хотя, да простится мне цинизм, вряд ли французы вели бы себя сильно хуже её отца. В школьном, да и в университетском преподавании эта сцена обычно трактуется как проявление княжной Марьей патриотизма, однако лично я здесь вижу проявление сословности. Княжна Марья вообще не думает ни об отечестве, ни о своих людях, она воспринимает себя и своё решение через оптику принадлежности к старой аристократии и аристократическую гордость. Ну и на месте французов (а первый язык у княжны, напоминаю, французский, она билингва, принадлежащая и к русской, и к французской культуре), вернее, на месте представления о них у героини не живые люди, а опасные и страшные синезубые твари. К слову, ещё один проёб Толстого: в прошлом томе у него мадемуазель Бурьен была Евгеньевна, в этом — Карловна. «— Я думаю, что лучше обратиться к этому генералу, — сказала m-lle Bourienne, — и я уверена, что вам будет оказано должное уважение. Княжна Марья читала бумагу, и сухие рыдания задергали ее лицо. — Через кого вы получили это? — сказала она. — Вероятно, узнали, что я француженка по имени, — краснея сказала m-lle Bourienne. Княжна Марья с бумагой в руке встала от окна, и с бледным лицом, вышла из комнаты и пошла в бывший кабинет князя Андрея. — Дуняша, позовите ко мне Алпатыча, Дронушку, кого-нибудь! — сказала княжна Марья, — и скажите Амалье Карловне, чтоб она не входила ко мне, — прибавила она, услыхав голос m-lle Bourienne. — Поскорее ехать! Ехать скорее! — говорила княжна Марья, ужасаясь мысли о том, что она могла остаться во власти французов. «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!» Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще неиспытанные ею припадки злобы и гордости. Всё, что только было тяжелого и, главное, оскорбительного в ее положении, живо представлялось ей. «Они, французы, поселятся в этом доме; господин генерал Рамо займет кабинет князя Андрея; будут для забавы перебирать и читать его письма и бумаги. M-lle Bourienne lui fera les honneurs de Богучарово.[86] Мне дадут комнатку из милости; солдаты разорят свежую могилу отца, чтобы снять с него кресты и звезды; они мне будут рассказывать о победах над русскими, будут притворно выражать сочувствие моему горю…», думала княжна Марья не своими мыслями, но чувствуя себя обязанною думать за себя мыслями своего отца и брата. Для нее лично было всё равно, где бы ни оставаться и чтò бы с ней ни было; но она чувствовала себя вместе с тем представительницей своего покойного отца и князя Андрея. Она невольно думала их мыслями и чувствовала их чувствами. Чтò бы они сказали, чтò бы они сделали теперь, то самое она чувствовала необходимым сделать». Она невольно думала их мыслями и их чувствами… По той простой причине, что своих мыслей и чувств у княжны нет. Не наросли, да и откуда бы им взяться? Но что здесь важно? Что эти мысли отлично, великолепно и просто прекрасно укладываются в антифранцузскую пропаганду. Пропаганда — оружие на абсолютно любой войне, его используют в своих целях все воюющие стороны. Это я к вопросу о том, насколько на самом деле княжна Марья не умеет думать самостоятельно и с какой блестящей лёгкостью принимает чужие, внешние, вот вообще не свои идеологические блоки. Всё это не делает французов душками и лапочками, они, так на минуточку, припёрлись на территорию чужого государства и творили военные преступления, потому что крестьянская армия любой страны всегда творит военные преступления, особенно если командир не выдаёт пиздюлей и не тащит мародёров и насильников к ближайшему дереву или виселице. Однако вот именно так создаётся и работает образ внешнего врага, которого надо и просто необходимо уничтожить. Дальнейшую сцену с бунтом богучаровских мужиков я разбирать не буду. Княжна Марья в ней чудовищно наивна, её положение — хуже не придумаешь, мужики, которые показаны как стихийная сила, её обманывают дурят, а сами как будто не знают, зачем они всё это делают и что именно им нужно. Богучаровских мужиков Толстой изображает как зловредную, тупую массу, которая нужна только для встречи княжны Марьи и Николая Ростова, чтобы она побыла девой в беде, а ему самому был повод посиять. Сама сцена усмирения бунта очень кринжёвая, если не сказать, позорная (нечитаемая, она попросту нечитаемая, очень видно, что автор писал на отцепись, что на самом деле Толстому было чудовищно влом). Впрочем, по сравнению с её финалом, где княжна Марья втрескалась в Николая Ростова за то, что тот проявил к ней внимание и решил её проблемы, и очень быстро, двух дней со смерти её отца не прошло, нашла себе нового хозяина, в которого очень искренне влюбилась, и богучаровские мужики ничего так, НПС обыкновенные. Заметим, что ничего такого страшного Николаю Ростову — гусару, комбатанту с толпой своих подчинённых — вообще не угрожало, да разве объяснишь это влюблённой барышне? «Но княжна, если не благодарила более словами, благодарила его всем выражением своего сиявшего благодарностью и нежностью лица. Она не могла верить ему, что ей не за чтó благодарить его. Напротив, для нее несомненно было то, что, ежели бы его не было, то она наверное должна была бы погибнуть и от бунтовщиков и от французов; что он для. Того, чтобы спасти ее, подвергал себя самым очевидным и страшным опасностям; и еще несомненнее было то, что он был человек с высокою и благородною душой, который умел понять ее положение и горе. Его добрые и честные глаза с выступившими на них слезами в то время, как она сама заплакав, говорила с ним о своей потере, не выходили из ее воображения. Когда она простилась с ним и осталась одна, княжна Марья вдруг почувствовала в глазах слезы, и тут уж не в первый раз ей представился странный вопрос, любит ли она его?» Княжна Марья видит Ростова первый раз в жизни, она не знает его как человека, не знает его привычек, да чёрт побери, у князя Андрея, прежде чем с ним приключилась великая любовь, было две встречи с Наташей и одно заочное общение той самой лунной ночью, когда Соне не давали спать. Князь Андрей, в конце концов, влюбился не в саму Наташу, а в её бешеную жажду жизни, в её неуемные жизненные силы, в эмоциональность и способность радоваться, то есть в то, чего он сам был лишён начисто. И знаете, в основе своей это более здоровый механизм, чем у его сестры. Князь Андрей, конечно, тот ещё фрукт и продукт воспитания своего папеньки, он бы и Наташу в могилу свёл, но внутри него, при всём при этом есть очень сильная здоровая на душу и голову часть, которая и моросит юным читательницам головы. Эта очень сильная, очень здоровая часть князя Андрея умеет признавать свои ошибки хоть на уровне собственных покоцанных эмоций, хочет исправлять свои ошибки и проёбы, пусть и чудовищно всратыми способами, а ещё эта сильная, очень здоровая на голову и душу часть, всеми силами хочет нормально жить. К сожалению, по большей части и несчастная Лиза, и читатели имеют дело с до крайне больноублюдочным суперэго князя Андрея, которое нельзя подпускать ни к мужчинам, ни к женщинам, ни тем более, небоярным котам. Однако зафиксируем здесь, что князь Андрей искренне вот этой своей очень здоровой частью потянулся к живому, цельному и хорошему. Либидо сделало всё, чтобы вытащить хозяина с края смерти. К кому тянется княжна Марья? Как человек с подавленной агрессией она тянется к тому, кто без колебаний бьёт ногайкой людей. То есть, делаем мы выводы дальше, княжне Марье через её нелепую и дурацкую влюбленность нужна легитимизация её агрессии и права наказывать. Примерно так называемые «хорошие девочки», у которых отчуждена и отрезана собственная агрессия, довольно часто влюбляются в плохих парней. Вдобавок, как бы вам сказать, влюбляться в ситуации острого горя и полнейшей потери всех опор в жизни, то есть в положении глубочайшего личного несчастья и дефицита — чудовищно плохая затея сама по себе. Княжна Марья безмерно идеализирует отца, оправдывает его, вешает свои проекции, то есть вообще не переосмысляет свой кошмарный опыт семейного насилия и взаимоотношения с фигурой власти. Вероятность того, что она влипнет в такие же больноублюдочные отношения хоть с Николаем Ростовым, хоть с кем, стремительно несётся к ста сорока шести процентам. Нет, дело не в том, что я не люблю княжну Марью, а в том, что пока человек не осмыслил пережитое, не пережил структурировано в безопасных условиях, не интегрировал в свою личность и переработал в опыт, он будет воспроизводить привычное и наступать на те же самые грабли. А вот здесь нам подвезли рационализацию, перекладывание ответственности на Провидение и новый повод возвышенно пострадать. Любить всю жизнь, о я енот! Сюрприз, дамы XIX века и особенно его начала как бы знали, что любовь может быть не единственной, а секс приятным. И даже любовников имели, порой до свадьбы, как та же Оля Потоцкая. Увы, перед нами художественный мир Толстого. В нём женщина, чтобы считаться хорошей и духовной, просто обязана страдать. «Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого и что она не будет виновата, ежели будет до конца жизни, никому не говоря о том, любить того, которого она любила в первый и в последний раз». Ну и замечательный трэшак о том, что женщина вдруг посмела влюбиться первой, я комментировать тоже не буду, не то вызову Сцотону из Ада. «Иногда она вспоминала его взгляды, его участие, его слова, по и ей казалось счастье не невозможным. И тогда-то Дуняша замечала, что она улыбаясь глядела в окно кареты. «И надо было ему приехать в Богучарово, и в эту самую минуту!» думала княжна Марья. — «И надо было его сестре отказать князю Андрею!» И во всем этом княжна Марья видела волю Провидения». Сам Николай Ростов предельно честен и сразу проговаривает, что прекрасные лучистые глаза, конечно, прекрасны, но деньги и хорошее приданое делают их ещё прекраснее, мама будет довольна и папа тоже, вот как бы при этом свиньёй из-за Сони себя не чувствовать, она всё-таки уже отработанный материал. Всё абсолютно честно, без горней выси и экзальтированности. Николай, конечно, феерически незамутненный персонаж… и несомненная авторская удача Толстого. Что здесь скажешь: деньги и жажда любви, ну, в нашем случае власти, правят миром. «Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда он вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Он сердился именно потому, что мысль о женитьбе на приятной для него, кроткой княжне Марье с огромным состоянием, не раз против его воли приходила ему в голову. Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини — его матери и поправила бы дела его отца; и даже — Николай чувствовал это — сделала бы счастье княжны Марьи. Но Соня? И данное слово? И от этого-то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Болконской».