Моя трейни

      Запах ладана, смешивался с потом и пылью от старых матов. В зеркальной стене отражалась она — Минджу. Колготки порваны на колене, волосы собраны в тугой пучок, оттягивающий кожу на висках до боли. Она стояла, сжав руки за спиной, пока перед ней, в полумраке, рассаживались восемь парней. Перешептывания, скрип стульев, чей-то смешок, резко оборванный шиканьем. Они были тенями, решающими её судьбу. Сердце стучало не в груди, а где-то в горле, мешая дышать.       Бан Чан сел посередине, машинально потерев переносицу. Феликс отдал ему папку с характеристиками всех трейни в этой комнате. Он скользнул взглядом по именам, задержавшись на имени «Минджу». Два года. Два года она трейни. Ни одного провала в ежемесячных отчётах, но и ни одного громкого успеха. Средничок. — Ну, что-ж, начнём, — тихо бросил он, и свет в репетиционной зажегся, освещая в темноте одинокую напряжённую фигуру.       Музыка ударила басами. Минджу дёрнулась, ловя ритм. Движения были выверенными, даже слишком — в них чувствовалась заученность, страх отойти от схемы. Она не танцевала. Она отчитывалась. Тело помнило каждую связку и точку, но лицо оставалось безжизненной маской: губы сжаты, взгляд остекленел и упёрся в одну точку над головами судей. Пот заливал глаза, капля скатилась по виску, оставляя на коже мокрую дорожку. Чан не двигался. Он сразу увидел ее зажатость, неискренность действий, заучивание. Он смотрел на зажим в плечах, на побелевшие от напряжения костяшки пальцев. Феликс рядом обеспокоенно переглянулся с Хёнджином, а Минхо уже что-то быстро строчил в заметках. На середине второго куплета Минджу запнулась. Всего на долю секунды, пропустив ритм, но тут же нагнала его, рванув вперёд с утроенной силой. И в этом рывке Чан впервые увидел не трейни, а живого человека. В отчаянном взмахе руки, в том, как резко она мотнула головой, сбрасывая с лица прилипшую прядь волос, читалась дерзость и сильное желание быть лучшей. Музыка стихла. Наступившая тишина была гуще, чем грохот басов. Минджу замерла в финальной позе, тяжело дыша; грудь ходила ходуном под простой чёрной футболкой.       Парни сидели неподвижно. Чан медленно поднял руки, устало протерев ими лицо. Потом, не глядя на других, заговорил. — Минджу-щи, — голос прозвучал сухо. Девушка низко поклонилась, почти паралельно полу, а затем опустила голову вниз. Кажется это конец... пронеслось в моей голове.       Чан смотрел на её склонённую голову, на то, как подрагивают пальцы, прижатые к бёдрам. — Сынмин, — он повернулся к младшему, не повышая голоса. — Дай мне её досье. Полностью, не выжимку. — Хён, у нас очередь ещё из пятерых... — Я сказал — полностью.       Пока Сынмин торопливо листал файлы на планшете, Чан поднялся. Стул отъехал назад с противным скрипом. Минхо проводил его понимающим взглядом, но промолчал. — Минджу-щи, — Поднимите голову. И присядьте на пол, если тяжело стоять. Разговор будет неофициальный. Подышите пока. Пять минут. Она подняла голову, но продолжила стоять. Сесть сейчас – означало быть слабой, доказать самой себе, что проиграла, что не достойна этого. Чан усмехнулся упорству и уверенности девушки. Тело дрожало от переизбытка адреналина и силы, с которой она делала все движения, Минджу давно хотела хоть немного вырваться из своей статистики вверх. Чан увидел в ней упорство, это сильное желание, быть лучшей, быть на высоте – это зацепило взгляд, а также ее чистые отработанные движения. Такую технику он видел впервые. Затем повернулся к остальным: — Парни, кофе-машина в коридоре. Перерыв десять минут. И без споров. Хёнджин открыл было рот, но Джисон пихнул его локтем в бок. Стулья заскрипели, кроссовки зашаркали к выходу. Когда дверь за последним закрылась, Чан взял со спинки стула свою толстовку и подошёл к дрожащей трейни. Он остановился метрах в двух, протянул толстовку: — Кондиционер тут зверский. Наденьте. Поговорим без осуждающий голодных взглядов, как люди. – Он выдержал паузу, давая ей выбор. Вблизи стало видно, что у неё дрожат ресницы — мелко-мелко, как от сильного ветра. — Ошибка во втором куплете — херня, — сказал он спокойно. — А вот то, что вы сделали после неё... этот рывок. Там вы перестали быть роботом. Расскажите, о чём думали в этот момент. Только честно.       Минджу боялась вздохнуть при своём идоле, фанатела она от Бан Чана с того момента, как группа Stray kids была образована, поэтому ей очень не хотелось показать себя с плохой стороны. Девушка выдохнула. – Я... Я думала, что это конец. Что как только музыка закончится, Вы попросите уйти меня и все мои мечты и реалии будут разбиты       Чан выслушал, не перебивая. Потом медленно подошёл к ней ближе, слегка нагнувшись, чтобы их лица оказались на одном уровне. Вблизи его глаза оказались темнее и усталее, чем на плакатах. — Во-первых, я не «Вы», а «ты», — он говорил тихо, почти доверительно. — Я Чан, просто Чан. Никаких иерархий, пока мы тут вдвоём. Во-вторых... – Он замолчал, будто подбирая слова. Снял с пальца серебряное кольцо, покрутил его в ладони — нервная привычка, которую фанаты не замечали. — Знаешь, что общего у всех, кого я отбирал в свою группу? Они ошибались. Жёстко. До слёз. Но потом делали то, что сделала ты — рвали жилы дальше. Технике можно научить, а вот этот огонь — либо есть, либо нет. – Мгм –Минджу посмотрела растерянно в его глаза. – Спасибо..       Он улыбнулся, но не сценической улыбкой, а искренне – Не за что. Пока что.       Чан развернулся и пошёл к двери первым, давая ей пару секунд, чтобы выдохнуть и собраться с мыслями без чужого взгляда. Толкнул плечом тяжёлую створку, и в коридор хлынул тусклый свет, гул автомата с напитками и приглушённые голоса парней где-то за поворотом. Когда Минджу вышла следом, он уже стоял у окна, приоткрыв створку. В коридор потянуло сырым ноябрьским ветром. — Держи, — он кивнул на стаканчик с американо, стоявший на подоконнике. — Горячий, правда, как кипяток. – Помолчал, глядя куда-то в темноту за окном. — Скажи честно, Минджу. Эти два года... сколько раз ты хотела всё бросить? – Ни разу... Стать айдолом было моей мечтой с раннего детства — Ни разу, — повторил он задумчиво. Чан отпил из своего стаканчика, поморщился — то ли от горечи, то ли от мыслей. Потом повернулся к ней вполоборота, облокотившись на подоконник. — Тогда ответь себе на один вопрос. Не мне — себе. Ты танцевала сейчас, чтобы не вылететь, или чтобы стать лучшей версией себя? Потому что первый вариант — это всегда про страх. А страх видно. Он сжирает тебя изнутри и делает движения... стеклянными. А второй вариант, — он чуть склонил голову, — про жадность. Про голод. И вот его в конце, когда ты сорвалась и пошла вразнос, я увидел. Он замолчал, давая словам осесть. Из-за поворота донёсся смех Чанбина и ответный гогот Джисона. — Сейчас пойдёшь обратно в зал, — Чан смял пустой стаканчик и бросил его в урну, не глядя. Попал. — Они будут сидеть с каменными лицами. Не ведись. Просто сделай ещё раз. Не для нас. Для себя-маленькой, которая с детства это заслужила. Договорились? –Да... – Минджу посмотрела в серое окно, руки всё ещё дрожали, сжав кулаки до побеления и боли в ладонях, она выдохнула весь оставшийся воздух в легких, слегка задержала дыхание и вдохнула кислород. Этот ритуал возвращал её в чувства и давал ощущение контроля.       Чан зашёл в комнату первый, через какое время в тренировочный зал зашла и девушка. Руки дрожали, ноги косились, но трейни решительно собралась сделать это. Станцевать так, чтобы все в зале ахнули. Стулья заскрипели, когда парни расселись по местам. Чанбин что-то шепнул Минхо, тот молча кивнул, не отрывая взгляда от танцовщицы. Хёнджин откинулся на спинку, скрестив руки на груди, а Феликс ободряюще улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ. Чан сел в центре. На Минджу он больше не смотрел — уткнулся в файлы и бумаги, давая ей пространство. Иллюзию, что она одна. Тишина. Потом — первый удар баса. Минджу вдохнула. Закрыла глаза — всего на полсекунды, чтобы переключить тумблер внутри. А когда открыла, в них уже не было страха. Только голод. Она начала танцевать. По-другому. Не идеально — а опасно. Будто не на экзамен пришла, а вышла на сцену собственного сольника. Движения стали шире, резче, в них появилась та небрежность, что даётся только уверенностью. В том самом месте, где раньше запнулась, она ушла в импровизацию — и это было лучше любых заученных связок. Чанбин присвистнул. Хёнджин подался вперёд. Минхо беззвучно отбивал ритм пальцами по колену. А Чан... Чан смотрел исподлобья, и в уголках его губ змеилась та самая улыбка — сдержанная, почти незаметная. Улыбка человека, который только что нашёл алмаз в куче стекла. Песня кончилась, девушка закончила танец, застыв в последней позе. –Я смогла... – последнее, что вертелось у Минджу в голове. Но вдруг в глазах потемнело, тело перестало слушаться и девушка упала. Трейни часто сидят на изнуряющих диета, директор заставляет это делать, чтобы дебют группы был максимально успешным. Постоянный стресс, голодовки, изнурительные тренировки аукнулись в самый неподходящий момент. Музыка ещё звенела в воздухе, когда тело Минджу глухо ударилось об пол. На секунду повисла мёртвая тишина — даже дыхание парней будто остановилось. Чан среагировал первым. — Блядь — выдохнул он и рванул к девушке. — Феликс, воду! Минхо, придержи дверь! Чонин, быстро медика из персонала, бегом! Он упал на колени рядом с ней, не замечая, как больно ударился о паркет. Одна рука легла ей под голову, приподнимая затылок, вторая — быстро проверила пульс на шее. Пульс был. — Минджу, — позвал он негромко, но твёрдо. —Минджу, слышишь меня? Открой глаза, если слышишь. Давай, девочка, не пугай так.       Феликс уже присел рядом, сунул в руки открытую бутылку. Чан смочил пальцы и осторожно провёл по её вискам. Лицо у него стало белым, каким его не видели даже в самые изматывающие дни перед камбэком. — Чанбин, — бросил через плечо, не оборачиваясь, — отмени всех трейни. На сегодня всё.       Как будто сквозь туман девушка слышала голос Чана, будто он не здесь в одной комнате, а их разделяет толстая бетонная стена — Но директор сказал... — Я сказал — отмени. Потом разберёмся.       Он склонился ниже, заслоняя её от яркого света ламп. Чан заметил, как дрогнули её веки — слабо, едва уловимо. Сознание возвращалось, но медленно, будто пробиваясь сквозь толщу воды. — Тш-ш, тихо, не дёргайся, — его голос смягчился до полушепота. — Ты просто упала. Сейчас полежим пару минут, и всё будет хорошо. Давление и пульс придёт в норму.       Он осторожно убрал прилипшую к её лбу прядь волос. Пальцы у него были горячие и чуть шершавые — пальцы человека, который привык работать до седьмого пота. В коридоре послышался топот — Чонин возвращался с медиком. Женщина в белом халате опустилась рядом, раскрывая небольшой чемоданчик. Чан уступил ей место, но не отошёл далеко — встал в двух шагах, скрестив руки на груди. — Давление низкое, — констатировала медик через минуту, снимая манжету. — Пульс слабый. Обморок голодный, классика. Ей нужен покой и горячее питьё для начала. Сладкий чай или глюкоза. — Чонин, — бросил Чан, не оборачиваясь. — Уже, хён.       Чонин выскользнул в коридор быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Чан снова присел на корточки, но теперь ближе к медику, а не к ней — соблюдая дистанцию, которую сам же мысленно установил. –В команте отдыха есть всё необходимое: плед, диван, сладкие батончики. Она сможет полежать там какое-то время, иначе она не дойдёт до общежития – сказал медработник. – Нет, комната отдыха закрыта сейчас, – перебил Минхо – компания вовремя начала делать ремонт. – все затихли, думая, что делать с бедной девушкой – В моей студии есть и диван, и подушки, и плед. Она может полежать там, я пригляжу за ней. Все с удивлением повернулись на Бан Чана. – Если это возможно, то пожалуйста – медик собрал чемоданчик и вышел. Парень взял девушку на руки осторожно, почти невесомо — она весила куда меньше, чем должна была. Голова Минджу безвольно прижалась к его плечу, дыхание было тёплым и ровным. — Жесть, — прошептал он сквозь зубы, ощутив, как выпирают её рёбра даже через толстовку. — Чем они вас там кормят вообще? Он вышел в пустой коридор. Лампы приглушённо гудели, где-то далеко играла музыка — кажется, кто-то из младших групп ещё репетировал. Чан шагал быстро, но плавно, стараясь не трясти свою ношу. –Я справлюсь – на последок сказал он Минхо, закрывая дверь.       Комната-звукозапись встретила их привычным полумраком. Здесь пахло кофе, старыми виниловыми пластинками и чем-то ещё — тем самым запахом творческого хаоса, который Чан называл «домом». Мигали огоньки аппаратуры, на микшерном пульте сиротливо стояла кружка с недопитым американо трёхдневной давности. Он уложил её на небольшой диванчик в углу — продавленный, зато уютный, застеленный старым клетчатым пледом, который когда-то притащил ещё Чанбин. Поправил подушку под головой, снял с неё кроссовки, аккуратно поставил на пол. Потом сел в своё рабочее кресло, развернул его к дивану и, подперев кулаком щёку, стал просто ждать. Настала тишина, давившая на уши после грохота музыки и суеты. Он перевёл взгляд на Минджу. Та лежала, укрытая пледом до подбородка, — бледная, маленькая, беззащитная. Не трейни, не танцовщица, не строчка в отчёте. Просто уставший, истощённый человек. Почему он остался с ней? Что-то в сердце парня защемило. Чан узнал в ней себя. Будучи маленьким с ним часто случались голодные обмороки, он был истощён, он уставал и не было никого, кто мог бы поддержать маленького мальчика. Всем было насрать на состояние ребенка. Чан потёр глаза. Сна не было ни в одном глазу — адреналин всё ещё гулял по венам. Он наклонился вперёд, уперев локти в колени, и заговорил вполголоса. Не ей — скорее самому себе, в пустоту: — Знаешь, когда я стажировался, один тренер сказал мне: «Если упадёшь в обморок, значит слабак». И я верил в эту хуйню. Годами. Пока Феликс не свалился прямо на сцене во время тура. Думал, убью всех, кто довёл его до такого. А потом понял — я сам был таким же. Я не знаю, слышишь ты меня или нет. Но когда очнёшься — мы это обсудим. Не как лидер группы с трейни. А просто... как два идиота, которые слишком сильно хотели стать кем-то.       Через минут 30 Минджу очнулась и от осознания, что находиться в неизвестном месте, попыталась резко встать. Чан заметил движение боковым зрением раньше, чем Минджу успела оторвать голову от подушки. Его ладонь легла ей на плечо — твёрдо, но без нажима, возвращая обратно на диван. — Лежи. Пока не вставай, иначе снова станет плохо. – Он убрал руку почти сразу, не желая, чтобы жест выглядел как давление. Отъехал на кресле чуть назад, давая ей пространство. — Ты в моей студии. Без паники. Никто не войдёт, пока ты не будешь готова. Парни знают, что сюда без стука нельзя. – Он кивнул на тумбочку рядом с диваном — там стояла бутылка воды и плитка шоколада, которую Чонин успел сунуть перед уходом. — Пей. И съешь шоколад. Потом поговорим. Успеешь ещё накланяться и извиниться, если захочешь. Но сначала — вот это. Ясно? –Да – шёпотом ответила Минджу, потому что на большее сил не было. Девушка послушно съела половину плитки шоколада и запила водой. – Но.. Почему я здесь... – вдруг она что резко вспомнила –и.. О БОЖЕ, МОЁ ВЫСТУПЛЕНИЕ, Я ЖЕ УПАЛА СРАЗУ ПОСЛЕ ТАНЦА... НЕТ НЕТ НЕТ – трейни засуетилась, берясь руками за голову. Чан поморщился, потер висок кончиками пальцев — ее голос, сорвавшийся на панику, резанул по ушам хуже любого фальшивого звука в наушниках. — Тихо, тихо, тихо. — Он положил руку ей на плечо. — Спокойно. Выступление было отличное. Лучшее за сегодня. Ты упала после танца. – Он откинулся в кресле, скрестил руки на груди, пристально глядя на нее. В полумраке студии его лицо казалось высеченным из теней. — Технически ты все сделала. Даже больше — ты удивила Минхо, а это почти невозможно. Он сказал, что в конце ты перестала танцевать хореографию и начала творить искусство. Так что по поводу этого — расслабься. – Чан наклонился вперед, уперев локти в колени, и голос его стал ниже, строже. — А вот по поводу остального... Минджу, когда ты в последний раз нормально ела? Не сельдерей, не протеиновый батончик — нормальную человеческую еду. Только честно.       Девушка стыдливо и смущённо посмотрела в пол, пытаясь действительно вспомнить такой момент. Чан проследил за её взглядом, который словно принадлежит провинившемуся ребенку. Он шумно выдохнул через нос. — Понятно. Ответ не требуется. – Он встал, подошёл к небольшому холодильнику, замаскированному под тумбу у стены. Открыл дверцу, задумчиво оглядел содержимое: пара банок редбулла, упаковка яиц, рис в контейнере. Вытащил рис, поставил на стол. — Микроволновка сломана, так что будет холодный. Но это лучше, чем ничего. Ещё тут есть кимчи — Чанбин принёс домашнее, не магазинное, — он покосился на неё через плечо. — Ты как, острое можно или желудок уже совсем ни к чёрту? – Он достал ещё контейнер, открыл, принюхался. Пахло остро, пряно, по-домашнему. — Знаешь, что самое дерьмовое в этой ситуации? — спросил он, раскладывая еду по тарелкам. — Не то, что ты упала. А то, что ты считаешь это нормальным. Что стыдишься не своего голода, а того, что не выдержала. Это система сломана, Минджу, не ты.       Трейни посмотрела на него, как котёнок, который в чём-то провинился. Её голубые глаза, цвет которых напоминал больше глубокую толщ воды, чем ясное небо, заполонила тонка пленка слез, но попытавшись сдержать их и скрыть, девушка быстро проморгалась и посмотрела на лампу, сжимая крепко руки до боли, чтобы вновь вернуть контроль. Чан поставил тарелку на тумбочку и заметил этот взгляд. Заметил и то, как задрожали её ресницы, как она часто моргала, пытаясь спрятать влагу в глазах. Он замер на секунду, потом медленно опустился на корточки прямо перед диваном — так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Эй. Ты чего? – Он не полез обнимать, не стал гладить по голове — просто сидел рядом, давая понять, что слезы здесь не запрещены, что за них не накажут и не выгонят. — Поплачь, если хочется. Тут камер нет, микрофоны выключены. Только я, а я никому не скажу, слово даю. — Он чуть улыбнулся уголком губ. — Я тут сам ревел пару раз, когда треки не получались. Подушка до сих пор помнит. – Он потянулся к тумбочке, взял салфетку, протянул ей. — На, высморкайся. А потом поешь. Слезы слезами, а рис с кимчи ждать не будут.              Она тихо хмыкнула. Внутри был ураган эмоций. Быть трейни тяжело. Каждый чертов день ты проводишь в страхе, каждый чертов день взвешивания – риск уехать домой, каждая оплошность – риск уехать домой, каждая ошибка в танце – риск. Это действительно утомляет. Последний раз девушка спала полноценных 8 часов может полгода назад? Показывать эмоции в здании занятий было запрещено – это очередной риск, а приходя в общежитие плакать и думать об этом уже было не нужно, потому что сон был важнее. Именно это научило девушку сдерживать эмоции и особенно слезы, но почему-то при Чане плакать хотелось, она знала, что он не осудит. –Спасибо большое – трейни попыталась поклониться, но сил по-прежнему не было, из-за чего она почти начала падать, но он легонько, почти невесомо коснулся ладонью её макушки, останавливая этот бессильный поклон. — Без этого. Ешь давай. А то рис заветрится будет совсем грустно. – Чан поднялся с корточек, вернулся в кресло, но не разворачивая его к пульту — остался сидеть лицом к ней. Закинул ногу на ногу, взял со стола барабанную палочку, принялся вертеть в пальцах. Привычка.       С минуту в студии было тихо — только тихое постукивание палочки о подлокотник да звук палочек для еды, которыми Минджу неловко подцепляла рис. — Теперь слушай сюда, — заговорил он наконец. Голос стал собраннее. — Я сегодня поговорю с директором. Без имён, без деталей, но про диеты для трейни я ему выскажу. Ты не одна такая, я знаю. Половина девчонок падает, вторая половина молчит, вы все под гнётом страха, кто-то должен это прекратить. – Он перестал крутить палочку, поймал её взгляд. — Но ты мне вот что скажи. Чего ты хочешь сейчас? Реально, по-честному? Не «стать айдолом», не «пройти отбор». А прямо здесь и сейчас. Что сделать, чтобы тебе стало хоть немного легче? – Объятий.. – тихо сказала Минджу, разжевывая рис. Прошла неловкая минута молчания – Извините, я слишком много болтаю и наглею. Прошу простите. – И вот бум, цунами из чувств пробило дамбу и всё начало выливаться наружу. – Просто здесь так одиноко, телефон забирает компания, и я не могу связаться ни с кем, а трейни постоянно меняются... Все идут по головам, диеты, страх, стресс. Извините... –снова сказала Минджу, наполненная ужасом от ожидания еë последний после сказанных слов об объятиях, и опустила голову в пол, на глазах появилась мокрота и девушка начала снова обречённо думать, что это конец и за такие высказывания и просьбы её выгонят. – Бан Кристоферу Чану и такое сказать, ой дура – Она ударила себя по лбу.       Чан замер. Палочка в его пальцах перестала крутиться. В студии повисла такая тишина, что было слышно, как гудит системный блок под столом. — Блять, — сказал он тихо, но с чувством. Не ей — скорее в воздух, в эту дурацкую систему, в компанию, которая отбирает у детей всё, оставляя их наедине со страхами и переживаниями.       Он отложил палочку, встал. Подошёл к дивану и без лишних слов сел рядом и просто обнял. Одной рукой притянул её к себе, прижал щекой к своему плечу, вторую положил на голову. Без неловкости, без стеснения — так, как обнимают младшую сестру после долгой разлуки. — Всё с тобой нормально, — пробормотал он куда-то ей в макушку. — И ты не наглеешь. Ты просто живой человек, которому хреново и одиноко. Иметь право на такое — не преступление. Поняла? – Он не отпускал её, давая время прочувствовать: вот она, живая теплота, словно говоря:"Я здесь, я рядом, всё будет хорошо" — И кстати, — добавил он уже тише, — никто тебя не выгонит. Во-первых, ты реально круто станцевала. Во-вторых, я лидер и значимый человек в индустрии. Если я сказал «нет» — значит, нет. Так что расслабься и просто побудь человеком, а не роботом без чувств. Хоть десять минут.       Его объятия были единственным теплом за последние два года здесь. Человеческим теплом, что Минджу не смогла сдержать себя и заплакала, крепко обняв его. ​