Спутница

Kärleken har inga gränser

— У любви нет границ (пер. со швед.)

            «Бери от жизни всё!» — моя незыблемая мантра, мой постоянный девиз. Именно им я руководствовалась, когда предпринимала всё от меня возможное и зависящее, чтобы попасть в программу студенческого обмена и уехать на год в Швецию. И, к моему счастью, у меня всё получилось.             С августа прошлого года я учусь в Стокгольмском университете, а сейчас, в конце апреля, второй семестр скоро начнёт подходить к концу. За прошедшие месяцы я обзавелась множеством связей: познакомилась чуть ли не со всеми однокурсниками в своём потоке, завела приятелей и более близких друзей, успела начать и закончить болезненные и тяжкие, но, к счастью, непродолжительные отношения с парнем-норвежцем, Лукасом. А ещё всегда находила время на работу и тусовки, которые мне были жизненно необходимы в связи с тяжёлым графиком, плотным расписанием и надоедающей рутиной — едва ли не каждый третий свободный вечер я сбегала бар-клуб «Dimma».             Я позволяла себе отдыхать так, как мне того хотелось: иногда отрывалась по полной, стирая ноги на танцполе, а иногда целый день не вылезала из-под тёплого пледа с любимой книгой, наслаждаясь тишиной. Ежедневно справляясь с огромным числом своих обязанностей и преодолевая рабочие и университетские нагрузки, я заслуживала использовать свободное время исключительно в собственных интересах. Вечеринки привносили баланс и равновесие в мои монотонные и выматывающие будни, а алкоголь, танцы и концерты в кругу друзей скрашивали их ещё ярче.             День успешной сдачи одной из предытоговых аттестаций исключением не стал. Я сильно перенервничала. Ментальная усталость навалилась тяжёлым грузом, а виски ломило от напряжения. Выйдя из душной экзаменационной аудитории в прохладный коридор, я поняла: сегодня как никогда кстати мне нужно наведаться в любимый бар.             Но сначала нужно было перевести дух. В первой половине дня я отдыхала душой и телом: отсыпалась и с особым удовольствием возилась с садовыми крокусами и нарциссами, начинающими проклёвываться из влажной почвы у дома. Запах сырой земли и обманчиво тёплое апрельское солнце приятно расслабляли.             Я жила в Хегерстен-Эльвшё — зелёном, благополучном районе, где город уступает место тишине — в уютном кирпичном коттедже, располагающемся на укромном участке земли с аккуратным газоном и каменными дорожками. Дом принадлежал давним друзьям моих родителей, которые переехали в Данию нянчить новорожденных внуков. Они любезно позволили мне в нём поселиться, искренне радуясь, что их семейное гнездо не будет пустовать. За прошедшее время я так освоилась и привыкла к этому месту, что будто пустила здесь глубокие корни — этот чужой когда-то дом стал мне почти родным.             Перспектива провести целый год в шумном студенческом кампусе меня совершенно не прельщала. И ничто не могло повлиять на моё решение — ни бесплатное проживание, ни льготное питание, ни заманчивая инфраструктура под боком: библиотеки, кафе, бассейны, спортивные площадки и творческие студии. Кампус не дал бы мне главного: личного пространства и свободы от контроля управляющих.             Однако сегодня даже стены любимого дома не приносили долгожданного покоя. Слишком сильным было истощение после аттестации. Я пыталась читать, пыталась переключить мысли на сериал, но внутри всё равно всё горело от пережитого стресса — тело оставалось скованным, а нервы гудели, словно натянутые струны. В довершение всего на экране телефона то и дело вспыхивало имя Лукаса. Его настойчивые звонки лишь сильнее раздражали меня. Я сбрасывала вызовы один за другим, не желая тратить остатки сил на пустые выяснения отношений. С ним всё было кончено. Мне отчаянно требовалось перезагрузиться и просто забыть о затянувшемся дне.             Оставшиеся часы до заката я провела у гардероба и туалетного столика, решив превратить сборы в своеобразный ритуал исцеления. Мне всегда нравилось ставить множество акцентов во внешнем виде одновременно — на свои длинные каштановые волосы, ухоженные руки и маникюр, нетривиальные украшения, подчёркивающий макияж глаз, и, конечно, на выигрышные модели одежды. Всё это значило для меня гораздо больше, чем могло бы — так я создавала себе настроение, вкладывала в образы частицу своего текущего жизнеощущения.             Настроение требовало быть яркой. Я выбрала платье из чёрного шёлка, скользнувшее по бёдрам подобно прохладной воде. Тонкие лямки, открытая спина — оно гарантировало мужское внимание, которое стало для меня привычным фоном. Но если раньше оно зажигало во мне азарт, то теперь вызывало лишь скуку. Череда неудачных романов выжгла лишнюю сентиментальность. Разрыв за разрывом учил меня одному: ставить свои желания на первое место. Я научилась главному — эгоизму в самом хорошем смысле этого слова.             А потом я вовсе решила взять паузу и пообещала себе провести хотя бы полгода в абсолютном одиночестве, не впуская в свою жизнь ни одного мужчину. Но недавнее расставание с Лукасом, который в конце наших отношений начал поднимать на меня руку, изменил всё. Воспоминания о его вспышках агрессии и собственном бессилии до сих пор заставляло кожу покрываться ледяными мурашками. Я поняла, что шести месяцев мне точно не хватит — захотелось растянуть это время наедине с собой на очень, очень долгий срок. Мне нужно было заново собрать себя по кусочкам.             От всплеска неприятных мыслей на душе стало совсем горько, а в горле встал сухой комок. Я бессильно опустилась на кровать. «Какой же тяжёлый день выдался…». Может быть, лучше остаться сегодня дома? Залезть под любимый плед с чашкой какао и включить какое-нибудь дурацкое ток-шоу? Тем более за окном, кажется, собрались тучи... Или просто лечь спать и отключиться до утра?             Я чувствовала, как это глухое, давящее напряжение затягивает меня в болото жалости к себе. Я зажмурилась, а затем резко открыла приложение в телефоне. Вопреки желанию запереться в четырёх стенах, я вызвала такси и заставила себя подняться. Выпить и потанцевать сегодня нужно было в обязательном порядке.

■

            В клубе я первым делом перекинулась парой слов со знакомыми девчонками-официантками и перехватила одну из них, чтобы заранее заказать свой любимый коктейль с водкой и ликёром. После этого я нырнула в женскую уборную — проверить, как пережил дорогу мой образ.             Из зеркала на меня смотрела роскошная девушка. Домашние усилия оправдали себя: небольшие, аккуратные стрелки, пучки накладных ресниц и нюдовый блеск на губах выглядели лаконично, но эффектно. Облегающее платье сидело идеально. Плечи прикрывала легкая вуальная накидка. Туфли на небольшом каблуке с кожаной шнуровкой на щиколотках смотрелись непревзойденно. А вместо идеальной причёски — накрученные на скорую руку локоны, уже пришедшие в лёгкий беспорядок, придававший мне живую небрежность.                          На шее привычно поблескивал крупный медальон с агисхъяльмом. Я носила его как оберег и почти свято верила в его защитную силу. Коснувшись пальцами прохладного металла, я мысленно повторила его древнее назначение: наводить страх на врагов и подавлять чужую агрессию. Скользнув взглядом по серебряным лучам знака, я горько усмехнулась. Древний символ воинов на моей груди, прикрываемой коктейльным платьем, выглядел, вероятно, слишком контрастно, но именно этот контраст и давал мне необходимую твёрдость.             «Значит, проверка на прочность предстоит прямо сейчас» — подумала я, делая глубокий вдох. За порогом этой тихой уборной меня ждал пьяный хаос ночного клуба.             Я уверенно толкнула тяжёлую дверь. Пространство мгновенно взорвалось. Зал заливали вспышки кислотно-неоновых лазеров, а лицо обдало плотной, почти осязаемой волной жаркого воздуха, пропитанного алкоголем, дымом и дорогим парфюмом. Оглушительные басы вибрировали в груди, заставляя сердце подстраиваться под их бешеный ритм. Я пробиралась сквозь плотную, полуобнажённую толпу танцующих. Вокруг меня скользили оценивающие мужские взгляды, но все они разлетались вдребезги о моё абсолютное, глухое равнодушие.             «Голубая лагуна», украшенная мараскиновой вишенкой и мармеладным червячком, уже ждала меня на барной стойке. Вильма придвинула бокал ближе и с улыбкой пожелала мне хорошего вечера. Она была из тех душевных барменш, с которыми можно было потрещать обо всём на свете — порой вплоть до закрытия заведения — поделиться сплетнями и попросить жизненного совета.             Я улыбнулась ей в ответ и сделала первый, нетерпеливый глоток. Приторная сладость ликёра и обжигающая острота водки приятно обожгли рецепторы, и плотное алкогольное тепло мгновенно разлилось по телу, снимая дневной груз, сковавший шею и плечи. Насладившись знакомым вкусом, я огляделась по сторонам в поисках приятелей. Когда-то именно эта компания привела меня сюда впервые и навсегда привила любовь к этому месту.             Клуб был очень большой: с немаленькой сценой, с тремя длинными барными стойками, располагавшимися поодаль друг от друга, с огромным танцполом и с множеством столов и скамеек, за которыми можно было спокойно и, главное, сидя поесть и выпить. Яркие неоновые блики резали и слепили глаза, а гремящая танцевальная музыка отзывалась густой вибрацией в барабанных перепонках. Для меня в этом не было ничего нового: мой слух давно адаптировался к этой оглушительной громкости.             Я бездумно бродила среди толпы, лениво потягивая коктейль, пока взгляд не споткнулся о чужой силуэт. Гремящие басы тут же глухо заложили уши. За дальней стойкой, в полумраке, сидел мужчина. По-исполински высокий, широкоплечий, крупный, но стройный, с идеально гладкой линией бритого затылка — в этой фигуре было что-то до боли знакомое, отчего я замерла на месте. Бокал в моих пальцах едва заметно дрогнул, звякнув кусочками льда.             «Показалось. Просто обозналась», — тут же промелькнуло в мыслях. Но, лелея слабую, хрупкую надежду, я сделала несколько шагов в сторону, меняя угол обзора. Из полумрака проступил знакомый профиль, и у меня моментально перехватило дыхание. Я беззвучно ахнула, не в силах поверить собственным глазам.             Да, это был он… Густаф. Густаф Скарсгард. Мужчина, в которого я была влюблена настолько, насколько возможно быть влюблённой в незнакомого человека.             Шум бара, звон стекла и смех чужих людей вокруг вдруг стали столь глухими, словно я оказалась под водой. Весь мир сузился до безупречной линии его плеч. Обожаемый мною, но плоский образ с экрана, который согревал мои одинокие вечера, вдруг обрёл плоть и кровь. Он сидел всего в нескольких метрах от меня, реальный до безумия — делал глоток из бокала, поправлял серебряную цепочку, с блеском висящую на шее... Я заворожённо поймала взглядом мимолётное движение его кадыка, когда он сглотнул свой напиток, и эта простая, сугубо мужская мелочь вдруг показалась мне до трепета интимной.             По телу разлилось сладкое тепло, а пальцы начали мелко дрожать. Бокал с коктейлем в руке вдруг показался слишком холодным, а кожа, наоборот, начала гореть. Сердце испуганно, нервно пропустило удар. «Как же это возможно?» — панически билось в голове. Пульс быстро набирал обороты. Но рассудок пытался спорить: Стокгольм — его дом, и встретить его в баре в центре города — вполне реально. Я ведь сама с тех пор, как приехала сюда, постоянно искала его фигуру глазами, где бы ни находилась: в каждой толпе, в каждом магазине, в каждом вагоне метро и на каждом углу любой улицы.             Я всегда надеялась, что наши пути пересекутся; я искренне верила в осуществимость нашей встречи каждый день своей жизни в Стокгольме, но всё же… Здесь? В моём любимом баре, где я так часто бываю? А вдруг мы уже сталкивались здесь и раньше? От этой внезапной мысли меня будто обдало порывом ледяного ветра. По коже раскатисто пробежали колючие мурашки, и, не в силах отвести взгляд от Густафа, я ощутила, как под тонкой тканью платья мгновенно затвердели соски. Отрицать было глупо: один только взгляд на него будил во мне пламенеющее желание. Но на мгновение меня парализовал чистый, детский испуг. Захотелось развернуться и трусливо сбежать к друзьям.             Я буквально остолбенела и застопорилась на месте, неотрывно сверля взглядом его спину и затылок. На долю секунды он резко посмотрел в сторону, и я рассмотрела безупречно очерченный профиль его лица — в этот момент мне показалось, что земля зыбко уходит из-под моих ног. Угол его губ дрогнул в мимолётной улыбке, и я рассеянно, непроизвольно усмехнулась — будто ему в ответ.             Компания шумных, подвыпивших парней бесцеремонно задела меня плечами, пробиваясь к танцполу, но я даже не шелохнулась, издалека продолжая ловить каждый вздох Густафа.             — Упс, извини! Тебе помочь? — раздался над ухом торопливый голос.             Я не хотя, вынужденно обернулась. Передо мной балансировал официант с нагруженными подносами, на которых исходили паром тарелки с горячим. Его лицо выражало крайнюю степень вежливой паники.             — Нет… Я просто остановилась, чтобы… — я окончательно растерялась, не зная, как оправдать свое оцепенение, и нервно сжала пальцами бокал.             — Тогда осторожнее, я чуть не снёс тебя, — бросил он на ходу, лавируя между гостями.             Из-за грохота музыки и специфического стокгольмского певучего выговора с его мягкими, смазанными согласными, я не сразу разобрала его последнюю фразу. Мой шведский был неплох, но сейчас, когда адреналин зашкаливал, быстрая речь носителя превратилась в неразборчивый гул, труднораспознаваемый ребус. Языковой барьер услужливо напомнил, что я здесь чужая. Я поспешно отступила в сторону, чувствуя, как к щекам приливает жар смущения.             Я тряхнула головой, пытаясь прийти в себя, и судорожно отыскала Густафа глазами в полумраке. Сердце испуганно замерло и снова буйно забилось: он по-прежнему сидел на своём месте. А затем я вдруг обнаружила, что успела полностью выпить коктейль, когда трубочка, достигшая дна бокала, стала издавать громкие звуки пустого журчания. Сжав пальцами холодное стекло бокала, я развернулась и направилась к стойке, чувствуя, как шнуровка туфель слегка стягивает щиколотки при каждом шаге.             — Ви, повтори, пожалуйста, — попросила я, взбираясь на высокий стул. Обнажённые бёдра скользнули по гладкой коже сиденья, а ладони упёрлись в тёмное дерево стойки, которую Вильма усердно натирала салфеткой.             — Эй, Рэйчел, у тебя всё в порядке? — растерянно спросила она, прервав работу.             — Да, всё нормально… — непринуждённо ответила я, вновь устремившись взглядом к Густафу. Он вдруг запрокинул голову и рассмеялся какому-то замечанию бармена — открыто, заразительно, обнажая красивые, ровные зубы.             — Обычно ты не прибегаешь за добавкой так быстро.             — А сейчас прибежала, — буркнула я и тут же осеклась. — Извини. Извини, пожалуйста, Вильма. Не обращай на меня внимания, я что-то сама не своя…             — Заметила, — мягко улыбнулась она. — Ты отлично выглядишь, пришла от силы минут пятнадцать назад. Что стряслось? Расскажешь или не лезть в душу?             Вильма знала меня слишком хорошо, чтобы повестись на дежурное «всё нормально». Её забота грела, но я решительно не понимала, что ей ответить.             И правда, с чего я так накрутила себя? Глупая заминка с официантом осталась позади, но настоящая причина моей злости крылась совсем в другом. Я бесилась на собственное бессилие. В пятнадцати шагах от меня сидел мужчина, о встрече с которым я грезила буквально каждую свободную секунду своего времени, но когда судьба подбросила мне этот шанс, я не могла даже сдвинуться с места. Это не было обычным стеснением. Меня парализовал ошеломляющий страх. Страх разрушить хрупкую иллюзию, показаться навязчивой, глупой, абсолютно лишней в его настоящей, неэкранной жизни.             На Густафе была белая рубашка с небрежно засученными до локтей рукавами. Я издалека задержала взгляд на его широких запястьях, рельефных предплечьях, и в голове лихорадочно, в такт клубным басам, забилась одна-единственная мысль: я хочу очутиться в этих руках. Ощутить их тяжесть на своих плечах, почувствовать кожей их тепло, эту чистую, концентрированную мужскую силу и абсолютную защиту. «Как же он хорош...» Я до боли закусила губу, жадно впитывая в себя его образ.             Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, открывая вид на мужественную грудь. Привычная его лицу лёгкая борода с усами придавала ему острую перчинку — искусительную соблазнительность и пикантность. На его левой кисти висели массивные часы с большим циферблатом и кожаным ремешком, а правой рукой он расслабленно покачивал стакан, в котором плескался прозрачный тоник с крупными кубиками льда и сочной долькой лайма. Судя по отсутствию алкогольного блеска в глазах, Густаф сегодня был за рулём. «Либо это только первая, безалкогольная порция для разогрева», — подумала я. Рассудок отчаянно пытался занять себя несущественными деталями, но тело обмануть не удалось: меня магнетически, до дрожи в коленях тянуло к нему.             Почему он так сильно мне нравился? Точного ответа я не знала. Наше «знакомство» началось с «Викингов», где он гениально сыграл безумного кораблестроителя Флоки. Сквозь плотные слои грима и чёрной сажи вокруг глаз я не сразу разглядела его мужскую привлекательность, но стоило мне после финала одной из серий отыскать его реальные фотографии, как я пропала, влюбившись в него, словно девчонка.             В нём я чувствовала ту мужественность, которая сливалась воедино с чем-то пугающе притягательным и манящим. С его совсем не слащавой, но темпераментной, запоминающейся внешностью, той, которой обязательно обернешься вслед, он не проигрывал своим братьям ни разу — он был, на мой взгляд, из них самым талантливым, артистичным и сексуальным. Билл или Александр могли только позавидовать ему во всех отношениях.             Густаф обладал необъяснимым, почти животным притяжением, которое буквально меня гипнотизировало. Я фактически не могла заставить себя от него отвернуться.             — Рэйчел, точно всё в порядке? Не пойму, куда ты так уставилась. Тебя никто не обидел? — голос Вильмы выдернул меня из оцепенения.             — Нет, Вильма, брось... Всё хорошо.             Внутренний голос между тем отчаянно кричал: «Чего ты ждёшь?! Вдруг он допьет свой тоник и просто уйдёт?! Подойди к нему, скажи хоть что-нибудь! Хоть что-нибудь! Смелее!». Но я всё ещё мялась и понятия не имела, как и о чём я могу завести с ним разговор.             Подойти и попросить совместное селфи? Он здесь отдыхает, и навязываться с просьбой о фотографии — не лучшая идея. К тому же, в полумраке клуба снимок получился бы никакой... Выразить своё восхищение и высказаться дежурным, штампованным набором комплиментов о том, какой он великолепный актёр?.. Ему говорят или пишут это, возможно, сотни раз в месяц такие же воздыхательницы, как я… Он, как и множество других публичных людей, наверняка устаёт от бесперебойного потока лести и липких взглядов, обращенных на него, словно на божество. Так что же мне делать? Что предпринять, чтобы вступить с ним в контакт?..             Чувствуя безмерное волнение, я уговаривала себя поскорее развернуть ситуацию в свою пользу: «Я должна взять себя в руки! Я же себе не прощу, если упущу этот шанс... Мне нужно подойти к нему ближе и просто познакомиться с ним. Если я не стушуюсь, в будущем буду благодарить себя за смелость».             Но в следующую секунду я опустила взгляд на поблескивающий агисхъяльм. Тяжёлое серебро плотно лежало в ложбинке декольте, подчеркивая соблазнительную линию груди, и привычно холодило кожу. Я сжала медальон. Амулет на моей шее обязывал быть сильной... Так почему я позволяю себе трусить перед мужчиной, пусть даже самым желанным на свете? И если судьба подбросила мне такое роскошное искушение, я не имею права давать заднюю. Разве я могу сомневаться?             — Вильма, я потом всё объясню… — бросила я, поспешно доставая из сумочки зеркальце и блеск.             — Рэйчел, постой! — окликнула она меня, удивленно приподняв бровь и застыв с шейкером в руках. — Тебе смешать еще один?             — Нет, не нужно... Прости, Вильма, поговорим потом.             Шёлк платья мягко скользнул по бёдрам, когда я решительно спустила ноги со стула. Подкрасив губы, я сделала несколько первых неуверенных шагов, втянула в себя побольше воздуха, расправила плечи и направилась вперёд, стараясь сохранять самообладание. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон — я чувствовала его быстрое и ритмичное биение в самых кончиках пальцев. Дыхание сбилось, но каблуки уже чеканили по полу уверенный ритм.             «Главное — дышать и вести себя естественно. Он не укусит», — уговаривала я себя, понимая, что любую фальшь или наигранность он распознает в два счета, и это его точно оттолкнёт. С каждым шагом мне всё меньше верилось в происходящее. Я действительно вижу его перед собой? Ловлю его очертания не через пиксели монитора?..             — Привет, — как можно непринужденнее поздоровалась с Густафом я, слегка придвигая к себе соседний барный стул. Голос, вопреки внутренней панике, прозвучал ровно. — Ты не против?             — Привет, — дружелюбно отозвался он, повернув голову в мою сторону. В его глазах мелькнуло лёгкое замешательство. На долю секунды он скользнул взглядом по моим губам. Низкий, с лёгкой хрипотцой голос отозвался густой, горячей вибрацией у меня в груди. — Нет, конечно, нет. Присаживайся.             Густаф тепло улыбнулся, помогая мне пододвинуть стул. Его ладонь почти коснулась моей спины, обдав кожу сквозь тонкую накидку мимолётным жаром. Он потянулся за пачкой сигарет.             — Спасибо, — с кокетливой уверенностью в голосе поблагодарила его я, усаживаясь поудобнее. — Обещаю, что не стану клянчить селфи и утомлять бессмысленными разговорами... В зале, кажется, больше нет свободных мест у стоек, а я…             Не дав мне договорить, Густаф раскатисто рассмеялся. Его смех мгновенно сбил мой градус напряжения. Я искренне улыбнулась ему в ответ. «Неужели я так быстро расположила его к себе?!» — пронеслось в голове, пока я заворожённо наблюдала за тем, как вокруг его глаз собираются лучики весёлых морщинок. Сердце, только что готовое выпрыгнуть из груди, вдруг застучало ровнее, а к горлу подступила сладкая волна гордости. Я смогла. Я не выставила себя дурой — вместо этого я заставила его засмеяться.             «Это ли не чудо? Кажется, моя честность сработала как идеальная отмычка».             — Так вот, — подхватила я, когда он отсмеялся и взглянул на меня, — я всё же не могу не добавить, что ты невероятно виртуозно играешь Флоки. Мне очень нравится.             Мой искренний комплимент явно пришёлся ему по душе. В его проницательных синих глазах на секунду показалась тёплая задумчивость, которая тут же уступила место мягкому, располагающему взгляду.             — Благодарю. Именно это и придаёт моей работе смысл, — ответил Густаф, закурив. — Тебе не помешает дым?             — Нет, нисколько, всё в порядке. Я тоже курю, — ответила я, улыбнувшись. Он понимающе кивнул.             — Будешь? — Густаф протянул мне открытую пачку «Prince Rød». — Бери, если хочешь.             Секундное колебание. «Он же заметит, как у меня дрожат руки... Да плевать — мало ли отчего они трясутся... Зато он даст мне прикурить и поднесёт ладони к моему лицу...».             Я аккуратно вытянула сигарету — сам он лениво удерживал краешком губ собственную, уже подожжённую. Густаф тут же щёлкнул увесистой бензиновой зажигалкой с потёртым корпусом, бережно прикрывая огонёк от сквозняка широкой ладонью. Дымка тонкой струйкой поднималась вверх, и Скарсгард слегка прищурился — отчего на его переносице пролегла короткая, глубокая складка.             Я наклонилась вперёд, и в нос ударил резкий, волнующий аромат дорогого табака. Наши пальцы едва ощутимо соприкоснулись. Я подняла глаза и на мгновение утонула в его внимательном взгляде сквозь дрожащий язычок пламени.             — Знаешь, — Густаф слегка наклонился ко мне, отложив в сторону зажигалку и опершись локтем о стойку, — твоё обещание не просить селфи — это лучшее, что я слышал за эту неделю. Ты спасла мой вечер.                          — Я подумала, что если начну с фотовспышки, ты сбежишь через чёрный ход, — улыбнулась я, охотно подхватывая его ироничный тон.             — Абсолютно точно, — серьёзно кивнул он, но в синих глазах заплясали чертята. — У меня на этот случай разработан целый план эвакуации.             Я улыбнулась. Густаф изящным жестом стряхнул пепел в стеклянную пепельницу и снова перевёл на меня взгляд — теперь уже не скрывающий мягкого мужского интереса.             — Думаю, теперь я просто обязан узнать имя столь красивой девушки, что подошла ко мне первая… Как тебя зовут?             «Он флиртует со мной». От этой простой мысли сердце выдало кульбит, а к щекам хлынула горячая волна. Пальцы, держащие сигарету, задрожали, и я поспешно сделала затяжку. Горло сдавило сладким спазмом. Отчаянно надеясь, что голос меня не подведёт, я посмотрела ему прямо в глаза:             — Рэйчел. Меня зовут Рэйчел. И спасибо, Густаф, мне очень лестно это слышать.             — Приятно, Рэйчел. У тебя прекрасное имя.             Моё имя, произнесенное им и сорвавшееся с его губ, прозвучало так сладко и ласково, как никогда прежде. Он протянул мне ладонь, и мы обменялись слабым рукопожатием, не отрывая друг от друга глаз. Его пальцы обхватили мою ладонь уверенно и мягко, и от первого прикосновения к его тёплой, грубоватой коже во мне взорвались десятки фейерверков. Я взволнованно закусила губу и улыбнулась.             — Спасибо...             — Судя по твоему выговору, ты не местная? — спросил он, выпуская струю дыма в потолок и внимательно всматриваясь в моё лицо. — Твой шведский хорош, но я слышу мягкий акцент. Откуда ты?             — Я из Словении, — ответила я, стараясь говорить решительно. — Я здесь учусь по обмену и совмещаю с работой.             — И в какой сфере?             — Изучаю менеджмент и медиа, а работаю в логистике. Мне безумно нравится Стокгольм. Я бы очень хотела остаться здесь после учёбы. Будет видно, получится или нет.             — У нас здесь и правда здорово, — кивнул он. — Ну и шведское образование, конечно, открывает…             Окончание его фразы потонуло в грохоте — из динамиков оглушительно громко заиграл плотный дип-хаус. Я слегка зажмурилась и покачала головой, давая понять, что не расслышала его последние слова. Густаф понимающе улыбнулся. Быстрым движением он придвинул свой стул ближе и наклонился, спрятав сигарету у себя за спиной. Я подалась навстречу, ощущая, как его широкое плечо плотно прижалось к моему.             — Я лишь хотел сказать, что в Стокгольме ты получишь отличное образование, — прокричал он мне прямо на ухо, перекрывая басы. Его горячее, пахнущее табаком и лаймом дыхание обожгло кожу. Все волоски на теле встали дыбом, а по спине скатилась острая, сладкая судорога. — И блестящие перспективы, — закончил он, чуть отстранившись, но продолжая удерживать меня взглядом.             — Да, я тоже на это надеюсь… — выдохнула я, чувствуя, как от его пьянящей близости кружится голова.             Откинувшись на спинку стула, я попыталась незаметно сделать глубокий вдох. Я ощущала кожей, как его потяжелевший взгляд украдкой, на несколько секунд, задержался на моих бёдрах, талии и ложбинке декольте, где лежал амулет. Тело мгновенно окатило мощным приливом мурашек, и соски под тонкой тканью затвердели ещё сильнее — я была уверена, что от его проницательного взора это не укрылось. Я демонстративно поёжилась, невозмутимо изображая, будто замёрзла.             — Тебе холодно? — спросил Густаф и, не дождавшись моего ответа, обратился к бармену: — Вендель, выключи кондиционер над нами.             «Боги, какой же он обходительный… Ты привязываешь меня к себе всё сильнее и сильнее с каждой секундой, Скарсгард, ты сам-то в курсе?!».             — Спасибо. Ты очень добр, — поблагодарила Густафа я, смущённо улыбнувшись. Он вновь мне кивнул, докуривая сигарету.             Вендель достал пульт и нажал нужную кнопку — поток холодного воздуха над нашими головами затих. Он определенно был новеньким среди персонала: я видела его впервые. И это играло мне на руку. Неизвестно, что взбрело бы в голову Ларсу или Томасу, двум другим постоянным барменам, реши они по-свойски заговорить со мной в присутствии Густафа. С обоими из них я хорошо общалась, и они не раз видели меня здесь заплаканной, злой и пьяной в стельку — в тот чёртов период, когда я мучительно выползала из абьюзивных отношений с Лукасом.             Мрачная тень прошлого на миг коснулась мыслей, но прямо сейчас оно не имело никакого веса — присутствие Густафа действовало как стальной щит от грусти и хандры. Он сделал последнюю затяжку, с лёгким прищуром оглядывая бурлящий зал клуба.             — Ты часто здесь бываешь? — спросил он, возвращая взгляд ко мне.             — Каждую неделю сбегаю сюда от рутины с подружками, — честно призналась я. — А вот тебя я здесь раньше не видела. Либо не замечала.             — Я и раньше редко сюда заглядывал, а как недавно завязал с алкоголем, так и вовсе потерял интерес к ночной жизни, — ответил Густаф, снова окинув взглядом клуб. — Но сегодня просто проезжал мимо и подумал: «А, пожалуй, зайду»… Как-то спонтанно здесь оказался. И я обычно всегда прятался в самом тёмном углу, — он мягко усмехнулся, — но тоник тут чертовски хорош для безалкогольного вечера… А ты бы хотела что-нибудь выпить? Или поесть? — спросил он с тёплой улыбкой, знакомым жестом приглаживая усы и бороду и задерживая взгляд на моих губах.             Воздух застрял в горле от сладкого шока. Я мгновенно вспомнила это движение — эта характерная привычка Густафа то и дело мелькала в тех немногочисленных интервью, которые я долгими вечерами пересматривала снова и снова, наслаждаясь его обаянием и бархатным голосом. Я знала этот жест наизусть. И видеть его прямо сейчас, вживую, так близко — было чистым безумием.             — Наверное, я бы не отказалась от «Мохито» с ромом, — ответила я, назвав первое, что пришло в голову под его пристальным взглядом. Сердце ускорило бег. Мои же губы, которые он только что с интересом изучал, показались мне вдруг невыносимо горячими.             В этот момент в кармане его джинсов настойчиво зажужжал телефон. Густаф достал его и скользнул взглядом по экрану, где высветился входящий звонок от контакта «Fader». Слегка нахмурившись, он сконфуженно посмотрел на меня.                          — Извини, должен ответить, — пояснил он и сразу повернулся к стойке: — Вендель, сделай «Мохито» для девушки. И мне ещё один тоник со льдом.             Густаф снова перевёл взгляд на меня, и в глубине его синих глаз блеснули тёплые искорки:             — Если захочешь заказать что-нибудь ещё — не стесняйся. Мне придется ненадолго отойти, здесь слишком шумно для разговора...             — Хорошо, без проблем, — я мягко улыбнулась ему.             Густаф уже поднялся со стула, но вдруг помедлил. Опершись широкой ладонью о край стойки и наклонившись так близко, что я снова почувствовала тепло его тела, он заглянул мне, казалось, прямо в душу. В его потемневших синих глазах читалось нечто большее, чем плоская вежливость. С полуулыбкой он тихо спросил:             — Ты же никуда отсюда не денешься, Рэйчел?             В груди живо, сладко ёкнуло. И весь окружающий мир для меня на миг перестал существовать.             — Ни в коем случае, — пообещала я, изо всех стараясь выдержать его чуткий, проникновенный взгляд.             В ответ он улыбнулся, подмигнул мне на прощание и направился к выходу из зала, легко лавируя между танцующими. Когда Густаф удалился, я наконец-то смогла сделать несколько глубоких вдохов. Всё моё нутро, перевернувшееся вверх дном, ликующе вопило: «Я понравилась ему! Я, чёрт возьми, понравилась ему!». Я плавилась, словно тонкий воск под пламенем свечи, от одной лишь осознанной мысли: я привлекла его. Голова шла кругом. По всему телу разлилась приятная, томительная слабость.             Немного успокоив пульс, я обернулась и мгновенно выхватила его силуэт из толпы. Среди хаотичного движения танцпола он неповторимо выделялся в безликой массе людей — высокий, статный и завораживающе брутальный. Белоснежная рубашка Густафа горела ярким пятном на его мощной спине. Вспышки стробоскопов красочными пятнами скользили по его идеально гладкой голове и сильной, соблазнительной шее.             На ходу прижимая телефон к уху, он уверенно пересёк зал и направился к стойке администратора.             — Рэйчел! — неожиданно раздалось за моей спиной. — Малышка, почему ты даже не сказала, что будешь сегодня здесь?!             Это была Альма — моя самая близкая шведская подруга и однокурсница. Я всегда безумно радовалась нашим встречам, но сейчас, когда Густаф мог вернуться в любую секунду, мне совершенно не хотелось тратить на неё своё драгоценное время. Альма шагнула ближе, и мы по привычке коротко, но смачно поцеловались в губы. Таково было наше обычное приветствие — нас связывало большее, чем «обычная» женская дружба. Она, как и всегда, великолепно пахла сладкими духами и яблочным сидром.             — Рэйчел, ты такая красотка сегодня! — восхищённо выдохнула Альма. Она перехватила мой подбородок тонкими пальцами, заставляя повернуться, и принялась увлечённо рассматривать мой макияж. Её ладонь была мягкой и прохладной, но после обжигающего тепла Густафа это прикосновение заставило меня внутренне сжаться. Я тихонько рассмеялась. — Твои ресницы — просто космос! Как ты умудряешься клеить эти пучки так аккуратно?!             — Привет, Альма! Спасибо… Я тоже рада тебя видеть...             — Почему ты не позвала меня с собой? — Альма озабоченно прищурилась в тот самый момент, когда Вендель поставил передо мной свежий «Мохито» и тоник Густафа. — Подожди, а ты с кем здесь, Рэйч? Откуда второй бокал?             — Альма… Я тут... Если честно, я тут не совсем одна… — виновато пробормотала я, по-прежнему не сводя глаз с дальнего конца зала.             Там, у стойки администратора, Густаф в один клик оплатил телефоном какую-то услугу и забрал из рук администратора небольшой предмет, который из-за разделявшего нас расстояния я не смогла рассмотреть.             — Мне нужно тебе столько всего рассказать... Но только не сейчас, ладно? — с мольбой во взгляде посмотрела я на подругу. — Может, приедешь ко мне завтра с ночёвкой?             Альма уловила траекторию моего внимания, обернулась и замерла. Густаф продолжал телефонный разговор. Онемев от изумления, она резко развернулась ко мне. Её глаза округлились.             — Рэйч... Да ладно! Этого просто не может быть… — выдохнула она, хватая ртом воздух. — Боже, Рэйчел!.. Это же Густаф, твой этот Густаф… — Альма запнулась, суетливо вспоминая его фамилию. Из всего моего окружения только она знала о моих чувствах к нему. Знала абсолютно всё.             — Скарсгард… Да, это он, Альма, — зашептала я, чувствуя, как вспыхнули уши. — Он отошёл, чтобы ответить на звонок. Скоро вернётся. Пожалуйста... Нам нужно остаться наедине, ты же понимаешь?             — А как… Вы уже познакомились?! Как ты подошла к нему? Что он тебе успел сказать?! Извини, Рэйчел, да, конечно… Всё потом, — неугомонно, впопыхах протараторила она с искренним восторгом. За это я её и обожала — Альма всегда радовалась за меня, как за саму себя. — Слушай! А давай потанцуем прямо сейчас?! Так, чтобы он нас увидел? Как ты на это смотришь? — заговорщическим тоном вдруг предложила она. — Я немного потрогаю тебя и клянусь, он сразу же захочет оказаться на моём месте… Хочу, чтобы ты завела его прямо сейчас, и поскорее! Подыграй мне!             — О Боги, Альма… — я выдохнула, чувствуя, как от её идеи моментом подкосились ноги. — Я не знаю... Меня и так трясёт не на шутку. Мы ведь ещё с ним даже толком не поговорили…             — Рэйчел, какие разговоры, ты о чём?! Шутишь, что ли? — воскликнула подруга, распахнув глаза и взглянув на меня как на умалишённую. — Разве не ты мне целыми вечерами ныла о том, как хочешь с ним потрахаться хотя бы разово? Я что-то не узнаю тебя!             От её прямоты под кожей мгновенно вспыхнул жар. Нижняя губа, которую я закусила, всё ещё помнила вкус табака из пачки Густафа.             — А что я должна, по-твоему, делать, Альма?! Взять и запрыгнуть на него на ровном месте?!             — А почему бы и нет?! Не думаю, что он устоит перед такой очаровашкой, как ты!             Услышав её ответ, я нервно, безысходно усмехнулась, потрясенно вскинув брови и неловко потупив взгляд.             — Рэйч, ты встретила его, как всегда и мечтала! Ты себя слышишь сейчас? Ты действительно собралась с ним сидеть и беседовать?! Ты меня иногда поражаешь! Я вижу, как ты нервничаешь. Любая бы на твоём месте волновалась. Но дай мне помочь тебе...             Альма ласково, но крепко прижалась ко мне со спины, положив подбородок на плечо. Из-за грохота музыки она эмоционально кричала мне прямо в ухо, и её теплое дыхание приятно щекотало шею. Её ладони скользнули по моим рёбрам вверх, слегка очерчивая изгиб груди под тонкой накидкой. Сквозь платье она вскользь коснулась моих натянутых сосков, отчего я резко вздрогнула и встрепенулась.             — Я же чувствую, как ты горишь... Твоё тело буквально кричит о том, как сильно ты его хочешь...             — Я обещала ему, что никуда не уйду от барной стойки... — чуть слышно пролепетала я, чувствуя, как краска соблазна заливает лицо. Я упрямо покачала головой, словно пыталась удержаться за это заверение, как за единственный спасательный круг.             — Тем более! Вот и вынудим его поволноваться заодно! Меньше думай! Вставай, поднимай свою сладкую попку! Сегодня улётный сет у диджея! Давай подвигаемся и заставим твоего Скарсгарда ронять слюни на пол этого клуба, глядя на тебя!             Я сделала торопливый глоток — ледяной алкоголь обжёг горло, даря ту самую безрассудную смелость и, предсказуемо поддавшись, заливисто расхохоталась, уже безоговорочно ведомая Альмой за руку вперёд, на танцпол. Звучащий трек взрывал зал — это была ритмичная, страстная мелодия, перебиваемая томным женским полушёпотом. Пол содрогался от глубоких раскатов баса, вибрируя в подошвах моих туфель. Казалось, что от сабвуферов дрожат сами стены.             Подчиняясь зову тела, я мягко покачивала бёдрами и вскидывала руки вверх, будто пытаясь дотянуться до невидимого неба. Альма двигалась сзади в моём ритме. Она ласково прижалась к моему бедру, а её ладони скользнули вверх по тонкой ткани моего платья. Пальцы подруги медленно очертили изгиб талии, заставляя меня прогнуться в пояснице. Её ногти игриво коснулись моих открытых плеч, задевая чувствительную кожу шеи. Волосы лезли в лицо, но мне было всё равно — тело отзывалось на музыку само собой, автономно. Вокруг красиво двигались десятки людей, но больше всех нравилась сама себе я.             Напряжение в мышцах и мыслях улетучивалось по мере нашего танца, уступая место чистому раскрепощению. Я развернулась к Альме лицом, перехватила её руки и стала двигаться ещё свободнее, ещё смелее. Мы сблизились вплотную. От томительного удовольствия, разлившегося по телу мягкой негой, я прикрыла глаза — и в этот миг Альма подалась вперёд, ловя мои губы в коротком, жарком поцелуе. Её язык коснулся моего, влажно и возбуждающе.             — Альма, ты потрясающая... И тоже прекрасно выглядишь… Отличное шлюшье платье на тебе сегодня… Всё, как мы любим. Был бы у меня член, я бы долго церемониться с тобой не стала, — поцеловавшись, прошептала на ухо ей я, хихикнув. Я хлёстко шлёпнула её по попе, и она кокетливо мне ухмыльнулась. — Спасибо. Если бы не ты... Не знаю... Я будто закостенела, как только увидела его.             — Для этого и нужны подруги, малышка, — Альма подмигнула мне, а затем её взгляд резко устремился куда-то мне за плечо. Она победно прикусила губу. — Обернись, Рэйч. Твой викинг вернулся. Кажется, наш план сработал даже быстрее, чем я думала. Я своё дело сделала. Он таращится на тебя как околдованный... — сказала Альма, заставив меня судорожно втянуть в себя побольше воздуха.             Я медленно повернула голову и мгновенно наткнулась на его взгляд. Он сидел на своём месте у барной стойки, развернувшись всем корпусом к залу и широко, вальяжно расставив ноги. Из его приоткрытых губ медленно вился сигаретный дым. Среди множества людей на танцполе он безошибочно выхватил глазами именно нас — и смотрел не отрываясь. Сердце вздрогнуло остро, до сладкой, приторной боли.             — Он тебя буквально глазами пожирает… Так что, завтра я жду подробный отчёт о ваших потрахушках, Рэйчел! С тебя — рассказ во всех деталях, а с меня — твоё любимое пиво и снеки! Во сколько мне приехать?             — Альма, я тебя обожаю… Я напишу сама. Мне было так хорошо с тобой, — ответила я, нежно погладив её по роскошным, рыжим волосам.             — С этим твоим здоровяком тебе будет ещё лучше... Ладно, я поспешно удаляюсь, пока сама тебя не сцапала! Ха-ха-ха! На самом деле, мне тоже пора найти какого-нибудь симпатичного мальчика на вечер. Люблю тебя, я побежала! Удачи!             Мы обменялись быстрым, мимолётным поцелуем на прощание. Альма упорхнула из моих объятий и в мгновение ока растворилась в толпе. Я проводила её улыбкой.             Я осталась почти в самом центре пульсирующего танцпола, продолжая двигаться под тягучие, качающие биты. Мои ладони медленно скользили от груди к бёдрам и от бёдер к ягодицам, пока я украдкой наблюдала за реакцией Густафа. Я не смотрела на него напрямую, но кожей чувствовала его взор — плотный, горячий, липкий — действовавший на меня как допинг, подчинявший своей воле на расстоянии.             Густаф медленно облизнул губы, допивая остатки тоника. Его глаза непрерывно следили за моими обнаженными плечами, спускались к талии, ловили каждый изгиб тела в лучах стробоскопов. И в какой-то момент я не выдержала — посмотрела ему прямо в глаза. В его потемневших зрачках горело такое откровенное и жадное «хочу», что это знание опьянило меня сильнее любого алкоголя. Понимая, что его выдержка вот-вот начнёт трещать по швам, я превратила свой танец в чистую провокацию — медленно провела ладонью по шее, прогнулась в талии и бросила ему безмолвный вызов.             Тяжёлые басы содрогались и вибрировали в груди, неоновые блики ласкали кожу. Я развернулась к нему спиной, двигаясь так, словно музыка управляла мной напрямую. Я слегка прогнулась в спине, закидывая руки за голову. Заставляя платье заманчиво приподняться, я приковала его внимание к своим бёдрам. Покачивая ими ещё соблазнительнее, я пыталась предугадать, насколько грязные мысли проносятся в его голове. Я знала, что мысленно он уже полностью владеет мной. И я была готова отдать ему себя всю, без остатка.             Пульс неудержимо нарастал. Я не могла — да и не хотела — останавливаться, ведь танцевала я уже для него; я танцевала, осознанно его соблазняя. Тело таяло от томительного, горячего желания.             Музыка продолжала грохотать, но для меня это безумие было окончено — разгорячённое тело требовало влаги. Я плавно опустила руки и сделала глубокий, бодрящий вдох, прежде чем направиться к стойке. Но прямо над моим ухом раздался его низкий, бархатный голос:             — Рэйчел, ты заставила меня понервничать.             Густаф незаметно подошёл со спины, обдав мою влажную от танца кожу веским, обжигающим мужским теплом. Я ощутила, как его мощный корпус почти прижался к моим обнажённым лопаткам.             — Возвращаюсь к стойке, а тебя нет…             Я резко развернулась, едва не врезавшись в его широкую грудь. Густаф возвышался надо мной как скала. Он протянул мне открытую ладонь, зовя за собой обратно, к бару.             — Пойдём? В твоём «Мохито» почти растаял лёд.             Я замерла, глядя ему в глаза и медленно вложив свою руку в его. Сперва он лишь ненавязчиво, вскользь обхватил мою ладонь, увлекая за собой сквозь толпу. Но уже через пару шагов его сильные пальцы начали неспеша, один за другим, скользить между моими, пока наши руки окончательно не переплелись в единый, плотный замок. Густаф слегка сжал мою ладонь, демонстрируя свою мягкую, но непреклонную силу. Под кожей острой судорогой побежал чистый ток. Время словно запуталось в полумраке бара, и секунды растянулись в вечность.             Подойдя к стойке, я буквально припала к своему «Мохито». Половину коктейля выпила залпом — жадно, нетерпеливо, чувствуя, как возбуждённое тело постепенно остывает под действием ледяной мяты. Сердце всё ещё было готово выпрыгнуть из груди, а внизу живота протяжно потягивало.             — Моя подруга очень хотела потанцевать, — медленно, как бы оправдываясь перед ним, произнесла я, чуть приоткрыв влажные губы. — Она не любит, когда я ей в чем-то отказываю.             Я лениво поймала губами пластиковую трубочку. Сделав глоток, я посмотрела на Густафа из-под ресниц — его взгляд был прикован к моему рту. Он подался вперёд, сокращая расстояние между нами до предела. Наклонившись ко мне так близко, что я ощутила покалывание его бороды на своей щеке, он тихо, с хрипотцой проговорил:             — Ты великолепно двигаешься, Рэйчел. Прекрасно танцуешь.             От его интимного шёпота у самого уха по моей шее разбежались мурашки. Он говорил так медленно, будто пробовал каждое своё слово на вкус. Я застыла, боясь шелохнуться, а Густаф чуть повернул голову, и его тяжёлый взгляд прошёлся по линии моей скулы к приоткрытым губам.             — Мне было в удовольствие смотреть на тебя, — продолжил он, и я ощутила, как его дыхание коснулось мочки. — В том числе на то, как ты целуешься со своей подругой… — тихо закончил он.             Он выдержал томительную паузу. Густаф поджёг новую сигарету, не отводя от меня глаз, а затем медленно выпустил дым в сторону, отрезая нас от остального бара этой полупрозрачной завесой.             — Редкий мужчина смог бы спокойно смотреть на это и не захотеть оказаться на её месте, — негромко произнес он.             Я медленно сглотнула. Густаф сидел так близко, что я видела, как потемнели его синие глаза, превратившись в два бездонных, голодных омута. Но вместо того, чтобы смущённо отвести глаза, я заставила себя расправить плечи. Я облизнула пересохшие губы, улыбнулась и ответила:             — Рада, что тебе понравились наши с ней шалости.             Густаф лишь смерил меня сдержанным взглядом, затянулся и выдохнул:             — Понравились — не то слово, — отозвался он. — Бесподобное зрелище.             Густаф наклонился ещё ближе, почти прижимаясь своей грудью к моему плечу. От давления плотной ткани его рубашки по моей коже прокатилась острая судорога, а соски под шёлком платья болезненно натянулись, требуя его прикосновений.             — И ты ведь знала, что я смотрю, правда? Или мне просто хочется в это верить?             Сердце в груди заколотилось так бешено, что, казалось, его стук слышали все вокруг. Под перекрёстным огнём его глаз я едва держалась, чтобы не задрожать. Горло сдавило удушливым спазмом. Я сделала медленный глоток из трубочки, чувствуя, как ледяная свежесть мяты обжигает язык. Я осторожно опустила бокал на стойку и произнесла:             — А если я скажу, что знала? Тебе приятен такой ответ, Густаф?             Я замерла, глядя на него сквозь пелену дыма, умышленно сделав акцент на его имени. Он опустил взгляд на мою шею, где в ложбинке декольте бешено пульсировал серебряный амулет, и уголки его губ поползли вверх, превращаясь в довольную ухмылку. Он медленно стряхнул пепел в стеклянную пепельницу.             Наши пальцы всё ещё оставались переплетенными в непроницаемый замок, и его большая ладонь сжалась чуть сильнее, будто привязывая меня к себе. Его большой палец медленно, с едва ощутимым нажимом оглаживал тыльную сторону моей руки.             — Чертовски приятен.             Густаф вновь затянулся, и в полумраке бара кончик его сигареты вспыхнул ярким сердоликовым огоньком, на миг осветив его лицо. Его взгляд опустился к моему бокалу. Густаф не сводил глаз с моих пальцев, которые едва видно, но предательски мелко подрагивали. Я вдруг почувствовала себя абсолютно обнажённой. На его лице проступила ленивая, понимающая ухмылка.             — Ещё больше мне нравится то, как ты пытаешься казаться невозмутимой, — вкрадчиво продолжил он, снова наклоняясь ближе. — Хотя у тебя до сих пор дрожат пальцы.             Он опустил ладонь на стойку всего в сантиметре от моей, как бы лишая возможности сбежать. Я машинально посмотрела на наши руки, и очевидный контраст изумил меня. Рядом с моими женскими, изящными, пусть и не самыми тонкими пальцами, его ладонь казалась огромной. Широкое запястье с рельефными сухожилиями, крепкие мужские фаланги с грубоватой кожей — от Густафа веяло абсолютным спокойствием и осязаемой физической силой. Шёлковая ткань платья на моей груди натянулась от участившегося дыхания.             Его самоуверенные манеры заставили меня вновь замереть, боясь нарушить эту опасную близость. Густаф шумно выдохнул, и этот горячий воздух осел на моих ключицах, заставив соски снова болезненно налиться. Он перевернул ладонь вверх и мягко подтолкнул её под мою руку, заставляя меня вложить дрожащие пальцы прямо в его сильную кисть. Он слегка сжал их — будто укрощая мой страх.             — Не бойся меня, Рэйчел. Мне очень нравится этот твой трепет.             «Ему по вкусу моя слабость». Слово «трепет» ударило наотмашь, выбивая из-под ног последнюю опору. Внутри всё болезненно сжалось. Месяцами я по кирпичику возводила вокруг себя, казалось бы, неприступную крепость, клялась быть независимой, эгоистичной. Обещала себе больше никогда и ни перед одним мужчиной не показывать своей уязвимости. Но Густаф одним лишь елейным шёпотом превратил всю мою напускную броню в пыль. Он видел, как я дрожу, видел, как сильно меня штормит, и — боже! — ему это нравилось. Вместо привычного страха перед мужской силой меня накрыла лавина исцеляющего облегчения и абсолютного освобождения.             Мне больше не нужно было защищаться и притворяться сильной и железной. Точно не с ним.             — Допивай и заказывай ещё, если хочешь.             На его лице расплылась мягкая, самодовольная улыбка. В синих глазах горел откровенный азарт — Густаф даже не думал скрывать, как сильно ему нравится эта игра. Он сознательно ловил каждое моё волнение и с явным удовольствием вгонял меня в краску. А я, глядя в его потемневшие зрачки, понимала, что бесповоротно лечу в эту пропасть. И назад дороги нет.             — Густаф, повторить тоник? — негромкий голос Венделя, новенького бармена, вдруг вклинился между нами, выдёргивая нас из интимного кокона обратно, в реальность шумного бара. — Или предложить что-нибудь твоей спутнице?             «Спутница». Это слово, брошенное барменом, непроизвольно прозвучало слишком интимно и слишком сокровенно. Густаф довольно прищурился, опустив взгляд на свой пустой стакан, который он до сих пор расслабленно крутил в пальцах.             А я с трудом сдержала конвульсивный вздох, чувствуя, как под рёбрами нарастает плотное удушье. Всего позавчера, стоя под обжигающими струями душа после изматывающего университетского дня, я смывала усталость и беспросветно фантазировала о том, как ко мне присоединяется Скарсгард. Я грезила о нём, воображая наш влажный, безудержный секс за матовой шторкой ванной комнаты. Я представляла, как его сильные, покрытые каплями руки крепко сжимают мои бёдра, всё глубже и глубже насаживая меня на жёсткий член. Я почти наяву слышала собственные хриплые стоны, эхом отлетающие от кафеля, и задыхалась от жаркого пара и собственной похоти.             И прямо сейчас, от одного лишь воспоминания, тонкая ниточка стрингов между моих бёдер тут же стала мокрой, а внизу живота полыхнуло такой невыносимой, тягучей судорогой, что я едва удержалась, чтобы не застонать вслух. Я посмотрела на Густафа сквозь пелену шальных мыслей, понимая: фантазии остались в прошлом — мы вместе делили с ним этот вечер на двоих.             Густаф медленно поднял глаза. Полумрак клуба и неоновые вспышки стробоскопов красиво подчёркивали резкие грани его лица. Он выжидающе посмотрел на меня, и в его низком голосе проскользнули собственнические нотки:             — Моя спутница чего-нибудь желает?             «Моя». Его взгляд — пронзительный, немигающий — не оставил сомнений: черта пройдена. Близость между нами была предопределена.             — Нет, — выдохнула я, чувствуя, как адски пересохло у меня в горле. — Только стакан холодной воды. Ледяной, если можно.             — То же самое, — бросил Густаф бармену, поправив засученную ткань рубашки на предплечьях.             «Тоже захотел охладиться? Это нам не поможет, Густаф. Это лишь минутная отсрочка» — подумала я. В мягком, приглушённом свете тусклых ламп над стойкой волоски на тыльной стороне его кистей отливали чистым золотом. «Как можно быть таким чертовски сексуальным?..» — пронеслось в голове, пока внизу живота продолжало медленно разливаться густое, влажное тепло.             — Одну минуту, — ответил Вендель, сняв с верхней полки два высоких стакана и с глухим стуком наполнив их крупными кубиками льда из ледогенератора.             Густаф перевёл на меня потяжелевший взгляд. Одним коротким, резким движением свободной руки он оттянул воротник белой рубашки, словно расстегнутых пуговиц ему уже не хватало, чтобы свободно дышать. Наши переплетённые пальцы под стойкой были горячими, почти сухими от напряжения.             Внезапно кто-то с разбегу крепко обнял меня сзади за плечи, навалившись всем весом на мою спину. От неожиданности я оледенела. Моя рука судорожно дёрнулась, и я испуганно, конвульсивно сжала его пальцы, умоляя о защите без слов. Густаф среагировал за долю секунды: в ответ на мой панический жест его огромная ладонь намертво зажала мою кисть, стискивая её до приятной боли, словно говоря: «Я держу тебя. Ты в безопасности». Он мгновенно переменился в лице — спина сурово напряглась, а в глазах мелькнула опасная вспышка.             В лицо ударил резкий ягодный шлейф дешёвого вейпа и крепкого алкоголя. По знакомому звонкому голосу я тут же узнала Линду.             — Рэйчел! Ты чего одна здесь торчишь?! А где остальные?! — моя пьяная оторва-однокурсница отчаянно пыталась перекричать разрывающую динамики музыку. Она висла на мне, едва удерживая равновесие. — Ай, ладно, потом потрещим! Я тут с таким парнем познакомилась, умереть можно! Он заказал нам тридцать шотов на двоих, представляешь?! — в оголтелом, хмельном восторге проорала она мне прямо в ухо.             Как только взгляд Густафа скользнул по Линде, он сразу всё понял — перед ним была лишь нетрезвая, безобидная девчонка. Напряжение в его плечах чуть спало, но хватку на моей руке он так и не ослабил. Голос Линды доносился как сквозь сон. Всё, что я по-настоящему улавливала в этот миг — это сумасшедший ритм собственного сердцебиения и сокрушительное, спасительное тепло ладони Густафа.             — Линда, да чтоб тебя! Ты до смерти меня напугала… — выдохнула я, пытаясь удержаться на стуле под её напором. — Нельзя же так подкрадываться!             Но она абсолютно меня не слушала.             — В общем, я побежала к нему обратно! Кстати, на твоё двадцатипятилетие оторвались просто отменно! — выкрикнула она на прощание, резко отпрянув и устремляясь обратно, в бурлящую толпу танцпола.             Густаф задумчиво проводил взглядом её шатающуюся фигуру, пока она окончательно не растворилась среди людей. Он перевёл взгляд на меня и молча, с весомым нажимом, плотно, уверенно сжал мою ладонь под стойкой, мгновенно укрощая остатки паники. С кротким лязгом Вендель поставил перед нами стаканы с бурлящей минералкой, сквозь которую с тихим треском проступал лёд. В глазах Густафа зажглось новое, глубокое любопытство.             Кристально чистая вода выглядела спасительным оазисом посреди этого неонового пекла. Я немедленно схватила свой бокал и сделала несколько жадных глотков. Ледяная волна обожгла горло, приятно остужая изнутри и возвращая мыслям хоть какую-то ясность.             Неделю назад мне исполнилось двадцать пять лет. В тот день я собрала толпу приятелей, но всё равно чувствовала себя бесконечно одинокой — в чужой стране, среди людей, пускай и близких, но говорящих на другом языке. Я была рада вниманию, поздравлениям и подаркам, но глубоко внутри хотелось одного — просто исчезнуть. И всё же, несмотря ни на что, оторвались мы тогда действительно знатно. Принять реальность и расслабиться мне очень помог алкоголь. Ну и Альма, конечно — только рядом с ней я могла ненадолго выдохнуть.             — Густаф, извини за эту нелепость… — я виновато улыбнулась, слегка коснувшись его предплечья. Твёрдые мышцы под белым хлопком рубашки перекатились под моими пальцами, обдав ладонь сухим жаром. — У меня тут полклуба знакомых, и, кажется, именно сегодня всем что-то от меня нужно... Вокруг какой-то пьяный дурдом, ты не находишь?             Густаф не убрал руку. Он не сводил с меня потемневших глаз, позволяя моим пальцам запоминать рельеф его тела. Игнорируя шум бара и будто не услышав моих оправданий, он приподнял свой бокал, слегка салютуя мне им в воздухе.             — Двадцать пять? Значит, я зашёл вовремя... С прошедшим тебя, Рэйчел...             Он аккуратно коснулся своим бокалом моего. Хрустальный звон на мгновение перекрыл басы диджея, создавая иллюзию, что мы в этом зале абсолютно одни. Я благодарно кивнула и сделала ещё один глоток.             — Но почему воспоминание о празднике заставило тебя так тяжело вздохнуть? — тихо, без прежней дразнящей иронии спросил он. В его тоне прорезалось неожиданное, глубокое участие. — Твоя подруга уверяет, что вы оторвались отменно, а у тебя на секунду стал такой взгляд… Будто ты вспомнила о чём-то очень печальном. Расскажешь?             Густаф замолчал, продолжая удерживать меня за запястье. Я понимала: он залез мне под кожу глубже, чем кто-либо за всю мою жизнь. Серебряный амулет тяжело вжимался в кожу груди, напоминая о необходимости быть сильной. Но рядом с Густафом мне отчаянно хотелось сдаться. И раскрыть перед ним все свои болезненные тайны.             — Оторвались мы и правда отлично, — я постаралась вернуть лицу беззаботное выражение и кокетливо повела плечом. — Просто вспомнила, сколько шотов в меня тогда влила Линда. Мы с девочками конкретно перебрали тогда.             Я наигранно и, наверное, слишком поспешно рассмеялась, пытаясь скорее перевести всё в шутку. Но Густаф даже не улыбнулся. Его лицо оставалось собранным, и весь он словно застыл в приглушённом свете ламп. Он продолжал смотреть на меня в упор — спокойно, терпеливо и так проницательно, что вся моя фальшь рассыпалась в миг, подобно карточному домику. Его пристальный взгляд лишал малейшей возможности соврать.             — Рэйчел, — негромко произнёс он, слегка наклоняя голову, отчего цепочка на его шее тихо звякнула. В его тоне не было осуждения, только спокойная, мужская уверенность. — Попробуй ещё раз. Твои глаза говорят совсем о другом.             Я отчаянно не хотела выглядеть в его глазах сложной, неудобной и проблемной — череда прошлых неудач приучила меня прятать любые слабости за маской беззаботности. Но его губы были так близко, что я ощущала исходящий от них сухой жар и тонкий шлейф табака. Моё запястье в его руке казалось хрупким, и я чувствовала, как под его сильными пальцами бешено, на пределе возможностей, колотится мой пульс.             — В тот день вокруг меня была была приличная компания приятелей и подруг, — тихо призналась я, уставившись на прозрачные капли, стекающие по обледеневшему стеклу. — Все пили, шумели, поздравляли... А я чувствовала себя бесконечно, оглушительно одинокой. Это странное, давящее чувство, Густаф... Я живу здесь уже почти год, учусь, работаю, Стокгольм мне безумно нравится, но иногда... иногда понимаю: это чужая страна. Я разговариваю здесь, с кем бы то ни было, на шведском языке — не на своём родном — и я чувствую, что никто не может понять меня до конца... Мне просто хотелось сбежать, исчезнуть. Вот и всё...             Я замолчала, внезапно испугавшись собственной откровенности, и до боли закусила губу. Подняв голову, я наткнулась на его взгляд и осеклась. «Зачем я вывалила на него всё это?». Густаф молчал несколько секунд. Резкие, мужественные черты его лица заметно смягчились.             — Знаешь, Рэйчел… — его низкий голос прозвучал удивительно деликатно, без капли прежнего превосходства. — Одиночество в толпе — это очень хреново. Очень паршиво. И для этого совсем не обязательно менять страну.             Он снова посмотрел на меня, и в его синих глаз проступила неожиданная, горькая честность.             — Я тебя понимаю, — тихо продолжил Густаф. — У меня огромная, шумная, порой безумная семья... Куча коллег… Но, бывает, я вынужденно сижу на каком-нибудь семейном ужине или торчу на премьере, и вокруг все дежурно улыбаются, лезут с предсказуемыми разговорами, хлопают меня по плечу, суют мне руки для рукопожатий... — Густаф горько усмехнулся и слегка качнул головой. — Меня это утомляет — поддерживать образ заинтересованного человека. Это всё какое-то пустое. И мне начинает казаться, что я очень одинок.             Он замолчал, и я услышала, как рвано и тяжело выдохнули его приоткрытые губы. Его искренность поразила меня, и я растерялась — Густаф без всяких предисловий вдруг высказал свою приземлённую правду, спокойно признав, что ему тоже бывает непросто. Точно так же, как мне. Я смотрела на него и осознавала: мы оба смертельно устали от рамок, правил и условностей. Я — от необходимости быть самой себе опорой, он — от светского официоза и глянца публичной жизни. Его ладонь под стойкой медленно переместилась, и горячие пальцы собственническим, тягучим движением скользнули вверх по моему запястью, обжигая чувствительную кожу.             — Так что мне хорошо знакомо то, о чём ты говоришь. Но знаешь, что радует? — Густаф подался чуть ближе, и его голос снова обрёл прежнюю бархатную мягкость. — Иногда всё-таки удаётся испытать совершенно противоположные чувства. Если, скажем, выпадает редкая удача оказаться в нужное время и в нужном месте...             Его слова попали в самую цель, отзываясь в груди щемящей, приятной болью. Я медленно подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.             — Я тоже так думаю... Но в одной ли лишь удаче дело? — усмехнувшись, тихо, одними губами спросила я.             Мои слова растворились в пространстве между нашими лицами. Воздух вокруг нас сгустился до предела. В его глазах промелькнуло что-то глубокое, потяжелевшее, а на скулах едва заметно заходили желваки. Густаф накрыл мою подрагивающую ладонь своей — огромной, мозолистой и надёжной. От этого простого прикосновения по телу прокатилась томительная, будоражащая волна. Его взгляд лениво опустился к моим губам и задержался на них на долю секунды. Он вдруг ухмыльнулся и открыто, раскатисто рассмеялся.             — Раз уж твоя подруга так удачно напомнила про твои двадцать пять… Я вдруг остро осознал, что мне тридцать шесть... — сказал Густаф, качая головой и продолжив: — Одиннадцать лет разницы — это, в общем-то, приличная дистанция... В моём возрасте шведы обычно уже не караулят красивых студенток у барных стоек...             Внутри меня всё волнительно встрепенулось. Я заворожённо смотрела на то, как весело сощурились его синие глаза, и ощущала в руке, которую он продолжал держать, приятное, окутывающее тепло.             — Но ради тебя я готов забыть, что по шведским меркам мне пора ворчать на громкую музыку и пить исключительно травяной чай по вечерам, — договорил Густаф, хитро, игриво улыбнувшись.             — Я заставила тебя забыть о благоразумии? — лукаво спросила я, уверенно принимая его вызов. — И насколько далеко простирается твоя готовность бунтовать против шведских мерок?             Скарсгард вновь заливисто рассмеялся и одобряюще кивнул — ему явно понравилось моё поддразнивание.             — А если серьёзно? Мне непонятны эти мерки... Густаф, тебе всего тридцать шесть... О чём ты? — я поймала его взгляд из-под ресниц, не убирая ладони с его руки. — Это же самый роскошный возраст для мужчины, на мой взгляд. Уже не юн, но достаточно зрел, опытен и умён.             Густаф на секунду замолчал, и улыбка медленно растаяла на его губах. Он плавно наклонил голову, и его глаза испытующе сфокусировались на мне с такой силой, что из лёгких вышибло последние крохи воздуха. В этом пристальном, немигающем внимании сквозило абсолютное мужское превосходство — глубокое, гипнотическое, лишающее любой возможности отвернуться.             — Хочешь сказать, тебе нравятся мужчины постарше? — с тонким полунамёком спросил он, заглядывая, казалось, в самые потаённые уголки моей души.             Низкий голос Густафа завибрировал от хрипотцы, осязаемой волной проникая прямо под мою кожу. Он приблизился и упёрся ладонью в спинку стула за моими лопатками. Ощущая себя полностью заблокированной его телом, я могла лишь очарованно смотреть на то, как близко сияют в полумраке его синие глаза.             — А, Рэйчел? — настойчиво повторил он.             Его вопрос повис в воздухе, вызывающий, наглый и слишком откровенный для первой встречи. Мой пульс взлетел до предела, отзываясь сумасшедшим, барабанным стуком прямо в горле. В попытке заземлиться и удержать равновесие на высоком, барном стуле я ненароком чуть подалась вперёд. Пальцы судорожно сжались, сминая ткань его рубашки. Я буквально впилась в его предплечье, предательски выдавая всю свою уязвимость.             Густаф медленно опустил взгляд. На мгновение он замер, внимательно рассматривая мою побелевшую от напряжения кисть на своей руке. Он не сделал ни единого движения, чтобы отстраниться — напротив, его мускулы под моими пальцами стали твёрдыми как скала, позволяя использовать себя в качестве опоры. Он медленно, весомо опустил свою ладонь прямо поверх моей. Его сухие, тёплые пальцы полностью накрыли мою кисть, собственнически прижимая её к своему предплечью.             Я закрыла глаза, стараясь собраться с мыслями. «Что я могу сказать ему в ответ?..»             «Постарше?..» — мысленно повторила я, утопая в его штормовом взгляде. Какое значение имел возраст, его статус или весь остальной мир, когда он находился так непозволительно близко? Но признать это вслух, глядя в его глаза — леденящие и глубокие, как скандинавский фьорд, — казалось чистым безумием.             Видя мою растерянность, Густаф мягко улыбнулся одними уголками губ. В этом не было издёвки, скорее — снисходительное осознание своего могущества передо мной. Он приблизился, сокращая расстояние между нашими лицами до считанных миллиметров. Его обтянутая плотным хлопком грудь едва уловимо коснулась моих обнажённых, вздымающихся от частого дыхания ключиц.             — Да ладно тебе, не стесняйся… — обжигая горячим дыханием моё ухо, вкрадчиво протянул Густаф.             Я ощутила мимолётное, покалывающее прикосновение жёстких волосков его бороды к своей щеке, и по спине пронёсся холод, мгновенно сменившийся внутренним жаром. В его тоне проскользнула властная, порочная хрипотца мужчины, который безраздельно забирал инициативу в свои руки.             — Наверное, это стоит обсудить в более уединённом месте. Согласна, Рэйчел?             В этот момент меня окончательно снёс с ног аромат его парфюма — плотный, дорогой, с глубокими кедрово-инжирными нотами. Этот шлейф заполнял лёгкие, дурманил, заставляя кончик языка сладко неметь, и подчистую выжигал остатки здравого смысла.             — Отведи меня в тот тёмный угол, в котором, как ты сказал, ты ото всех скрывался, — медленно, дразнящим полушёпотом произнесла я, изо всех сил выдерживая его шквалистый взгляд, — и я постараюсь ответить на твой вопрос.             Его зрачки расширились, почти полностью затопив синеву радужки. В глазах Густафа промелькнула тёмная вспышка — он явно не ожидал, что я так легко приму его вызов. Его тяжёлая ладонь, накрывавшая мою кисть, порывисто сжалась.             Густаф медленно, нехотя, разорвал наш тактильный замок, продолжая удерживать меня потемневшим взглядом. Его пальцы обхватили холодное стекло бокала, стирая капли конденсата. Он поднёс стакан к губам и жадно, большими, нетерпеливыми глотками осушил ледяную воду до самого дна.             Я заворожённо смотрела, как размеренно ходит кадык на его шее, на доли секунды обнажая выступающие рельефные сухожилия. Одна капля воды сорвалась с ободка стекла, прочертила мокрую дорожку по нижней губе и лениво скатилась сквозь бороду на сильную шею, оставляя за собой блестящий влажный след. Я нервно сглотнула застрявший в горле ком.             Густаф небрежным, повелительным жестом опустил пустой бокал обратно на деревянную поверхность стойки — стекло отозвалось тупым стуком. Кусочки льда со звоном ударились о дно. Он выудил из кармана джинсов хрустящую купюру в тысячу крон, значительно превышающую сумму нашего счёта. Даже не посмотрев на номинал банкноты, он бросил её Венделю, продолжая сверлить взглядом мои глаза и губы. Не говоря больше ни слова, он поймал мою ладонь, вновь переплетая наши пальцы в замок.             Он резко, одним слитным движением поднялся со стула, заставляя его жалобно звякнуть ножками о пол. Густаф не стал дожидаться, пока я спущу ноги — его свободная ладонь легла мне на талию, помогая привстать. Он мгновенно возвысился надо мной, уже уверенно увлекая за собой сквозь бурлящий хаос клуба. Густаф прокладывал нам путь без суеты, одной только своей широкой спиной рассекая плотные волны танцующей толпы. Я шла следом, чувствуя, как его крепкая хватка ведёт меня вперед — словно непреодолимая сила, которой невозможно сопротивляться.             Мы углубились в самый дальний, неосвещённый конец зала. Это был укромный тупик, куда практически не долетал неоновый свет. Оглушительный грохот музыки здесь наконец начал слабеть, проседая и превращаясь в глухой гул. Лишь редкие, блёклые отсветы от далёких софитов изредка скользили вокруг, выхватывая из темноты контуры наших тел.             Лопатками я ощутила спасительную прохладу бетона, а в следующую секунду оказалась полностью зажата между стеной и его грудью. В лицо снова ударил его запах — древесно-сладкие ноты парфюма вперемешку с терпким табачным дымом и бензиновым теплом зажигалки.             Густаф медленно приподнял руки и упёрся ладонями в стену по обе стороны от моей головы, физически и со всех сторон запирая меня в ловушке своего тела. Белая ткань его рубашки вновь едва ощутимо коснулась моих открытых ключиц, и моё сердце замерло от этого невесомого трения. Его застывший взгляд был прикован к моим губам.             — Ты всегда такой напористый? — тихо спросила я, вскинув голову.             Мои ладони поднялись вверх сами собой и мягко легли на его грудь. Пальцы скользнули под воротник, сминая хлопковую ткань, и коснулись открытой кожи там, где верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты. Под моими подушечками она оказалась обжигающе горячей и плотной. Густаф чуть вздрогнул, и я ощутила, как под моей рукой мощно, глухо и ритмично забилось его сердце.             Скарсгард снисходительно усмехнулся. В его глазах, ставших в темноте почти антрацитовыми, мелькнуло довольство — я его явно раззадорила. Он наклонился ещё ниже, нависая надо мной всем своим весом, и сделал короткий шаг вперёд. Тонкий шёлк моего платья вжался в грубую ткань его джинсов. Шероховатый камень давил на лопатки. Густаф лениво опустил голову к моему плечу.             — Лезешь мне под рубашку, но строишь из себя недотрогу? — хрипло отчеканил он, опаляя мочку моего уха своим дыханием.             Его голос отозвался сладким спазмом в самом внизу живота. Он слегка отпрянул. В полумраке тупика Густаф казался огромным. Его массивные плечи полностью перекрывали обзор, надёжно отрезая меня от всего внешнего мира. Рядом с ним я чувствовала себя хрупкой и слабой. Это незнакомое, покорное чувство беззащитности сумасшедше меня пьянило.             Я ступила ближе и погрузилась в его твёрдую грудь, уткнувшись кончиком носа в ложбину между расстёгнутыми пуговицами и жадно вдыхая пленительный запах его горячей кожи. В ответ Густаф бережно опустил ладонь на мою талию. Его пальцы уверенно скользнули чуть ниже, мягко и неторопливо поглаживая поясницу. От этого размеренного, согревающего жеста каждый нерв на моей спине натянулся, словно тугая, сжатая струна. По телу расплылось густое, томительное удовольствие.             Я стояла недвижно, растворяясь в ощущении его глубокого дыхания, раскрывающегося под моими ладонями. Он медленно скользнул пальцами вдоль моей шеи, зарываясь в мои каштановые локоны и мягко заставляя меня приподнять голову.                          — Я напористый, только когда вижу то, что действительно хочу, Рэйчел.             Его ладонь на моей пояснице сжалась чуть крепче. Одним рывком он притянул меня вплотную к себе. Наша близость стала абсолютной, неделимой, и я чётко ощутила его выраженное, голодное мужское желание. Я невольно прикрыла глаза, сглотнув и сделав ровный, глубокий вдох. Его налитый, окрепший и настаивающий на взаимности член, впритирку вдавленный сквозь слои тканей в моё бедро, заставил сердце испуганно замереть, а пульс — пуститься на бешеный, первобытный разгон.             В голове вдруг наступила пустая, звонкая тишина. Рассудок топко вяз в напрасных попытках связать воедино две абсолютно разные данности. Ещё совсем недавно — вчера, неделю, месяц, полгода назад — я тоскливо листала его фотографии перед тем, как заснуть, а утром, во время завтрака, любовалась им во время просмотра «Викингов». Это были мои вошедшие в привычку ритуалы.             А вот — Густаф во плоти. Возвышающийся надо мной как языческий идол, требующий безмолвного подчинения, пахнущий табаком и деревом, вжимающий меня своим телом в стену. Я прерывисто вдохнула, и лёгкие обожгло его танинным запахом. Телефонный экран не умел так пахнуть. А эпизод с его участием из сериала не мог излучать это жгучее тепло, окутывающее меня, словно вязкая патока, в которой тонут все звуки, мысли и ориентиры.             Я подняла глаза, сталкиваясь с его взглядом. Ведомая острой, почти болезненной необходимостью, я с веским нажимом провела ладонями по коже его груди, очерчивая плотный рельеф мускулатуры и улавливая пальцами жесткие, приятно покалывающие волоски. И именно в это повторное, осознанное прикосновение реальность наконец обрела вес и этот невыносимо будоражащий вкус — вкус неодолимого наваждения и возбуждающего предвкушения.             Выпорхнув из пучины мыслей, я кокетливо кивнула Густафу, сознательно, цинично и без малейшего зазрения совести желая потревожить его ещё немного. До безумия сильно хотелось продлить это мучительно вкусное ожидание — заставить его подождать хотя бы ещё секунду, прежде чем я целиком откажусь от сопротивления. Намеренно выдержав непродолжительную паузу, я беззаботно скользнула пальцами по его шее, и тихо, с вызовом спросила:             — И часто ты получаешь желаемое?             На его лице проступила еле заметная, выдержанная, терпеливая улыбка мужчины, который прекрасно знает правила подобных игр — и умеет, но уже не хочет в них играть. Густаф чуть наклонил голову набок, и его ответ прозвучал коротко, хрипло и абсолютно безапелляционно:             — Всегда, — стиснув зубы, тихо процедил он, отдав тем самым заключительный приговор моему напускному противостоянию. ‎            Обманчивая мягкость исчезла. Воздух между нами накалился до предела. Резкие грани его лица застыли. По острому взгляду в упор стало ясно: лимит его уступчивости исчерпан. У него не осталось ни малейшего настроения поддерживать пустые разговоры с двусмысленными полунамёками. Напряжение между нашими телами достигло критической, взрывоопасной точки.             — Ну так что, Рэйчел? Тебя привлекают более зрелые мужчины? — вкрадчиво спросил он. Широкая ладонь продолжала плавно поглаживать мою поясницу, заставляя шёлк платья шуршать о бетон. — Что скажешь? Каков твой ответ? — ещё настойчивее повторил Густаф.             Его пальцы властным жестом сильнее вдавились в тело, очерчивая изгиб бедра. Этот выжидающий взгляд выжигал последние пути к отступлению. В голове колоколом звенела и стучала одна мысль: если я струшу и не сделаю встречный шаг сейчас, если спрячусь за банальной шуткой — буду жалеть всю оставшуюся жизнь.             «Пора брать от жизни действительно всё».             Я подалась вперёд, окончательно стирая те жалкие миллиметры воздуха, что ещё разделяли наши тела. Моя грудь мягко, но плотно прижалась к его торсу. Я приподнялась на цыпочках, упираясь бёдрами в его джинсы, и мои губы, влажные от сладкого блеска, коснулись его мочки, оставляя на ней липкий след:             — Меня привлекаешь только ты. Уже очень давно все мои мысли заняты лишь тобой, — на грани слышимости выдохнула я, чувствуя, как от собственной смелости кружится голова. — Если бы ты только знал, Густаф, как давно весь этот мир для меня сузился до тебя одного… Если бы ты знал, как мучительно я мечтала о том, чтобы засыпать и просыпаться в твоих объятиях... О том, чтобы делить с тобой планы, воспоминания, тишину, уязвимости, дом, постель и сны...             По телу Густафа прошла короткая судорога, и он застыл. Под моей ладонью, прижатой к распахнутому вороту, до упора натянулись мышцы его груди, превращаясь в литой камень. Услышав, как в его горле застрял рваный выдох, я заметила, что он начал сканировать моё лицо пристальным, неотрывным взглядом, пригвождающим меня к стене. На его шее натужно проступил рельеф интенсивно взвинтившихся жил и вен.             Густаф молчал. Несколько бесконечно долгих секунд он не двигался, заставляя меня похолодеть от мысли, что я всё испортила. Это ментальное обнажение было осознанным риском — я выложила на кон всё, что так изнурительно и гнетуще копилось во мне долгими месяцами. Но затем его пальцы в моих волосах сжались с мягкой, но преклоняющей силой. Из меня вырвался тихий вздох.             — Очень смелое признание, Рэйчел... — с трудом сдерживая волнение, выдохнул он. — После подобной откровенности обратной дороги нет... Ты же это понимаешь?             Моя оглушительная, раздевающая догола прямота мгновенно сбила с него спесь. Его хватка на моей талии на миг ослабла, выдавая его глубокое, почти шоковое потрясение. Густаф, только что упивавшийся своей властью и ведущий себя как хозяин положения, сам оказался обезоружен моей чистой, пугающей честностью. Он постарался поспешно вернуть себе контроль, маскируя минутную слабость этой новой, вызывающей репликой, но приятное чувство триумфа пьянящей вспышкой уже ударило мне в голову.             — А я и не хочу никуда от тебя бежать, Густаф... Совершенно не хочу, — шепнула я, скользнув пальцами чуть выше и дразняще задев подушечками его бритый затылок. — Ты пытаешься меня напугать или тянешь время, потому что у тебя тоже сбилось дыхание?             Густаф сжал зубы, и я увидела, как на его челюсти жестко перекатились желваки. Моя дерзость сорвала его последние предохранители. Он не отпрянул — напротив, его тяжелая ладонь на моей пояснице рванула меня на себя, намертво вжимая мои бёдра в жесткий деним его джинсов. Расстояние между нашими лицами сократилось до величины одного выдоха — наши губы почти соприкасались. На его лице вдруг расплылась низкая ухмылка, в которой сквозил опасный, надменный триумф.             — Ты даже не представляешь, во что ты только что ввязалась, — будто с поучительной, предостерегающей хрипотой в голосе фыркнул Густаф.             — Мне кажется, что я представляю это даже лучше, чем ты… — выдохнула я прямо в его приоткрытые губы. Мои пальцы, до этого сминавшие воротник рубашки, скользнули выше, зарываясь в жесткие волоски его бороды и заставляя его наклониться еще ниже.             Густаф замер, и его лицо накрыла сосредоточенная тень — он смотрел на меня так, словно испытывал на прочность мою способность выдержать это давление. Его бёдра вдавились в мои с такой силой, что шёлк платья натянулся до треска. Вновь отчетливо ощутив, как пульсирует его непреклонное желание, я разлилась влажным теплом.             — Нет, Рэйчел, не представляешь. И я докажу тебе это.             Он замолчал, придавая веса своим словам. Между нами повисла гнетущая тишина. Густаф выдернул одну руку из-за моей головы и его большая, горячая ладонь жестко обхватила мою шею сзади. Его сильные пальцы вдавились в чувствительную кожу, фиксируя мой затылок и заставляя еще сильнее запрокинуть голову навстречу его воле. Густаф наклонился ближе, касаясь своими губами моих, и едва слышно, с опасной сиплостью прошептал:             — Дай угадаю... Пока ты танцевала передо мной, ты, наверное, отчаянно хотела знать, насколько непристойные помыслы крутятся у меня в голове?.. Правда, Рэйчел? — спросил Густаф, проницательным взглядом обведя моё лицо в ожидании подтверждения его домыслов. Я ответила едва приметным кивком — почти незаметным. — Я и не сомневался. Так вот, они гораздо безумнее, чем ты способна вообразить.             Его губы мимолетно, едва осязаемо скользнули по моим в дразнящем полупоцелуе, заставляя меня буквально задохнуться от этой сладкой, невыносимой пытки. Горло сдавило стискивающим, удушающим спазмом.             Его слова, произнесенные с убийственной уверенностью, мгновенно выбили из-под моих ног последнюю иллюзию контроля. До того мига я наивно полагала, что мы ведём изящную игру на равных, чувственно друг друга поддразнивая. Но он целиком и полностью подавлял и подчинял меня, буквально придавливая меня своей силой, перед которой я была абсолютно беззащитна.             В следующую секунду плотная, пронизывающая волна вожделения окончательно захлестнула меня с головой. Не в силах больше бороться с чарующим притяжением, я поддалась импульсу — вжалась в него всем телом и медленно, доверчиво потерлась щекой и виском о его жёсткую скулу.             Ощущение густой, покалывающей щетины, коснувшейся нежной кожи лица, вызвало мгновенную, сладкую искру, прошившую позвоночник до самого копчика. Это было ласковое, инстинктивное, не поддающееся логике движение: я буквально вжималась в его сильный подбородок, жадно вдыхая чистый, концентрированный запах горячей кожи и его парфюма.             Это робкое и отчаянное проявление слабости высвободилось само по себе, против моей воли. В нём смешалось всё: моё дикое к нему влечение и до умопомрачения накопленная страсть. С медленным исступлением потираясь о его висок, я искала у него опоры, защиты и тепла.             И я нашла искомое. Ладони Густафа застыли на моей пояснице, а сам он тяжело, шумно выдохнул мне в волосы, ещё сильнее прижимая меня к своей литой груди и полностью принимая мою безмолвную, добровольную капитуляцию.             Мне нужен был не только секс, и Густаф это понял. Прижимаясь к его щеке, я до дрожи в коленях, безмолвно молила его об убежище — укрытии от призраков прошлого, которые так долго меня преследовали. И Густаф переменился — весь его наглый, вызывающий флирт испарился в одно мгновение.             Он уловил мою скрытую боль. Его огромные ладони скользнули чуть ниже, мягко фиксируя бедра и бережно принимая моё хрупкое доверие. Это ощущалось как физический манифест безопасности. Наше слияние тел в этом прохладном тупике казалось тайным, почти священным союзом, заключенным вопреки ревущему вокруг клубу. Густаф зарылся пальцами в мои волосы на затылке, мягко потянув назад, чтобы я открыла шею. В его движении не было агрессии. Он прошептал на ухо:             — Расслабься, Рэйчел. И доверься мне...             От звука его низкого, полного непоколебимой уверенности голоса по спине побежали мурашки. Мои пальцы впились в его широкие плечи, комкая ткань рубашки, словно я пыталась удержаться за него посреди бушующего океана. Судорожный, рваный выдох облегчения сорвался с моих губ и коснулся его шеи. Тело обмякло в его руках, безоговорочно признавая его абсолютную защиту.             Густаф глубоко, прерывисто вдохнул запах моих волос. Его вторая ладонь медленно переместилась на мою спину, плотно прижимая меня к своей груди и укутывая своим теплом, словно живым, неприступным щитом.             Это мимолётное ощущение безопасности подействовало на меня как самый сильный наркотик. Стоило внутреннему контролю рухнуть, как на освободившееся место хлынула новая, сокрушительная волна желания.             Я подалась вперёд и впилась в его губы. Густаф ответил с яростной готовностью: его ладони скользнули ниже, рывком прижимая меня к своему торсу. Я задохнулась, когда его язык властно и глубоко подчинил себе мой рот, выбивая из головы последние мысли.             Густаф неохотно, с тяжёлым вздохом разорвал это безумие. Его потемневший взгляд лихорадочно скользил по моему лицу, задерживаясь на припухших, искусанных губах. Наклонившись к самому уху, он хрипло выдохнул:             — Я уведу тебя отсюда прямо сейчас… — тихий, бархатный шёпот Густафа окутывал меня с ног до головы, словно плотный, тяжёлый шёлк. — Боги, как я хочу тебя...             Мои колени подогнулись, превращаясь в вату, — стоять на тонких каблуках без его поддержки стало невозможно. Вместо ответа я лишь отчаянно закивала, утыкаясь лбом в основание его шеи. Шелковистые локоны всколыхнулись на его открытой коже под расстёгнутым воротником, и Густаф резко сглотнул от этого щекочущего прикосновения.             — Да? — хрипло, почти с угрозой выдохнул он мне прямо в макушку, и его пальцы на моих ягодицах сжались до боли, подтверждая, что я больше себе не принадлежу.             В ответ на кивок его ладонь на пояснице требовательно скользнула ниже. Крупные мужские пальцы впились в ткань платья, с силой притирая мои бёдра к жёстким швам своих джинсов и заставляя ещё острее почувствовать откровенное, твёрдое давление эрекции. Выдержка Густафа сгорела дотла.             — Идём... — Скарсгард наклонил голову, и его губы на секунду мазнули по моей чувствительной шее, оставляя там влажный, обжигающий след.             Взаимная химия, молниеносно окутавшая нас с головой, крепла с каждой секундой, превращаясь в чистый, первобытный концентрат страсти. Нас накрыло общим, неодолимым безумием, отдающимся в каждой клеточке кожи.             Не давая мне времени опомниться, Густаф решительно отстранился. Его глаза блеснули в темноте. Он протянул руку и крепко перехватил моё запястье. Его хватка была поистине железной, не оставляющей ни единого шанса на возражения или шаг назад, но удивительно осторожной, бережной и совершенно безболезненной — он не причинил мне ни капли боли, но чётко дал понять, что не отпустит. Его пальцы замкнулись на моей коже как надёжный замок.             Развернувшись, он уверенным шагом повёл меня за собой, прокладывая дорогу сквозь танцующее скопление людей, утягивая прочь от шума, голосов и чужих глаз. Вокруг разноцветными мазками плясали неоновые вспышки, лица превратились в безликий, плывущий коридор. Я видела перед собой только его широкие, непоколебимые плечи под натянутым белым хлопком рубашки, укрывающие меня от клубного хаоса. В это мгновение больше ничего во всём остальном мире не имело значения.             Он уверенно прокладывал путь, не оборачиваясь, но сжимая мою ладонь так, словно я была его главной добычей. Густаф вел меня всё дальше, туда, где неоновое безумие танцпола захлёбывалось в глубоких тенях.             Миновав последние грохочущие колонки, он резко свернул в неприметный, узкий проход за углом главного бара. Пара шагов — и блеск заведения остался позади. Мы оказались в глухом служебном коридоре, который персонал использовал для доступа к техническим узлам и приватной уборной. Вокруг не было дорогой отделки: под ногами — грубый бетон, стены выкрашены в матовый черный цвет, а под потолком тянулись толстые гофры вентиляции. Они мерно дрожали от раскатов баса, и эта вибрация по воздуху передавалась прямо в наши тела.             Здесь, вдали от толпы, плотные перекрытия глушили звуки, превращая их в размеренное, глухое сердцебиение самого здания. Шум с танцпола долетал лишь ровным гулом, который создавал ощущение абсолютной изоляции. Пространство тонуло в густом, бархатистом полумраке. Лишь изредка, в такт музыке, где-то под высоким потолком пролетала случайная изумрудная полоса лазерного луча. Она на мгновение выхватывала из темноты шершавую кирпичную кладку, старые чугунные трубы и наши силуэты, а затем снова гасла, оставляя нас в интимной темноте.             Воздух здесь был совсем другим — прохладным, неподвижным и слегка застоявшимся. В нём больше не было запаха чужого пота или разлитого алкоголя, теперь он был полностью пропитан только им — пьянящим ароматом парфюма Густафа. Этот запах, смешанный с теплом его разгорячённого тела, заполнял всё пространство коридора, лишая меня последних крох самообладания.             Единственным источником света была узкая щель под массивной дверью уборной, расположенной в паре метров от нас. Слабый лучик едва разрезал плотную темноту угла, ложась бледной полосой на бетонный пол и выхватывая из мрака мыски моих туфель.             Это было идеальное, «слепое» место — любой проходящий мимо по главному коридору просто пролетел бы взглядом мимо этой глухой темноты, даже не догадываясь, что происходит внутри.             Густаф наконец замер и медленно повернулся ко мне, заставляя моё сердце испуганно пропустить удар. Одним коротким движением он резко развернул меня, прижав спиной к шершавой, прохладной стене, отчего по коже мгновенно пробежала дрожь. Он навис надо мной, блокируя тело своим. Широкие плечи заслонили остатки пространства.             Его ладонь — огромная, горячая, с фактурной кожей — уверенно и властно скользнула вверх по шее. Широкие пальцы обхватили горло, не сжимая, но заставляя запрокинуть голову и полностью открыться. Большой палец с ощутимым, тяжелым нажимом лег на нижнюю губу. Он медленно погладил её, размазывая остатки липкого блеска, и настойчиво надавил вниз, вынуждая приоткрыть рот. Я судорожно выдохнула прямо в его ладонь.             — Лучше меня, значит? — тихо, с опасной, бархатной хрипотой в голосе переспросил Густаф.             Он наклонился так низко, что его горячее дыхание, пахнущее ментолом, обжигало мои влажные губы.             — Знаешь, что будет дальше, Рэйчел?             По телу раскатисто пробежал новый, обжигающий прилив желания, лишая возможности пошевелиться. Я была не в силах разомкнуть губы для ответа — лишь глухо хватала ртом воздух, безуспешно пытаясь унять сумасшедший, рваный стук сердца, который ходуном тряс грудную клетку и томительно отдавался под ребрами.             — Я проверю, насколько хороша твоя фантазия, — медленно, едва слышно прошептал он.             Ладонь на шее сжалась чуть крепче. Хватка стала непреклонной, заставляя меня безвольно выгнуться ему навстречу. Большой палец Густафа плавно соскользнул с моей нижней губы, и в следующую секунду он впился в мой рот глубоким, требовательным и голодным поцелуем. Он полностью забрал контроль над моим дыханием              Это было яростно и сокрушительно. Его губы не оставили времени даже на короткий вдох — они накрыли мои с ходу, сминая и подчиняя. Его язык уверенно ворвался внутрь, заставляя плавиться от этого вкусового коктейля: ледяной ментол от его тоника смешался со сладким, цветочным вкусом блеска для губ. Опора под ногами исчезла. Если бы не сильная ладонь, надежно фиксирующая шею у стены, я бы просто рухнула на бетонный пол.             Руки судорожно взлетели вверх, и я мёртвой хваткой вцепились в его плечи, сминая ткань рубашки и пытаясь удержать равновесие. В ответ на этот напор мои бёдра непроизвольно, ведомые чистым инстинктом, подались вперёд, вжимаясь в его пах — я плотно, без остатка притёрлась к Густафу.             Тонкий шелк платья слабо, предупреждающе затрещал под натиском тел, и я всем существом ощутила габариты его желания — крупный, горячий член с требовательным, тяжёлым напором упёрся в моё правое бедро, прорываясь сквозь натянутую до предела ткань джинсов. Густаф глухо, утробно застонал мне прямо в губы — этот вибрирующий звук зародился где-то глубоко в его груди и опалил мой рот изнутри яростным жаром. Его ладонь, до этого лежавшая на моей пояснице, резко рванулась вниз, и крепкие пальцы тут же впились в моё бедро, приподнимая меня и заставляя ещё сильнее вжаться в его горячее, содрогающееся от тяжелого вздоха тело.             — Устроила для меня шоу на танцполе, тёрлась едва прикрытой задницей о подругу, а теперь плавишься в моих руках и без конца дрожишь? — его низкий, рокочущий шепот у самого уха заставил остро вздрогнуть. — Хотела узнать, насколько твёрдым я могу быть рядом с тобой? — Густаф тихо усмехнулся, облизнув губы.             Не успела я даже выдохнуть, как Густаф рвано, молниеносно перехватил моё запястье. Пальцы сомкнулись неоспоримой хваткой, лишая малейшей возможности отдёрнуть руку. Одним настойчивым, повелительным движением он потянул мою ладонь вниз, с силой прижимая к своему паху.             Я плотно обхватила его член прямо через грубую, натянутую до предела ширинку. Густаф накрыл мою кисть сверху своей ладонью, направляя и диктуя ритм. Он побуждал меня активнее сжимать пальцы, двигаясь вместе с его рукой. Натяжение джинсовой ткани под ладонью было сумасшедшим, а эрекция сквозь плотный деним казалась раскалённой. Сильнее и увереннее сминая член, мне казалось, что я купаюсь в наслаждении — теряя голову и ощущая чрезвычайную влажность, разлившуюся между ног.             Густаф шумно втянул воздух сквозь зубы. Его грудная клетка вздымалась тяжело и прерывисто, а бедро ещё жестче зафиксировало мои ноги у стены. Он наклонился вплотную, ловя мой блуждающий взгляд абсолютно тёмными, дикими зрачками, и выдохнул прямо в полуоткрытые губы:                    — Нравится, Рэйчел?.. Нравится чувствовать, как сильно я тебя хочу?.. Ты добилась своего? Ну же, сжимай крепче...             Каждое его слово подстёгивало плотское желание сильнее любой физической стимуляции. По его сильной шее пробежала судорога, кадык дёрнулся, а пальцы на моём запястье сжались еще требовательнее. Я с трудом сглотнула, чувствуя, как сквозь ткань джинсов бьется тяжёлая, горячая пульсация.             — Нравится, Густаф... Очень нравится.                          Он наклонился, и его рот накрыл мой — голодно, яростно, с сокрушительным напором, который заставил меня застонать прямо ему в губы. Ладонь на моей шее сжалась сильнее. Густаф целовал меня исступлённо, глубоко, но при этом умудрялся говорить — рвано, прерывисто, задыхаясь от вожделения и буквально вбивая каждое своё хриплое слово мне в рот.             — Ты будто... выворачиваешь... — с тяжёлым придыханием, не разрывая поцелуя и сминая мой рот, прошептал он, — меня наизнанку...             Он неохотно, с глухим вздохом отпрянул всего на пару сантиметров. Пользуясь этой секундной заминкой, я решилась на ответный шаг. Мои пальцы сжались смелее, плотно и жадно обхватив член на всю длину его эрекции. Я стала выводить ладонью медленные, выверенные поглаживания вверх и вниз, ловя ртом его учащающееся дыхание. Густаф замер, осекшись на полувздохе. Он плавно опустил голову вниз, вероятно, скрывая от меня ту уязвимость, в которую его на секунду ввергли мои прикосновения. Я ощутила, как по его мощной спине пробежала крупная дрожь.             Но Густаф резко, упрямо вскинул голову обратно, возвращая себе маску абсолютного превосходства. Он не просто восстановил контроль над телом — он виртуозно подчинил себе собственный голос, заставляя интонацию звучать ровно, весомо и пугающе спокойно. Наклонившись к самому уху, Густаф настойчиво продолжил:             — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я прямо сейчас трахнул тебя у этой стены... — прохрипел он, и его глаза блеснули в полумраке коридора. — Скажи мне, что хочешь, чтобы я взял тебя здесь как последнюю шлюху... Скажи мне это вслух. Признай, что тебе плевать на приличия и на весь остальной мир, когда ты рядом со мной.             От его грязной откровенности внизу живота разорвался настоящий пожар, мгновенно отозвавшись густой, тягучей судорогой в самой глубине тела. Колени превратились в воду, готовые подогнуться в любую секунду. Ладонь, лежащая на его паху, судорожно, инстинктивно сжалась. Это безмолвное, жадное движение моей руки подтвердило каждое его слово точнее любых клятв.             Казалось, я начала задыхаться от чистейшего восторга, растворяясь в его абсолютной, пугающей власти. С трудом разомкнув пересохшие губы, я зашептала, срываясь на беспомощный, прерывистый хрип:             — Да, Густаф, да... Я хочу...             Он не оставил мне времени на вдох, снова впившись в губы глубоким и голодным поцелуем. Одну руку Густаф запустил глубоко в мои волосы, жестко наматывая пряди на кулак, чтобы зафиксировать голову и сделать этот натиск совсем неистовым. Вторая ладонь скользнула вниз, требовательно сминая податливый шелк платья на бедре и заставляя подол ползти вверх. Его пальцы безжалостно впились в обнаженную ягодицу, приподнимая меня над бетонным полом и буквально вжимая в своё раскалённое, твёрдое тело.             Густаф, не произнося больше ни слова, грубо развернул меня лицом к бетонной стене, с непреклонным нажимом ладони изгибая меня в пояснице. Сердце с размаху упало куда-то в пятки. Лобовое столкновение с холодной, шершавой поверхностью заставило прерывисто вскрикнуть, но лоб и щека уже уткнулись в грубый камень, пахнущий сухой строительной пылью. Широкая, тяжелая рука Скарсгарда мгновенно легла на затылок, крепко фиксируя шею и прижимая моё лицо к прохладной поверхности.             — Будь хорошей девочкой — не кричи слишком громко... Постарайся быть тише, — сухо процедил мне на ухо Густаф. — Наслаждайся, Рэйчел... У меня сорвало тормоза...             От этого наглого, порочного шепота у меня взвыло всё нутро. Шершавый кирпич стены безжалостно давил на грудь сквозь тонкую ткань платья, но я едва замечала эту прохладу, полностью сгорая в его раскалённом мужском жаре сзади.             В глухой тишине технического коридора, разрезаемом лишь утробным, вибрирующим гулом далекой музыки, отчетливо, резко звякнула металлическая молния расстегиваемой ширинки его джинсов. Он бескомпромиссно завел мои руки назад, за спину, жестко перехватив оба запястья одной ладонью и полностью лишая меня малейшей возможности пошевелиться. Кожа к коже — его тиски на моих руках были железными.             — Густаф... — сорвался с моих губ беспомощный, едва слышный шепот, затерявшийся в темноте тупика. — Густаф, я...             — Не двигайся, — отрезал он пугающе сексуально, рывком вздернув подол платья к самой талии и заставляя шелк собраться жесткими складками на пояснице.             Прохладный, застоявшийся воздух коридора мгновенно обжег беззащитную кожу бедер, заставляя покрыться колючими мурашками. Пальцы зацепили тонкую, натянутую резинку стрингов, с тяжелым нажимом оттягивая ткань в сторону.             Свободной рукой Густаф скользнул к промежности, уверенно проникая между бёдер. Ладонь накрыла меня, и его пальцы стали медленно, искусно массировать и потирать чувствительный клитор, мгновенно становясь скользкими от моей горячей влаги. Раскалённый, невыносимо сладкий импульс опустошительной волной рассёк тело от низа живота прямо к горлу, заставляя судорожно выдохнуть. Обильное, густое тепло, хлынувшее ему навстречу, обожгло мои собственные бёдра. Он, толкаясь подушечкой большого пальца глубже, собирал мою водянистую смазку и дразняще размазывал её по раскрывающимся складкам. Из моей груди вырвался рваный, прерывистый стон, утонувший в грубом кирпиче стены.             — Ты запредельно мокрая, Рэйчел, — тихо, с порочной хрипотой проговорил мне на ухо Густаф, и я почувствовала, как его пальцы спешно проникли в меня, проверяя мою податливость.             Реальность обрушилась на меня с сокрушительной весомостью — фантазии за матовой шторкой в моей ванной комнате остались во вчерашнем дне. Тело ответило на это вторжение тугой, ломящей негой — пальцы рук, заведенных за спину, беспомощно впились в его запястье, умоляя не останавливаться.             — Ты течёшь и течёшь... Будто всю жизнь ждала меня в этом тёмном углу.             Его пальцы внутри меня пришли в неторопливое, но безжалостно настойчивое движение. Он толкался ими глубже и глубже, а затем медленно, искушающе извлекал их, собирая смазку и вновь устремляясь внутрь. С каждым его хриплым вдохом этот ритм становился всё более рваным и жестким.             В темноте коридора стал отчётливо слышен влажный, скользкий звук его ласк, который смешивался с моими еле слышными, но почти непрерывными стонами и тихим, сухим трением шёлка моего платья о шершавый кирпич. Я могла лишь беспомощно биться ягодицами о его джинсы, ловя ртом воздух и полностью растворяясь в этой невыносимой, порочной неге.             Почувствовав, как его крепкий член в упор толкнулся между моих бёдер, моё сердце дико, оглушительно заколотилось в груди с предельной, бешеной силой, отзываясь сумасшедшими ударами во всём теле. Но внезапно испугавшись животного масштаба собственного возбуждения, я запаниковала. Поддавшись слепому импульсу, я самонадеянно попыталась высвободиться из захвата — дернула плечами и резко подалась назад, пытаясь разорвать замок в виде его руки, сковывавшей мои запястья.             Его ответная реакция была мгновенной и сокрушительной.             Он перехватил инициативу с такой властной, непоколебимой силой, что у меня перебило дыхание. Его массивный торс навалился на меня, намертво прижимая к прохладному кирпичу стены. Шершавая кладка безжалостно царапала кожу сквозь тонкую ткань платья. Хватка широких пальцев на шее стала еще жестче, полностью исключая даже малейшую возможность отстраниться или повернуть голову.             — Не дёргайся, Рэйчел... — с неприкрытым недовольством в голосе отрезал Густаф. — Стой смирно.             Тяжёлое, жёсткое бедро сзади вклинилось между моих ног, заставляя их раздвинуться шире и фиксируя в одном положении. Грубые швы его денима врезались в обнаженные ягодицы, а каменная эрекция с глухим, требовательным давлением вновь уперлась прямо в мою нежную, мокрую плоть.             Любое моё сопротивление было подавлено им в долю секунды, оставив за собой лишь дурманящую, эйфорическую покорность его силе. Я оказалась полностью распята под его тяжестью.             Он вошёл в меня одним резким, мощным, но невероятно плавным движением, разом преодолевая всё сопротивление тугих, изнывающих складок. Член заполнил меня всю, до самого предела, растягивая и подчиняя себе каждую клеточку. В голове взорвалась оглушительная вспышка белого шума, а из груди вырвался беззвучный, задушенный хрип. Густаф сдержанно зарычал прямо мне в затылок, и его горячий лоб на секунду прижался к моим волосам. Первый же толчок Густафа отозвался внутри испепеляющим, парализующим удовольствием, которое мгновенно заполонило всё моё существо.             Скарсгард на мгновение замер, давая нам привыкнуть к оглушительной близости контакта, а затем начал медленно, тягуче двигаться, с тяжелым нажимом проворачивая бедра вперёд. Влажное, плотное трение кожи о грубый деним его расстегнутых джинсов отзывалось сумасшедшей вибрацией во всем теле.             — С ума сойти, какая ты узкая... — обжигая мочку уха лихорадочным, рваным шёпотом, прохрипел Густаф. Его бёдра с глухим, влажным стуком вновь вбились в мои ягодицы, уходя в самую глубину. — Ты меня буквально сжимаешь изнутри...             — Да, да, да!.. Как же хорошо, Густаф, как же хорошо... — как в бреду, задыхаясь, повторяла я. Губы беспомощно размазывали слюну по шероховатому камню стены, пока я отчаянно старалась не сорваться на громкие стоны.             — Тише, тише, тише... — едва слышно, со строгим самообладанием прошептал он, на долю секунды прерывая ритм и жадно целуя меня в затылок. — Нас услышат...             Густаф резко, бескомпромиссно набрал темп. Толчки стали глубокими, хлёсткими и безжалостными. Его хвалёный контроль разбился вдребезги под натиском этого бешеного ритма. Густаф больше не укрощал свой голос — из его груди начали вырываться рваные, глубинные звуки. Он задыхался от вожделения, выдавая себя лишь полностью сбитым, тяжёлым дыханием, которое обжигало мою шею раскалённым паром.             Каждое новый рывок его массивного тела вбивал меня грудью в шероховатый камень стены, заставляя тонкий шелк платья натягиваться и тихо шуршать. Я отчаянно пыталась повиноваться его приказу: из последних сил стискивала зубы, утыкалась лицом в прохладную кладку стены, пытаясь задушить рвущиеся наружу звуки. Но безумное наслаждение взяло верх и лишило меня последних капель выдержки. Не в силах больше сдерживаться, я запрокинула голову и издала громкий, протяжный стон, эхом отлетевший от бетонного потолка.             Реакция Густафа была моментальной — он молниеносно, властно перехватил ладонь с моего запястья и грубо запечатал мне рот своей огромной, горячей рукой, заглушая все звуки и вжимая моё лицо обратно в прохладу кирпичной кладки.             Звук моего стона утонул в его пахнущей табаком ладони. Густаф вжимал пальцы в мои губы, удерживая меня на грани удушья, а сзади продолжал наносить хлесткие, глубокие толчки, от которых гофры вентиляции под потолком, казалось, вибрировали в такт нашему безумию.             — Ни единого звука, Рэйчел... Ты же не хочешь, чтобы нас прервали? Кричи мне в руку, — его прерывистый приказ обжег шею, заставив меня вздрогнуть.             Он внезапно ослабил хватку на моих запястьях за спиной, отпуская руки. Но у меня не было сил даже шевельнуться — пальцы судорожно взлетели вперед, и я вцепилась в шершавые выступы кирпичной кладки по обе стороны от своей головы, отчаянно пытаясь удержать равновесие. Под ногти мгновенно забилась сухая, острая цементная крошка, но я лишь сильнее вжималась ладонями в прохладный камень, ловя лопатками его сокрушительный напор.             Густаф грубо перехватил меня одной рукой за талию, другой — за бедро, до боли впиваясь пальцами в обнажённую кожу, приподнимая и наращивая темп до предела. Его широкая ладонь безжалостно сминала моё бедро, оставляя на чувствительной коже горящие, невидимые в темноте отпечатки его крепких фаланг.             — Какая же ты, сука, сладкая... — неистово прошипел Густаф, на миг остановившись и смачно, взахлёб поцеловав меня в спину с диким, животным рвением.             Его горячий, влажный рот на секунду припал к обнажённой коже прямо между лопаток. Он укусил меня, и его толчки тут же стали быстрыми, сокрушительными, вбивающими меня в стену с такой силой, что перед глазами поплыли цветные круги. Влажные, хлюпающие звуки наших сталкивающихся воедино тел слились в один непрерывный, рваный ритм, полностью заглушая гул далёкого танцпола. Напряжение внутри достигло критического взрыва.             Оргазм прибывал лавиной, удушающей и неизбежной. Не в силах больше сдерживать разрывающий изнутри меня экстаз, я судорожно сжала зубами его ладонь, которой он закрывал мне рот, и глухо, прерывисто закричала прямо в его кожу. Но Густаф даже не думал останавливаться, продолжая добивать меня своим мощным напором. Его член внутри меня казался раскаленным, добела раскаленным ломом, который выжигал всю мою глубину с каждым новым толчком.             В ту же секунду, почувствовав, как я начала ломано, судорожно коробиться, Густаф жёстко, до боли зажал ладонью моё лицо. Его вторая рука, державшая меня за шею, зафиксировала затылок с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Скарсгард навалился сзади всей своей массой и горячо, порочно зашептал мне прямо в ухо, срываясь на хриплый рык:             — Да, Рэйчел... Чувствуй, насколько глубоко я нахожусь в тебе, пока ты без памяти бьёшься в моих руках...             Его слова насквозь пробили сознание. Я стала истошно выть в его руку. Внутренний пожар достиг космических масштабов — мышцы внутри пульсировали разожжёнными, палящими спазмами. Каждый удар Густафа, продолжавшего интенсивно вбиваться в меня, отзывался внутри парализующим, невыносимо острым удовольствием.             Я глухо, прерывисто закричала в его ладонь в последний раз — тело криво вздрогнуло, и я обмякла. Пальцы, стиравшие кожу о шершавый кирпич кладки, бессильно соскользнули вниз. У меня не осталось сил даже на вдох — я просто повисла на его горячей ладони, которая всё ещё крепко прижимала моё лицо к прохладному камню, и на его тяжёлом бедре, надежно удерживающем мои ослабевшие ноги сзади. Звук нашего контакта медленно затихал, уступая место свистящему дыханию Густафа.             Густаф надорванно задышал мне в затылок. Его выдержка висела на волоске, но прямо за узким поворотом в технический коридор внезапно послышались далёкие шаги и мужской смех — послышались опасно близко. Он грязно, тихо выругался сквозь зубы. От его вспышки раздражения член внутри меня разом увеличился, твердея до окаменелого состояния. Густаф на мгновение замер, ещё сильнее вжимая меня в кирпичную кладку. Он наклонился к моему уху и властно прохрипел:             — Я не собираюсь делить этот вид ни с одним ублюдком в этом клубе... Ничего не бойся, милая. Тебя никто не увидит.             Преодолевая бешеное сопротивление собственного тела, он заставил себя остановиться. Одним нежным движением он вышел из меня — этот влажный, плотный звук разъединения наших тел заставил меня тихо заскулить от ощущения пустоты внутри.             В мраке тупика вновь резко звякнула металлическая молния застегиваемых джинсов. Он бережно опустил низ моего платья к бёдрам, укрывая обнаженную кожу от прохладного воздуха, а затем осторожно, ласково взял за плечи и развернул лицом к себе.             — Иди ко мне... — со сбитым дыханием позвал Густаф, аккуратно перехватив моё запястье.             Ноги меня не держали. Я беспомощно повалилась вперёд, и он подхватил меня, укутывая в свои надёжные объятия. Я припала к его груди, жадно вдыхая запах его горячего тела. Сердце Густафа под моими ладонями всё так же бешено и глухо колотилось, а грудная клетка колыхалась прерывисто, тяжело. Он поглаживал меня по волосам, прижимая к себе так сильно, словно пытался спрятать от всего мира.             В этот миг шаги и пьяный хохот бесцеремонно выкатились из-за поворота, шумно ворвавшись в наш глухой тупик чужеродным роем реальности. Я не открывала глаз. Передо мной всё ещё плыли размытые цветные круги, а лёгкие ломано ловили воздух. Я отвернулась, полностью отключая зрение и крепко обнимая Густафа за широкую, влажную от пота спину. Я спрятала лицо у его груди, уткнувшись в измятый белый хлопок — мне было всё равно на то, кто именно решил нас потревожить.             Но поддавшись нервному, пугливому порыву, я всё же робко и коротко посмотрела на него снизу вверх и увидела лишь упрямый, жёстко сжатый профиль его челюсти и холодный блеск глаз. Густаф неторопливо повернул голову, встречая вошедших немигающим взглядом. Чужие шаги оборвались, запнувшись об интимный вид наших тел, переплетённых тесными объятиями. Затаив дыхание, я вновь плотно прислонилась к нему и закрыла глаза, до боли впиваясь пальцами в ткань его рубашки.             — Не сюда, парни. Разворачивайтесь, — не повышая голоса, но с явным давлением сухо процедил Густаф на шведском.             Сначала никто не ответил. Но хмель быстро взял своё — тот, что шёл первым, нагло шагнул вперёд.             — Эй, отойди с дороги, — вязким, невнятным, опьяненным тоном проговорил мужчина. — Плевать, чем вы тут заняты. Нам нужно на парковку, здесь сквозной выход.             Под моими ладонями угрожающе мощно натянулись мышцы его плеч. Его кадык судорожно дёрнулся на глубоком, тяжёлом вдохе. Внутри меня всё сковал леденящий страх. Но Густаф не отпустил меня ни на миллиметр. Его левая рука мёртвой хваткой зафиксировала мой затылок, наглухо вжимая моё лицо в измятый хлопок своей рубашки и полностью изолируя мой разум от чужаков. Он медленно повернулся вполоборота, блокируя коридор своей фигурой.             — Шаг назад, — так же тихо, но пугающе низко, утробным, вибрирующим басом отчеканил Густаф. — Я сказал: разворачивайтесь. Ищите другой выход.             Лишь парой красноречивых слов он неоспоримо обозначил границы нашей территории, веско и внятно дав понять, что подходить ещё ближе — значит проявить верх глупости. В его ровном, упавшем на октаву тоне сквозила такая пугающая беспрекословность, что пьяная спесь с парней слетела в ту же секунду. Страх протрезвил их головы. Они осеклись на полуслове и попятились назад. До меня донёсся лишь неловкий, шуршащий шорох их одежды. Через мгновение их торопливые, спотыкающиеся шаги окончательно стихли, удаляясь в сторону далёкого, гремящего танцпола. Они исчезли, не проронив больше ни звука.             Когда всё смолкло, я медленно, с облегчением выдохнула и почувствовала, как по его плечам пробежала последняя судорога сдерживаемой неприязни и злобы. Каменная хватка его руки на моём затылке наконец ослабла. Его пальцы медленно скользнули сквозь пряди моих волос, заставляя кожу головы до мурашек онеметь от этого внезапного освобождения. Не разрывая нашего тесного, впритирку сросшегося объятия, Густаф плавно перевёл ладонь вперёд. Его шершавые подушечки пальцев бережно очертили линию моей челюсти и скользнули вверх, нежно погладив меня по раскрасневшейся щеке и сполна возвращая нарушенный покой одним этим коротким жестом. Я вскинула голову, ловя его взгляд, и увидела, как в тёмной глубине его глаз лавовая агрессия медленно, на глазах растворяется, уступая место бездонному теплу. Он молча поцеловал меня в лоб и прижал к груди ещё сильнее, поддерживая за шею.             Мой внутренний пожар постепенно уступал место блаженной, тяжёлой неге, разлившейся по каждой клеточке тела. Я заново училась дышать, продолжая хватая ртом прохладный, застоявшийся воздух технического коридора, который теперь казался чистейшим кислородом. Случайный сквозняк из вентиляции скользнул по обнаженным ключицам, приятно остужая пылающую кожу.             Чувствуя, как ко мне постепенно возвращается ровное дыхание, Густаф мягко приподнял мой подбородок двумя пальцами, заставляя встретиться с ним взглядом. В его потемневших синих глазах больше не было грязного, наглого азарта — только бесконечная, одурманивающая нежность взрослого мужчины. Наклонившись, он снова прижался к моим приоткрытым, горящим губам, но этот новый поцелуй был совсем другим — глубоким, тягучим, согревающим, запечатывающим наш союз в окружающей темноте.             Ладонью, лежащей на шее, он углубил поцелуй. Густаф медленно втягивал мои губы, сплетался с языком. Я глухо застонала прямо ему в рот, вновь безотчетно срываясь в эту райскую пропасть и превращаясь в послушную глину в его сильных, надежных руках.             Этот покорный звук заставил Густафа прервать натиск. Он шумно выдохнул, уткнувшись лбом в изгиб моей шеи. Я всем существом ощутила, как крупно, лихорадочно дрожит его спина от сдерживаемой, незавершенной страсти — он балансировал на самом краю.             Колени всё ещё были ватные, и я буквально висела на Густафе, удерживаемая лишь его железной хваткой. Мои ладони, распластанные на его груди, улавливали, как сумасшедший, рваный стук его сердца постепенно замедляется, подстраиваясь под мое собственное, успокаивающееся сердцебиение. Глухой гул диджея из-за стены снова начал обретать четкость, возвращая нас в реальность.             Но эта секундная передышка оказалась лишь обманчивым затишьем перед новой бурей — Густаф не достиг пика. Градус его желания вновь взлетел до предела.             Скарсгард резко приподнял мою голову, и его ладони, до этого сжимавшие шелк на бедрах, рвано скользнули вверх, фиксируя мою шею. Не давая мне времени опомниться, он снова обрушился на меня, запуская во мне пожар по второму кругу.             На этот раз его губы не искали рта — он яростно, исступленно впился в мою чувствительную шею, заставляя меня вздрогнуть от неожиданного тактильного шока. Колючая борода безжалостно царапала кожу, а его горячие, влажные губы спускались всё ниже, к ложбинке ключиц, оставляя за собой обжигающие дорожки поцелуев.             Густаф целовал меня так, словно присваивал себе каждый сантиметр моего тела. Он прижался губами к нежной коже прямо под ключицей и резко, собственнически втянул её. Вспышка острой, сладкой боли прошила моё тело от головы до пят, и я громко, судорожно выдохнула, выгибаясь навстречу его рукам.             — Какая же ты красивая… Какая же ты красивая, Рэйчел… — глухо, с тяжёлой, рваной хрипотой прошептал он прямо в кожу. — Не отпускал бы тебя от себя ни на секунду…             Густаф оставил один багровый след, затем чуть выше — второй, на самой ключице, а после перешёл к основанию шеи. Он буквально клеймил меня в этой темноте, оставляя яркие, несмываемые отметины, которые уже завтра будет невозможно скрыть.             — Это ведь то, чего ты так сильно хотела, верно, Рэйчел? Смотри на меня… — его голос упал до вкрадчивого, опасного шепота, вибрирующего у самого виска. — Скажи мне, что это лучше, чем во всех твоих фантазиях обо мне...             Его губы тут же впились в мою шею, едва дождавшись моего прерывистого вздоха. Он начал оставлять на мне очередной, глубокий засос, заставляя меня глухо и надрывно стонать в его плечо.             — Густаф… — сорвался с губ беспомощный, хриплый шепот, затерявшийся в вибрирующем гуле диджея.             Плотный хлопок его рубашки буквально трещал под моими пальцами. Его губы, оставляющие за собой пылающие багровые следы, начисто стирали остатки моего рассудка. На секунду он резко отстранился. Пальцы на затылке сжались жёстче, заставляя приподнять лицо и вновь встретиться с ним взглядом в этой непроглядной темени коридора.             — Я жду ответа, Рэйчел. Скажи это вслух. Это лучше?             — Да… — прошептала я, теряя последние крупицы гордости под его тяжелым, выжидающим взглядом. — Да, Густаф. Лучше. Гораздо лучше...             Он удовлетворённо, хрипло выдохнул. Не выпуская меня из своей хватки, он уверенно потянул меня в сторону, ведя вдоль стены к массивной двери уборной. Свободной рукой он достал из кармана чёрных джинсов пластиковую карту и одним точным движением прижал её к скрытому в темноте электронному валидатору.             «Это её он взял у администратора?..» — в голове на мгновение воцарился ошеломляющий вакуум, пока мозг беспорядочно склеивал детали этой мозаики воедино.             Мысли, до этого оплавленные страстью, выстроились в четкую, пугающе горячую логическую цепочку. Густаф взял карту заранее. Еще тогда, в самом начале, когда под предлогом звонка от Стеллана он отошёл от барной стойки в дальний конец зала. И на тот момент, когда я упивалась собственной смелостью и устраивала ему провокационные танцы на глазах у всего заведения, в кармане своих джинсов Скарсгард уже держал ключ от этой приватной зоны.             По спине пробежал ледяной, будоражащий взрыв. Густаф не собирался угадывать мои желания — он их знал. И самое порочное во всем этом было то, что я чувствовала себя не обманутой, а пойманной в самую желанную ловушку в жизни.             Раздался короткий, негромкий писк, и замок на двери щёлкнул, загоревшись зелёным индикатором. На серый бетон под нашими ногами из приоткрывшейся щели мгновенно вырвался широкий, косой поток тёплого, приглушенного света. Густаф толкнул тяжёлое полотно двери плечом, буквально силой утягивая меня за собой внутрь, в небольшую комнату, пахнущую свежим ремонтом, дорогой древесиной, чистыми полотенцами и изящным комнатным парфюмом.             Шаг — и он толкнул тяжелую дверь обратно. Она захлопнулась, напрочь отсекая гул диджея, чужие голоса и весь остальной мир. Электронный замок за спиной автоматически заблокировался с глухим, безапелляционным стуком металла. Этот финальный звук отозвался внутри поражающим выстрелом: мы остались заперты один на один в абсолютной, звенящей тишине.             Пространство вокруг мгновенно изменилось. Мягкий, рассеянный свет заливал комнату из белого мрамора, отражаясь от глянцевых поверхностей. Но Густаф не дал мне ни секунды, чтобы оглядеться и прийти в себя. Стремительным, мощным движением он развернул меня к большому, подсвеченному по периметру зеркалу, висящему над раковиной, и намертво прижал спиной к своей груди. Его огромная ладонь крепко перехватила оба моих запястья, удерживая их в жёстком замке на уровне бёдер.             Я увидела нас в отражении, и от этого зрелища перехватило дыхание. Яркий свет диодов безжалостно и четко выхватывал каждую деталь: растрепанная, прерывисто дышащая я — с пылающими щеками, влажными губами и темнеющими на глазах багровыми отметинами его поцелуев на шее и ключицах. И он — безупречный, пугающе спокойный, с застывшим лицом, монументально нависающий со спины.             Контраст пугал и завораживал одновременно. Его строгий, повелительный взгляд в зеркале встретился с моим — робеющим, растерянным и полностью раздавленным этой одурманивающей страстью.             — Смотри на меня, Рэйчел, — хрипло приказал он, тотально подчиняя меня своей воле.             Я почувствовала, как его жаркая эрекция сквозь деним снова с тяжелым напором уперлась в мои ягодицы, заставляя замереть в ожидании продолжения. Густаф наклонил голову, обжигая шею горячим дыханием, пока его свободная ладонь медленно, со слабым шуршанием скользила вверх по шелку платья от самой талии. Его рука поднималась всё выше, пока не остановилась на плече. Ловко поддев тонкую бретельку, он безжалостно рванул её вниз, полностью обнажая правую грудь.             Прохладный, чистый воздух мраморной уборной мгновенно коснулся беззащитной, разгоряченной кожи. Шероховатые пальцы с ощутимым, тяжёлым нажимом сжали податливую кожу, и я судорожно, со свистом захватила ртом воздух.             В беспощадном свете диодной подсветки реакция тела проступила мгновенно и абсолютно бесстыдно. Розовый, аккуратный сосок на глазах у Густафа в отражении чуть потемнел, налился кровью и натянулся, превратившись в твёрдую, острую бусину. Ареола покрылась мелкими рельефными выступами, выдавая экстремальную степень моего возбуждения. Контраст между его огромной, сухой ладонью и нежной кожей груди в зеркале завораживал меня до безумия.             Густаф чуть ослабил хватку, но лишь для того, чтобы зажать сосок между указательным и большим пальцами. Он, влажно целуя меня в шею, начал медленно перекатывать его, заставляя меня судорожно выгибаться в пояснице и бёдрами до предела вжиматься в его пах сквозь грубые швы джинсов.             — Ты ведь часами смотрела на меня через экран, — его низкий, бархатный голос вибрировал у самого виска. — Засыпала с мыслями обо мне. Представляла, как мои руки будут касаться твоего тела… Я прав?             Каждое вращательное или оттягивающее движение пальцев, ласкающих болезненно напрягшийся сосок, отзывалось внутри резким, бьющим током спазмом. Эта волна стрелой пронизывала позвоночник, затапливая и без того мокрое белье новым, горячим притоком смазки. Казалось, рассудок вот-вот помутится оттого, насколько гиперчувствительной и податливой стала моя грудь под его тяжёлой, шероховатой рукой.             — Скажи мне, — его губы скользнули по чувствительной мочке, вызывая крупную дрожь во всем теле, — сколько раз ты прокручивала это в голове? Сколько раз представляла, что я сделаю с тобой, если мы останемся одни?             Его вторая рука переместилась к моему левому плечу. Пальцы легко подхватили и потянули вниз вторую бретельку платья, позволяя тонкой ткани плавно осесть к талии. Обеими ладонями он тут же, безудержно сжал мою полностью обнаженную грудь. Крупные, шероховатые фаланги стали одновременно перекатывать затвердевшие, пылающие соски, заставляя нежную кожу натягиваться до предела.             Я попыталась слабо зажмуриться, не выдерживая этого чрезмерного ментального накала и дикого удовольствия, которое заполоняло собой весь разум. Но его пальцы перехватили мой подбородок, заставляя распахнуть глаза и смотреть прямо на наше совместное отражение.             — Нет... Не прячься, милая. Смотри... Теперь это не экран, Рэйчел. Это реальность. И я собираюсь воплотить каждую твою фантазию. Одну за другой...             Я открыла рот, отчаянно пытаясь вытолкнуть из себя хотя бы слово, но вместо членораздельного ответа из груди вырвался лишь рваный, изнеможенный стон. Я чувствовала себя абсолютно обнаженной: не из-за спущенного до талии шелка — а потому, что он вывернул наизнанку саму мою душу. И эта тотальная, пугающая уязвимость приносила почти болезненное наслаждение.             Осязаемая близость Густафа, чье лицо я знала до мельчайших морщинок, парализовала мою волю. Он мгновенно уловил эту слабость. На его губах промелькнула едва заметная, ликующая улыбка. Его ладонь медленно скользнула вниз по обнажённым рёбрам, сминая складки платья на талии и заставляя меня ещё сильнее вжаться спиной в его жёсткую грудь.             — Молчишь? — хриплый шепот коснулся шеи, вызывая новую волну дрожи. — Тебе не нужно ничего говорить. Я и так всё вижу… Вижу в этом зеркале.             — Я… Густаф… Я едва держусь на ногах… Перестань… Просто войди в меня и…             Он, пропустив мои слова мимо ушей, наклонился ещё ниже, и его зубы с лёгким нажимом прикусили чувствительную мышцу на стыке шеи и плеча, вырывая из меня беззвучный, судорожный всхлип. Его пальцы на моей груди сжались требовательнее, сминая бледную кожу до розоватых следов и продолжая интенсивно, до приятной боли выкручивать и перекатывать пылающие соски — после чего поднялись к основанию горла, уверенно обхватив шею и заставляя сильнее запрокинуть голову.             Фаланги на шее слегка сжались, и я выгнулась в спине, ещё плотнее прижимаясь ягодицами к его бёдрам. Не выпуская меня из захвата, он резко развернул меня к себе лицом. Сильные ладони скользнули под бедра, и одним мощным, уверенным движением он подбросил меня вверх, усаживая на прохладную каменную столешницу раковины. Тонкий шелк платья задрался, и от резкого контакта с холодным мрамором по коже пробежала крупная дрожь. Перед моими глазами поплыла вся окружающая нас обстановка — из-за адреналина, кипящего в моей крови.             Пытаясь нащупать точку опоры, я вслепую повела рукой по раковине и наотмашь задела тяжёлый стеклянный дозатор. Раздался оглушительный, резкий звон — стекло вдребезги разлетелось, и по кафелю брызнуло густое мыло вперемешку с острыми осколками.             От неожиданности я вздрогнула и непроизвольно попыталась отстраниться от Густафа, глядя на этот внезапный хаос, распростёршийся внизу. Но он не дал мне отвернуться от него ни на сантиметр. Его пальцы стальными тисками сжались на моей челюсти, силой заставляя меня поднять голову.             — Не смей смотреть туда, Рэйчел, — приказным, низким тоном проговорил он, вынуждая меня поднять глаза. — К чёрту всё.              Я послушно замерла и развела колени в стороны, позволяя ему сделать шаг вперёд и встать вплотную между моих бёдер. Из-за высоты раковины наши лица оказались почти на одном уровне, но это ничуть не уменьшило его превосходства. Напротив, Густаф навис надо мной ещё тяжелее, упершись ладонями в камень раковины по обе стороны от моих бёдер.             Густаф не сводил с меня прожигающего взгляда. Его пальцы переместились к собственной рубашке, и он уверенным, точным движением сорвал первую пуговицу. Тихий, сухой стук пластика о мраморную столешницу раковины прозвучал в тишине уборной оглушительно громко. Следом, одна за другой, под поджарыми пальцами Густафа начали поддаваться и остальные пуговицы. Белая ткань медленно расходилась в стороны, обнажая точёные контуры его ключиц, крепкую, рельефную грудь, на которой висела серебряная цепь, и просматривающиеся линии пресса.             Он делал это без лишней спешки, с абсолютной уверенностью мужчины, который знает, какой эффект производит на девушку. Напряжение между нами стало настолько плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками. От одного вида его обнажающегося тела, которое я ранее видела только на экране телефона и в своих самых смелых мыслях, у меня перехватило дыхание. Ритмичный стук басов из глубины клуба за стеной теперь полностью совпадал с сумасшедшим пульсом, который колотился у меня в висках.             Густаф полностью расстегнул рубашку, но не стал снимать её с плеч, оставляя белую ткань свободно свисать вдоль его красивого тела. Я больше не могла безучастно смотреть. Поддавшись порыву, я подалась вперёд и положила ладони на его обнажённую грудь. Кожа Густафа была обжигающе горячей, а пальцы отчётливо улавливали, как под ними перекатываются жёсткие, напряжённые мускулы.             Густаф рванулся навстречу, и его губы снова накрыли мои. Но этот поцелуй уже не был похож на предыдущие — в нём не осталось места для расспросов или его актёрской игры. Это было чистое, откровенное нетерпение.             Его ладонь переместилась на моё колено, уверенно поднимаясь выше по бедру. Пальцы медленно двинулись вверх по моей коже. Это неторопливое, уверенное движение заставило меня сжать пальцы на мраморной столешнице с новой силой. Задирая низ моего платья, он подтянул ткань к самой талии и силой зафиксировал бедро, притягивая меня к самому краю. Требовательные руки с силой развели мои ноги ещё шире, и Скарсгард вынудил меня полностью обвить его талию.             Стоило его пальцам коснуться моей нежной, чувствительной кожи у промежности, которая уже заново таяла обильной, горячей влагой, как я издала сдавленный, тихий стон. В его движениях больше не осталось прежней размеренности. На смену осторожности пришло чистое, первобытное нетерпение мужчины: одним резким, безжалостным движением Густаф разорвал мои тонкие кружевные стринги.             Его крупные мужские кисти замерли в коротком усилии — кожа на плотно сжатых кулаках побелела, отчетливо очерчивая рельефные, скульптурные костяшки. Они выглядели завораживающе в приглушённом свете — безупречные, чёткие контуры, в которых сочетались абсолютная сила и непреклонная страсть. От треска рвущейся ткани дыхание перехватило, застряв в груди сладким, тягучим восторгом.             — Едва я тебя увидел... Ты мне сразу понравилась... — обжигая губы лихорадочным шёпотом, проговорил Густаф.             Он наклонился вниз, и его горячие губы коснулись беззащитной кожи на внутренней поверхности моих бёдер. Густаф медленно, с расстановкой облизывал и целовал меня, заставляя меня надрывно извиваться от острых, простреливающих тело вспышек удовольствия.             Шероховатые пальцы уверенно вытянули из-под моих ягодиц разорванные, влажные клочья кружева и небрежно бросили их вниз, на холодный плиточный пол, где они упали рядом с осколками разбитого стекла.             — Я так сильно захотел тебя, и вот — ты в моих руках… И ты ведь сама этого желала… Но посмотри на себя… Ты дрожишь от любого моего прикосновения.             — Пожалуйста… — бессмысленно и беспомощно выдохнула я, чувствуя, как между бёдер невыносимо горит и пульсирует вновь забившееся желание. — Пожалуйста, Густаф...             — Пожалуйста — что, Рэйчел? — переспросил он, улыбаясь. — Чего ты от меня хочешь?             Я замерла, не в силах ответить и пошевелиться, пока он полностью, безраздельно забирал контроль над моим телом. Сорвавшийся с моих губ трепетный вздох потонул в его новом, безудержном поцелуе. Он начинал медленно ласкать меня рукой.             Кончиками пальцев Густаф сперва коснулся лобка, а затем, плавно соскользнув ниже, нежным, но точным движением остановился на выступающем, предельно чувствительном бугорке клитора. Я тихо вздохнула, уткнувшись лицом в его крутое плечо. Соски на обнаженной груди жгуче, до боли натянулись.             — Густаф…             — Смотри мне в глаза и не скрывайся за моим плечом…             Его большой палец, лежащий на клиторе, сделал более настойчивое движение, заставляя меня со стоном распахнуть глаза. Я тут же посмотрела на Густафа, но стоило мне невольно опустить взгляд вниз, чтобы посмотреть, как он прикасается к самой восприимчивой точке моего существа, как он жёстко приподнял мой подбородок и тихо процедил:             — Я сказал смотреть мне в глаза, Рэйчел.             Я подчинилась, безнадёжно утопая в его пронзительном взоре. В этой, казалось, изолированной от всего мира приватной уборной, под блёклым, тусклым светом ламп, наши взгляды скрестились, как два оголённых провода. Синева его глаз почти полностью потонула в расширившихся, черных как ночь зрачках.             Густаф не просто смотрел на меня — он буквально сканировал каждую черточку моего лица, бритвенно-острым вниманием отслеживая малейшие изменения в моём состоянии. Его взгляд ловил судорожное вздрагивание моих ресниц, ложился на припухшие, искусанные губы и фиксировал то, как я рвано, часто хватаю ртом воздух. Он читал моё удовольствие как открытую книгу.             Каждое новое, размеренное, круговое движение его влажного пальца там, внизу, заставляло меня ломано вздрагивать, но под его завораживающим давлением я не смела даже зажмуриться. Взрывы неистового вожделения безостановочно стреляли в голову каждый раз, когда Густаф напористо, но деликатно надавливал именно туда, куда нужно — он брал меня так, словно знал моё тело наизусть. Скользкие шорохи его пальцев в тишине уборной звучали неимоверно возбуждающе и порочно.             Его ладонь увлечённо опустилась ещё ниже, и он без предупреждения погрузился в меня, введя сразу два пальца — средний и безымянный. Удовольствие пронзительно остро опалило меня до самых кончиков пальцев ног. Мои тугие складки жадно обхватили его широкие фаланги, и я машинально сжалась, попытавшись притянуть ноги к себе.             ‎Я застонала — тихо, надрывно и хрипло, вжимаясь лопатками в холодное зеркало. Стекло за спиной обжигало прохладой, но куда сильнее меня плавил взгляд Густафа: он смотрел не на меня — его глаза были прикованы к нашему отражению. Он чуть подался вперед, отчего я еще плотнее прижалась к скользкой поверхности, и шумно выдохнул мне в самую шею:             — Потрясающий вид открывается передо мной…             Густаф силой развёл мои ноги ещё шире. В его глазах вспыхнул опасный огонёк, когда он опустил взгляд вниз. ‎Не прекращая ласк, он неспешно пустил густую, тягучую струйку слюны, опустившуюся прямо на распалённый, распухший клитор.             Сердце ушло в пятки, грудь сдавило жгучим спазмом наслаждения. Я не удержалась — и громко, отчаянно провыла, ощущая, как она пленительно окутывает меня и стремительно струится вниз, к анусу. Густаф вскинул голову и посмотрел мне в глаза. Я лихорадочно заёрзала на скользком фаянсе раковины, не в силах совладать с собственным телом. Бёдра непроизвольно, хаотично дёргались, срываясь в конвульсивный ритм.             Он самодовольно смаковал мою реакцию. Густаф приблизился и процедил мне прямо в губы, обжигая дыханием:             ‎— Видишь, как тебя выворачивает всего лишь от моих пальцев?.. Посмотри, какая ты мокрая, Рэйчел… Ты вся течёшь. Вся исходишь на стоны, — он резко перебил мою попытку ответить, властно сминая мои губы в коротком, требовательном поцелуе. — Но мне мало твоих вздохов и стонов… Я хочу услышать, как ты зарычишь, когда я вновь войду в тебя… Здесь ты можешь быть громче и не сдерживать себя... Но кончишь ты только тогда, когда я разрешу. И ни секундой раньше.             — Пожалуйста… — проскулила я, едва узнавая собственный умоляющий, будто сорванный голос. — Пожалуйста, Густаф… Ещё раз, пожалуйста... Плюнь ещё раз…             Он тихо, коротко рассмеялся, но затем его немигающий взгляд, скользнувший по моему лицу, стал ещё темнее и жёстче.             — Совсем голову потеряла, да?.. — прошептал он на ухо, упиваясь моей покорностью. — Хочешь ещё? Хочешь снова почувствовать, как она затекает прямо в твою тесную щёлку?             Я заскулила — от одних лишь его слов — и судорожно закивала, ловя губами его горячее дыхание. Я сипло прошептала:             — Да, Густаф, да... Пожалуйста...             Он не заставил меня долго ждать. Густаф наклонился вновь, нависая над моими широко разведёнными бедрами, и резко и обильно сплюнул, облизнув губы. Новая порция густой влаги осела на меня тихим шлепком. Она мгновенно смешалась с моей собственной смазкой, обволакивая каждый миллиметр кожи и даря невыносимо острое наслаждение. Из моей груди вырвался еще более громкий и дикий стон — я резко выгнулась, когда его пальцы, теперь уже абсолютно мокрые, с новым, безумным рвением начали втирать эту влагу в млеющий, изнывающий клитор.             — Густаф... Никогда в жизни мне не было так хорошо... Будто до тебя меня вообще никто и никогда не касался... — призналась я сквозь подступающие к горлу слезы чистого, оглушительного наслаждения.             — А ведь я только начал, Рэйчел... — произнес Густаф на выдохе, и в его тоне проскользнуло глубокое чувство обладания.             Звуки в комнате стали невыносимо громкими: шлепки мокрой кожи, мое хриплое дыхание, прерывающееся на стоны, и его тяжелое сопение. Он то слегка ослаблял напор, заставляя меня в панике тянуться навстречу за новым стимулом, то вновь нажимал сильнее.             Но почти на самом пике, когда моё дыхание уже превратилось в прерывистый, частый хрип, а тело судорожно выгнулось навстречу его руке, Скарсгард резко и безжалостно остановил ласку. Он вынул слипшиеся от влаги пальцы, оставив меня на грани невыносимого срыва. Внутри всё болезненно сжалось от внезапной, мучительной пустоты.             Я растерянно всхлипнула, пытаясь поймать уходящее блаженство, и импульсивно подалась к нему вперёд, ища защиты и продолжения. Но его тяжёлая ладонь тут же жёстко упёрлась мне в грудь, между обнажённых ключиц, властно фиксируя на месте. Прохладный металл амулета больно впился в кожу под его тяжёлым нажимом, словно напоминая, что моя былая защита теперь полностью бессильна перед его волей.             — Даже не думай, — обжег ухо его низкий, издевательски спокойный голос. — Я же сказал: без моего разрешения ты ничего не получишь.             Я прерывисто хватала ртом воздух, глядя на него затуманенным, умоляющим взглядом.             — Ну же, — чуть прищурился Густаф, — скажи мне, чего ты хочешь. Попроси меня нормально.             Я судорожно сглотнула, чувствуя, как по телу прокатывается невыносимая волна отчаяния. Гордость, которая ещё несколько часов назад казалась нерушимой, уже сгорела дотла в этом диком вожделении. Я бессильно закинула голову назад, и из горла вырвался надрывный, почти детский всхлип, эхом разлетевшийся по кафельным стенам уборной.             — Пожалуйста… — прерывисто выдохнула я, до белизны костяшек впиваясь пальцами в холодный камень раковины, чтобы сдержать крупную дрожь. — Вернись… Будь со мной. Ты так мне нужен…             — Что именно тебе нужно? Скажи это вслух, — безжалостно, с вкрадчивой хрипотой надавил он, почти касаясь своими губами моих. По его собственной потяжелевшей челюсти и вздувшимся венам на лбу и шее было видно, чего ему стоит эта пауза. — Каких именно ласк ты просишь, Рэйчел? Говори.             — Хочу твои пальцы… внутри. Хочу, чтобы ты заставил меня кончить, — я открыла потемневшие, полные слёз глаза, глядя прямо на него. Солёные капли скатывались по щекам, влажными дорожками размывая мой еще недавно безупречный макияж. — Я буду послушной… Я буду какой угодно. Делай всё, что хочешь… Только не останавливайся…             Скарсгард не шевельнулся. Он лишь опустил на меня тяжелый, медленный взгляд.             — Слабо, Рэйчел, — хрипло, сокрушительно отрезал он. Широкая ладонь переместилась на шею, пальцы сжались чуть сильнее, заставляя затаить дыхание. — Ты плохо стараешься. Попроси меня так, чтобы я поверил тебе. Выверни из себя всё, что тебе так долго не давало покоя... Я ведь стою сейчас прямо перед тобой...             Я выдохнула, на грани безумия качая головой. Невыносимое напряжение внутри достигло своего абсолютного предела. Я заплакала ещё жалобнее.             — Пожалуйста, Густаф… Я умоляю тебя… Ты так мне нужен... — сорвался с моих губ надрывный шёпот. Тело мелко задрожало от невозможности унять звенящий зуд внизу живота. — Посмотри, я же абсолютно беспомощна перед тобой… Всецело зависима от тебя… Мне не нужен никто, кроме тебя. Не мучай меня… Пожалуйста, не мучай меня... Прошу, вернись, сделай со мной всё, что ты захочешь, но вернись… Умоляю. Заставь меня подчиняться любому твоему слову и накажи меня, если я ошибусь… Но вернись ко мне. Ты так мне нужен… Ты безумно мне нужен. Я хочу тебя, Густаф… Я люблю тебя… Я же люблю тебя! Я так хотела этого… Иди ко мне… Вернись ко мне!             Я протянула к нему свои дрожащие, слабеющие руки, и его глаза полыхнули чистой, тёмной страстью. По челюсти перекатились желваки, а тяжелое дыхание со свистом вырвалось сквозь стиснутые зубы. Сказанное мной выжгло остатки его собственного самоконтроля. Он больше не терял ни секунды — скользкие от смазки пальцы резко, глубоко и жёстко вернулись внутрь, мгновенно задавая быстрый, сокрушительный темп.             От этого внезапного, мощного импульса перегруженное ожиданием тело мгновенно среагировало и полностью сдалось. Оргазм хлынул по венам всепоглощающей лавиной, насквозь парализуя разум и мышцы. Я громко, навзрыд застонала, отдаваясь этой сладкой, удушающей агонии каждой клеточкой существа.             Мышцы сжались в затяжном, изнуряющем спазме, раскаленными тисками обхватывая его фаланги при каждом резком толчке. Из груди вырвался надрывный, беспомощный хрип, эхом отлетевший от мраморных стен. Я импульсивно, рвано содрогалась в его руках, теряя связь с реальностью, пока Густаф крепко держал меня за поясницу и смотрел мне прямо в глаза.             Внутренний взрыв, достигший апогея, сменился тяжёлыми, пульсирующими волнами, оставляющими в теле обессиливающую истому. Изнуряющий пожар внизу живота постепенно затухал, превращаясь в густое, тягучее тепло, пока судорожный ритм моих внутренних мышц вокруг его влажных пальцев неторопливо замедлялся, уступая место блаженному покою. Разум, только что разорванный на части моим собственным откровенным криком, медленно собирался воедино в этой оглушительной тишине уборной. Густаф плотно прижал моё продолжающее мелко биться тело к своей широкой, распахнутой груди. Наклонившись к самому уху, он тихо прошептал:             — Да, милая... Вот так…             — Густаф… — беспомощно позвала его я, пытаясь смахнуть капли слёз, застилавшие глаза. — Я...             — Помолчи, Рэйчел.             Его ладони переместились с бёдер выше, поддерживающе обхватывая меня за талию. Резкая тишина, пришедшая на смену моим стонам, неприятно зазвенела в ушах. Плотный гул музыки за стеной притих, превратившись в едва различимое, далёкое эхо. Я обвила шею Густафа руками и замерла, доверчиво уткнувшись носом в его надежное плечо, пахнущее чистым хлопком и табачным дымом.             Тишину комнаты внезапно прервал короткий, сухой щелчок реле. Под самым потолком, тяжело вздохнув, закрутился белый пластиковый диск вытяжки, нарушая покой пространства спасительным, ровным белым шумом. Прохладный поток воздуха лениво скользнул по моим обнаженным, горящим ключицам, приятно остужая влажную кожу бедер и заставляя капли пота на груди медленно остывать.             Пару минут я просто дышала. Ровно, глубоко вдыхая и выдыхая, переводила дух, поддерживаемая за поясницу его сильными ладонями. Густаф неотступно находился рядом в момент этого так необходимого мне перерыва. Он молчал. Молчала и я. Он бережно, едва ощутимо поглаживал мои растрепанные каштановые локоны, давая спокойно насладиться сладким, тягучим моментом абсолютной неги в его руках.             Я чуть отстранилась, и мы одновременно посмотрели друг другу в глаза. Я непроизвольно застыла. «Ты любишь его, Рэйчел, ты безоглядно его любишь» — констатировал внутренний голос чистую правду, пока глаза Густафа влажно блестели. В них колыхалось странное, щемящее волнение, которое он, я чувствовала, пытался сокрыть. Он приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, но вместо этого продолжил молчать, лишь сильнее, до лёгкой боли сжав пальцы на моей талии.             Его лицо казалось мне безумно родным. Весь он, целиком — с этими резкими гранями профиля, тяжелой челюстью и огромными чёрными зрачками, — сделался вмиг каким-то своим, до боли близким. Густаф с лёгкой, несвойственной ему обеспокоенностью во взгляде рассматривал моё лицо, осторожно заправляя мои непослушные пряди за уши. Его огромная ладонь, всё еще липкая от моей смазки, бережно очертила контур моей скулы. Я потянулась к нему и поцеловала его в приоткрытые губы.             Я медленно, робко коснулась его мягкой нижней губы и нежно провела кончиком языка по его зубам. Густаф сдавленно выдохнул прямо мне в рот, принимая мою ласку, и его грудная клетка ответно натянулась, вжимаясь в мою обнажённую грудь. Пальцы на пояснице сжались с новой, требовательной силой, давая чётко понять: он позволил мне отдышаться, но его собственное возбуждение, нетерпимо упирающееся в мою промежность, больше не согласно ждать.             — Густаф… Ты сказал, что воплотишь в жизнь каждую мою фантазию… — задыхаясь, прошептала я, пока он беспорядочно покрывал поцелуями мою шею, ключицы и пылающие щёки. — Но есть одна… Которую осуществить смогу лишь я. Пожалуй, её я прокручивала в голове чаще всего... Мне нравилось мечтать об этом, держа в руке любимый вибратор...             Густаф тихо, сыто усмехнулся, потупив взгляд и тяжело выдохнув. А у меня в голове стучала лишь одна мысль — подчиниться ему полностью, до самого конца, разрушив последнюю дистанцию. Поддавшись этому порыву, я попыталась мягко соскользнуть с раковины, но Густаф не позволил мне этого сделать. Его пальцы жёстко перехватили мой локоть, останавливая на полпути и удерживая на весу. Я вскинула голову, встречая его пристальный, немигающий взгляд.             Не выпуская меня из зоны своего внимания, Скарсгард обернулся к массивному деревянному комоду, стоящему в углу, и уверенным движением выдвинул верхний ящик. Оттуда он достал несколько небольших, аккуратно сложенных полотенец тёмно-бежевого цвета. Одним плавным, почти ритуальным жестом он расправил их и бросил на светлую плитку пола прямо у своих ног, создавая плотный, мягкий островок. В его неторопливости и в том, как хладнокровно он позаботился о моём комфорте посреди одолевающей нас страсти, было гораздо больше власти, чем в любом грубом приказе.             Он перехватил мою ладонь, помогая аккуратно спуститься. Скомканный на талии шелк платья зашуршал, обнажая бедра, и только теперь, когда всё было подготовлено исключительно по его правилам, тяжёлые ладони легли на мои плечи, с нажимом на них надавив.             — Вот теперь — садись, — тихо выдохнул Густаф, пока я уже медленно опускалась перед ним на колени.             В тот момент, когда я села на тёплую ткань, мир вокруг сузился до одной лишь этой точки на полу. Мягкий, плотный ворс полотенец принял мой вес, уберегая от холода кафеля. Лицо оказалось ровно напротив его застегнутых джинсов, откуда сквозь натянутую ткань ширинки исходил почти осязаемый, сводящий с ума жар его раскалённой эрекции.             Взгляд снизу вверх полностью изменил перспективу. Густаф, возносящийся надо мной, казался огромным, невероятно сильным и недосягаемым. Он молча и выжидающе смотрел на меня, и его тяжёлое дыхание почти эхом отдавалось в тишине уборной. В его светлых глазах горело что-то первобытное, тёмное, но удивительно сосредоточенное. Он медленно протянул руку. Большая, тёплая ладонь легла мне на макушку, и широкие пальцы уверенно, глубоко запустились в мои каштановые волосы. Он слегка сжал их у самых корней, удерживая голову без капли боли, — это был чистый, неоспоримый жест обладания. От удовольствия я слабо зажмурилась, ухватившись ладонями за его мощные колени.             Я поднесла руки к его паху. Секунда — и я быстро управилась с кожаным ремнём и массивной металлической пряжкой. Зубцы ширинки разошлись с сухим, металлическим треском. Я ухватилась за пояс его джинсов и быстрым рывком опустила их до колен, обнажая сильные, покрытые золотистыми волосками бедра.             Добравшись до чёрных, плотно облегающих тело боксеров, я на секунду замерла, впитывая лицом исходящий от Густафа жар. Прильнув губами к натянутой ткани, я несколько раз жадно, исступленно поцеловала член сквозь трикотаж, заставив Густафа тяжело вздохнуть. А затем немедля потянула край белья вниз.             Прямо перед моим лицом вверх вздёрнулся его член — безупречно крепкий и твердый, как литой камень. Крупный, с ярко-розовой, влажно поблескивающей головкой и множеством тонких голубо-фиолетовых венок, он пах пьянящим ароматом разгоряченного мужского тела, смешанным с остаточным кисло-сладким привкусом моей смазки. Прильнув к нему губами, я на миг зажмурилась от острого, дурманящего восторга, который мгновенно накрыл меня с головой, начисто выжигая из рассудка любые посторонние мысли.             Я покорно открыла рот, и Густаф, помогая себе рукой, вложил член на мой язык. На кончике головки выступила крошечная, прозрачная капля предкума, и я мягко, жадно засосала гладкую кожу, а затем неторопливо облизнула ствол от самого основания до уздечки.             От моего влажного, горячего прикосновения по сильным бёдрам Густафа пробежала короткая судорога, а мышцы его поджарого пресса натянулись прямо перед моими глазами. Он тихо втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы жёстче, собственнически перехватили мои пряди, наматывая их на кулак у самых корней и бережно, но непреклонно фиксируя мою голову.             Он наклонился чуть ниже, обдавая мою макушку, обнаженные плечи и грудь лихорадочным ментоловым дыханием. Его низкий, вибрирующий голос прозвучал в тишине уборной как непреклонный приговор:             — Покажи мне, как ты грезила об этом... И смотри мне в глаза.             Я вновь коснулась его губами — бережно, едва ощутимо, дразня сознание Густафа своей намеренной медлительностью. Но уже в следующее мгновение моя робкая нежность сменилась влажной, стремительной лаской. Заключив член в тесный, вакуумный плен своих губ, я сделала несколько резких, уверенных движений, жадно полируя языком рельефные венки. В тишине уборной раздался его первый, тихий стон. Этот вибрирующий звук отозвался внутри меня волной чистого, порочного торжества и прозвучал как приказ двигаться дальше.             Теряя разум от прирастающего наслаждения, я сорвалась на быстрый, лихорадочный темп, жадно засасывая член в безумной попытке утолить свой мучительный, многомесячный голод — голод по Густафу.             — Не спеши, Рэйчел. Соси медленнее, — с тяжелой хрипотой оборвал Густаф.             Его ладонь тяжёлой хваткой легла на затылок, вновь нетерпимо наматывая локоны на кулак и резко сбивая мой собственный, рваный ритм. Властным движением он осадил меня, вынуждая послушно замереть у своих ног. Но уже через секунду Скарсгард сам направил мою голову, заставляя принять его гораздо глубже. Он грубо и глубоко вдавил меня лицом в свой пах, забирая управление процессом в свои сильные руки.             Когда его пальцы до лёгкой боли сжались у самых корней волос, меня накрыло мощнейшей, оглушительной лавиной возбуждения. Сладкая покорность не ослабила меня, а лишь сильнее завела. Не желая останавливаться, я послушно двинулась навстречу его руке, заглатывая член до самого предела, чувствуя, как головка упирается в горло, а из глаз от острого спазма катятся крупные слёзы.             Густаф заставил меня застыть в этой глубокой, удушающе порочной позиции на несколько секунд, упиваясь своей пульсацией у меня во рту, а затем наклонился и вкрадчивым, опасным шепотом произнёс:             — Вот так, — прошептал он низким голосом. — Замри и дыши носом. А теперь продолжай заглатывать сама… Так, чтобы я чувствовал, как прохожу через твою глотку, — его приказ прозвучал тихо, почти обыденно, что делало его ещё более жутким и возбуждающим.             Свободная рука Густафа властно легла мне на горло, слегка надавливая и очерчивая пальцами линию челюсти. Густаф лишал меня воздуха, но задыхалась я не от этого, — меня накрывал опаляющий шок от происходящего. Я подчинялась ему с исступлением. То, как легко он растоптал мою гордость, заставляя служить своему удовольствию, возбуждало меня до дрожи в коленях. Пока пальцы судорожно цеплялись за его бёдра, я буквально блаженствовала и смаковала каждую секунду падения у его ног.             Мой взгляд, прикованный к его лицу, вероятно, без единого слова кричал о моей любви и готовности подчиняться вечно. Густаф перехватил этот беззащитный, обожающий взор, и его пальцы на моем затылке сжались с новой, властной силой.             Он аккуратно, но непреклонно потянул меня за волосы вверх, вынуждая оторваться и посмотреть ему прямо в глаза, — а я даже не пыталась спрятать тот безумный экстаз, который лавиной затапливал мою душу. С моих влажных, приоткрытых губ сорвался тяжелый, прерывистый вздох, а на нижней губе блеснула капля прозрачной смазки.             Густаф замер, пристально всматриваясь в моё лицо. Его тёмный, проницательный взгляд на секунду сузился, сканируя моё пылающее лицо, и я поняла: он всё прочитал. Он увидел эту смиренную, рабскую преданность. На его губах промелькнула едва заметная улыбка.             — Твои глаза тебя выдают, Рэйчел... И твоя покорность дико меня возбуждает, — властно диктовал он, пока его пальцы весомо фиксировали мою челюсть, заставляя удерживать этот сумасшедший зрительный контакт. — Сама ведь всё понимаешь, да?             Я не ответила — вместо этого молча согласилась, разомкнув губы и открыв рот. Он направил мою голову вниз, обратно утапливая член в тёплой влаге моих губ.                    Уборная наполнилась влажными, сочными звуками. Безоговорочно угождая Густафу, я стала размереннее и медленнее. Я старалась продлевать наше общее на двоих удовольствие так, будто растягивала, неторопливо рассасывая, лакомое, ледяное мороженое в душный, жаркий полдень.             Звучно пошлёпав членом по губам и щекам и живо, глубоко вобрав его обратно, я ощутила, как Густаф вздрогнул, а мышцы его живота и тонкие жилки интенсивно и натужно проступили сквозь кожу от напряжения. Он прерывисто выдохнул, пуще прежнего сжав мои собранные в кулак волосы на макушке и резко потянул меня вперёд и вниз, заставляя выгнуть спину струной.             Густаф глубоко и резко вошёл в моё принимающее горло, выбив из груди тихий, спазматический всхлип. Искры экстаза блеснули в его глазах. Он сразу задал темп — ровный, размеренный, настойчивый. Поймав этот отлаженный ритм, я уверенно, гладко и без труда заглатывала член на всю длину. Каждый раз, тесно упираясь носом в его лобок, я непроизвольно задерживала дыхание: в крови бушевала гремучая смесь преклонения и собственной ненасытности.             Обрушившийся взрыв чистой, концентрированной похоти заставил меня забыть о его приказах. Я перехватила инициативу, двигаясь быстро и исступленно, туго обхватывая член губами и сбивая его с такта. От моей дерзости Густаф громко, но коротко простонал.                    Когда я на секунду отпрянула, чтобы сделать глоток воздуха, между моими губами и блестящей головкой натянулась густая нить слюны. Я тут же втянула ее, вновь жадно обхватив член ртом и томно закатив глаза от удовольствия. Ладонь Густафа тяжело лежала на моём горле. Он придушивал меня, но безупречно контролировал свою силу, не переходя через непозволительную грань боли.             Моя покорность безвозвратно сменилась неистовым азартом. Я задвигалась ещё яростнее, отдавая всю себя этому безумному ритму. Воздуха катастрофически не хватало, и лёгкие начало жечь. Понимая, что еще секунда — и я закашляюсь, нарушив всю магию момента, я обеими руками хлопнула его по крепким бёдрам. Он тут же ослабил хватку и подался назад, позволяя мне отстраниться — я жадно, с хрипом глотнула прохладный воздух.             Густаф смотрел на меня сверху вниз — свирепым взглядом взбудораженного мужчины. Не давая мне остыть, он медленно провёл большим пальцем по моим мокрым губам, а затем уверенно скользнул им глубоко мне в рот. Я с тихим стоном обхватила его палец, упираясь языком в подушечку, и принялась медленно, тягостно сосать его, не отрывая взгляда от его горящих глаз, пока дыхание постепенно возвращалось в норму.             Его зрачки расширились еще сильнее, когда я влажно чмокнула его палец на выдохе и наконец отпустила. В тесном, полумрачном пространстве уборной ночного клуба, сквозь гул басов за дверью, наше дыхание теперь казалось оглушительным. Он разжал пальцы, выпуская мои локоны, и тут же подхватил меня за предплечья, одним мощным, рывковым движением поднимая с полотенец. Ноги, превратившиеся в вату, едва коснулись пола — Густаф практически перенёс мой вес, разворачивая лицом к зеркалу и вжимая животом в прохладный край мраморной раковины.             Он встал сзади, накрывая меня своей тенью. Его ладонь легла на мою поясницу, грубо прогибая в позвоночнике и заставляя ещё шире развести бёдра. Руки Густафа уже уверенно сбивали в складки моё платье, обнажая бедра. Шёлк, собранный на талии, зашуршал, когда он заставил меня опереться обеими ладонями о влажный камень столешницы.             — Смотри на меня, — хрипло приказал он на ухо, и его ладонь снова привычно, собственнически легла мне на горло, слегка приподнимая подбородок — чтобы я не могла отвести глаз от нашего отражения.             Густаф подтянул меня повыше за бёдра, устраивая в идеальном положении, и уверенным толчком вошёл в меня на всю длину. В то же мгновение наши глаза встретились в стекле — я увидела его сурово сведённые к переносице брови и свой собственный, замерший от сладкого шока взгляд, в котором больше не осталось ни капли сопротивления. Из моего горла вырвался громкий, не сдержанный ничем крик, который тут же разбился о холодное зеркало перед нами.             Густаф издал сдержанный, сдавленный стон в мой затылок, и его грудная клетка напружинилась, вплотную вжимаясь в мои лопатки. Он мгновенно набрал яростные, хлёсткие обороты. Его бёдра двигались безжалостно, с тяжёлым, ритмичным напором. Каждое новое движение буквально вбивало меня в раковину, заставляя пальцы судорожно скользить по камню. Изо моего рта безостановочно вырывались рваные, надрывные выкрики, переходящие в хриплый плач от переизбытка удовольствия и смешивающиеся с хлёсткими ударами наших тел.             В отражении я видела, как размашисто двигались его широкие плечи, как напрягались вены на руках, удерживающих мои бёдра. Наше отражение выглядело порочно и гипнотизирующе: мои растрепанные волосы, блестящие от влаги губы и его озабоченный, сконцентрированный на мне взгляд, ловящий каждый миг моего удовольствия.             Густаф перехватил меня за талию, притираясь ещё ближе. Его свободная рука скользнула вверх по моему животу, сминая грудь и страстно мучая сосок. Этот одновременный напор сверху и снизу заставил меня истерично усмехнуться — это ощущение одурманило меня сверх всякой меры. Густаф, услышав мой рваный смешок, лишь скупо смерил меня исступленным взглядом, невозмутимо стиснув челюсти.             Я начала умоляюще тереться ягодицами о его бёдра, требуя ещё большей глубины и теряя всякое представление о времени и месте. Густаф уловил это движение. Он резко сбавил темп, превращая сокрушительные толчки в невыносимо медленные, тягучие фрикции.             Каждое его движение ощущалось теперь до безумия явственно — словно он замкнул на себе все мои нервные окончания, превращая моё тело в послушное продолжение своего собственного. Его губы коснулись моей мокрой от пота шеи, оставляя влажные, обжигающие поцелуи, плавно переходящие в легкие укусы у самого основания плеча. Я шумно выдохнула, цепляясь пальцами за гладкие края раковины, чтобы просто удержаться на ногах — колени подкашивались, превращаясь в мягкий воск.             В зеркале я видела, как потемнел его взгляд. Густаф заставил меня выпрямиться, плотно прижав мою спину к своей груди, и завел мои руки назад, переплетая свои пальцы с моими. В этой позе, лишенная возможности опереться на мрамор, я оказалась поглощена его властью. Он задвигался снова — теперь под углом, который заставлял меня до боли закусывать губу, чтобы не закричать на весь клуб. Это был безупречный ритм: плотный, глубокий и сводящий с ума своей непрерывностью.             Заметив, как я зажмурилась, пытаясь справиться с неукротимой усладой, Густаф сильнее сжал наши переплетенные пальцы, заставляя меня открыть глаза и посмотреть в зеркало.             — Не закрывай глаза, — в движении прошептал он, и его низкий голос завибрировал у меня в ушах. — Смотри, что я с тобой делаю...             Его бёдра мерно и тяжело ударялись о мои ягодицы, поддерживая этот изнуряюще сладкий, глубокий ритм. Он наклонил голову, коснувшись губами мочки моего уха, и добавил ещё тише:             — Чувствуешь, как глубоко я внутри?.. Я тоже чувствую, но мне всё равно мало... Тебя ебать и ебать, Рэйчел... Я только начал тебя пробовать, но мне уже мало... — упавшим голос вкрадчиво прошептал Густаф.             «Он только что меня присвоил. И он меня не отпустит». Мысли ударили обухом по голове. Вся моя тщательно выстроенная стратегия — полгода одиночества, глухая броня вокруг израненного сердца и тотальный контроль над собственной жизнью — в долю секунды превратилась в пепел. На смену привычному страху перед будущим пришло ошеломляющее осознание: Густаф не просто брал моё тело здесь и сейчас — он бескомпромиссно заявлял свои права на моё завтра, лишая меня малейшего шанса вернуться в прежнюю, безопасную раковину.             По позвоночнику побежали ледяные мурашки. Сквозь зеркало я изумлённо взглянула в его глаза, и он согласно прикрыл веки, на долю секунды оскалившись в хищной, понимающей улыбке.             — Да, Рэйчел... Пообещай мне, что это повторится — завтра, через неделю и всегда, когда я этого захочу... Я буду заставлять тебя кричать моё имя до срыва голоса… А ты будешь считать часы до нашей следующей встречи…             Голова пошла кругом так резко, что реальность вокруг смазалась, превратившись в зыбкий туман, и я пошатнулась, чувствуя, как слабеют колени. Каждое его слово отзывалось во мне неоспоримой сдачей. Потрясённая масштабом его напора, я подняла глаза, встречаясь в отражении с его притязающим взглядом.             — Этот мир давно сузился лишь до тебя, помнишь? Я не преувеличивала...             — Тогда скажи мне, — его толчки стали чуть быстрее, возвращая прежний жёсткий напор, — чья ты, Рэйчел? Скажи это вслух...             — Твоя… — выдохнула я, и этот звук, казалось, больше походил на умоляющий всхлип.             Я заставила себя поднять тяжёлые веки и встретилась с его восторженным взглядом в отражении. Говорить было трудно, воздух застревал в груди. Но от меня требовалась финальная покорность.             — Я только твоя, Густаф… Я целиком твоя...             Мои слова подействовали на него как детонатор. Его черты лица застыли, а затем слетела маска контроля — безвозвратно и необратимо. Густаф низко, приземисто пророкотал. Его ладони перекочевали с моих рук на бёдра, впиваясь пальцами в кожу до боли. Он рванул меня на себя с такой силой, что я едва не потеряла равновесие, удерживаясь на носочках. Медленный, неспешный ритм растворился без следа — начался сокрушительный и яростный шторм. Его импульсы стали быстрыми, глубокими до предела, не оставляя мне времени даже на вдох. В зеркале расплывалось наше общее, безумное отражение — сплетение тел, подчинённое одному дикому такту.             Его движения становились всё более резкими, тяжёлыми и короткими, а дыхание превратилось в прерывистый, хриплый стон. Густаф резко, с глухим рыком выдернул себя из меня. Этот внезапный контраст пустоты и обжигающего воздуха заставил меня судорожно вздохнуть, но он не дал мне отстраниться. Его ладонь мёртвой хваткой вцепилась в моё бедро, фиксируя меня в прежней позе. Свободной рукой он начал моментально себя стимулировать.             В следующее мгновение я почувствовала, как на мою обнаженную ягодицу хлынула густая, обжигающе горячая струя его семени — тягучие, вязкие капли градом, потоком, одна за другой, изливались и стекали по моей коже. В зеркале я видела его запрокинутую голову, плотно сжатые челюсти и вздувшиеся вены на шее — он отдавал себя этой вспышке без остатка. Он кончал мощно, толчками, шумно и рвано выдыхая мне в затылок и до белизны костяшек сжимая моё левое бедро — пока по правому тёплая, клейкая сперма уже вяло скатывалась вниз, застывая в прохладном воздухе комнаты.             Густаф обессиленно уткнулся лбом в моё плечо. Его лицо выглядело уставшим и расслабленным, а взгляд был пассивным и отрешённым. Венки на его висках выпукло взвились, а пот на лбу блестел мелкой росой.             Несколько секунд он оставался неподвижен, прижавшись ко мне всем своим крупным, тяжелым телом, словно эта вспышка страсти лишила его всех сил. Его сердце бешено, гулко колотилось о мою спину. Густаф сделал ещё один судорожный, глубокий выдох, медленно отстранился и прислонился затылком к холодной кафельной стене, прикрыв глаза. Было слышно, как его рваное дыхание в полумраке уборной постепенно выравнивается, становясь тише.             Он затянул ремень и плавно развернул меня к себе лицом. Я тяжело дышала, упираясь поясницей в прохладную раковину. В его глазах вместо прежнего нетерпения теперь читалась глубокая, тягучая нежность. Он наклонился и накрыл мои губы поцелуем — совсем не похожим на то, что происходило между нами ещё минуту назад.             Это был долгий, невероятно мягкий и собственнический поцелуй. Он бережно сминал мой рот, слизывая остатки нашей общей страсти, словно запечатывая это мгновение только для нас двоих. Отстранившись, Густаф повернулся к диспенсеру на стене. С глухим шорохом он вытянул несколько плотных бумажных салфеток.             Опустившись передо мной на одно колено, он аккуратно принялся стирать белые капли с моего бедра — неторопливо и бережно. Мягкая бумага приятно щекотала разгоряченную, чувствительную кожу, оставляя после себя ощущение легкой прохлады. В зеркальном отражении я поймала его мимолётный взгляд, прошедшийся по моим волосам и спине. Густаф прерывисто выдохнул, едва заметно облизнув губы. Он поднялся, выбросил салфетки в урну и ласково обхватил меня за щёки.             — Ну как? — негромко, с легкой хрипотой спросил он, заглядывая мне прямо в душу. — Реальность оправдала ожидания?             Я слабо улыбнулась. Его обнажённая грудь вздымалась, чуть ощутимо задевая мои соски. Этот общий, один на двоих ритм дыхания заставлял сердце пьяно кружиться.             — Ты дрожишь, Рэйчел, — тихо сказал он, обхватив меня за плечо. Его голос зазвучал непривычно мягко и деликатно.             — Просто это слишком... — на полуслове замолчала я, не в силах объясняться перед ним, подбирая верные шведские слова. Мой голос снова подвёл меня, превратившись в едва слышный шепот. — Извини. Я сейчас не смогу ясно выразить свои чувства.             Он коротко усмехнулся, но в этом движении губ чувствовалась удивительная нежность. Густаф протянул руку и аккуратно заправил прядь растрепавшихся волос мне за ухо. Его пальцы задержались на моей щеке.             — Для меня это тоже слишком, — вдруг признался Густаф. Он на мгновение умолк, и продолжение прозвучало тихо, слегка хрипло от усталости: — Чёрт знает, как это работает, Рэйчел. Меня сегодня здесь вообще не должно было быть.             Его слова ударили наотмашь, подкосив колени. Чувствуя, как к горлу подступает давящий комок, а к глазам — жгучие слёзы, я порывисто отвернулась к раковине и опустила голову, пряча лицо за завесой длинных волос. Дрожащие пальцы не с первого раза повернули кран. Тишину ванной комнаты нарушил резкий шум бьющей струи.             Я набрала в пригоршни ледяную воду. Оглушительный контраст: холодная влага обожгла ладони, а затем — воспалённую, горящую кожу шеи. Я медленно обтирала её, едва касаясь подушечками пальцев тех мест, где под кожей уже расплывались налитые кровью следы его неистовых поцелуев. Прохлада на мгновение усмирила пульсирующую боль засосов, но внутри всё продолжало подрагивать.             — Рэйчел... Что не так? — сквозь пелену слёз я увидела, как в отражении его брови сошлись у переносицы, а в глазах плеснуло откровенное, острое беспокойство. ‎            Густаф шагнул ближе. Его широкие, тёплые ладони легли на мою талию, очерчивая изгиб бёдер и притягивая меня спиной к своей обнажённой груди. Я судорожно выдохнула, уткнувшись взглядом в поверхность раковины, и безразлично мотнула головой — слабая, фальшивая попытка показать, что всё в порядке. ‎            — Я сделал тебе больно? — его голос стал настойчивее, но в нём сквозила бережная, щемящая нежность. Он скользнул ладонью ниже, ласково накрывая самый низ моего живота, туда, где до сих пор сладко тянуло от его ретивой любви и пережитого наслаждения, и вопросительно посмотрел на меня. — Или засосы болят? Прости меня. Я увлёкся...             От его близости и контраста между его сокрушительной силой и внезапной виной, сердце заныло ещё сильнее.‎             — Нет, Густаф, конечно, нет! — поспешно, почти испуганно выдохнула я.             Я накрыла его большую ладонь своими влажными пальцами, прижимая её крепче к своему животу, словно пытаясь удержать это мгновение, заземлить себя.             ‎— Всё нормально... — прошептала я, но нижняя губа предательски дрогнула, сдерживая новую, подступающую к самым ресницам волну слёз. — Наверное, просто... переизбыток чувств… ‎            Я запнулась. Язык словно стал чужим, непослушным; в голове воцарился хаос, и я мучительно, до звона в ушах вспоминала, как правильно произносятся последние слова, отчего фраза прозвучала изломанно и неестественно.             Густаф замер. В отражении зеркала было видно, как он слегка прищурился, пытаясь поймать мой бегающий взгляд и расшифровать эти странные, вымученные слова.             ‎— Переизбыток чувств? — тихо переспросил он, улавливая мою заминку.             Я судорожно кивнула, смахивая подушечками пальцев горячие капли со щёк. Пытаясь вернуть себе хоть каплю уравновешенности, я поспешно разгладила складки платья, плотно натянула бретельки и дрожащими руками вытянула из клатча маленькую расчёску.             Следующие несколько минут, пока Густаф продолжал молча стоять позади меня, растянулись в гулкую, наэлектризованную паузу. Воздух в уборной казался слишком плотным. Он низко опустил голову, тяжело дыша, погружённый в какие-то свои, глубокие и смутные мысли. А я механически приводила себя в порядок.             — Я не хочу с тобой расставаться, — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их осмыслить. Хлёстко, отчаянно, будто против воли. — Я не хочу прощаться... Я не хочу отпускать тебя.‎             Густаф резко, почти испуганно поднял голову. Его потемневший, острый взгляд через зеркало пригвоздил меня к месту. В этих бесконтрольно вырвавшихся словах обнажилась вся моя слабость, скрывать которую уже не имело никакого смысла.             Несколько секунд он просто смотрел на меня. Тяжело сглотнув, он едва заметно, едва уловимо кивнул. Его ладонь медленно поднялась и нежно, успокаивающе пригладила волосы на моем затылке.             — Кто сказал, что мы должны прощаться? — тихо спросил он.             Я поспешно развернулась к нему и умоляюще взглянула в его лицо.             — Что ты хочешь этим сказать? — едва слышно, одним лишь дыханием спросила я. Мои пальцы сами потянулись к нему, взволнованно вцепившись в плотную ткань воротника его рубашки.             — Я отвезу тебя домой, — так же тихо, уверенно ответил Густаф.             Его большая, тёплая ладонь бережно легла на мою щёку. Большим пальцем он осторожно, почти невесомо стёр хрупкую слезинку, катившуюся к подбородку. От его жеста по венам хлынула тягучая истома, невыносимо головокружительная умиротворённость. Я зажмурилась, безудержно притираясь щекой к его руке.             — Рэйчел, посмотри на меня.             Когда я не шевельнулась, Густаф мягко взял меня за подбородок, заставляя поднять лицо. В его глазах читалась лёгкая растерянность — он словно пытался подобрать правильные слова. Его пальцы, всё ещё хранившие жар недавней близости, поглаживали мою кожу, успокаивая бьющую меня мелкую дрожь.             — Рэйчел... — его лоб мягко опустился на мой, и я почувствовала, как его ресницы щекочут мою бровь. — Я отвезу тебя. Мы сейчас поедем к тебе, хорошо? Слышишь меня?             Я молча кивнула, упираясь ладонями в его обнажённую грудь и чувствуя, как под ними гулко колотится его сердце.             — Ни о чём не переживай, — его хриплый от усталости голос окутывал меня, словно плотное, тяжёлое одеяло. Он прижал меня к себе так крепко, что между нами не осталось воздуха. — Я тебя не оставлю.             Он нехотя отстранился, оставив на моей коже шлейф угасающего тепла. Повернувшись к зеркалу, Густаф перехватил края своей рубашки, на которой светло-бежевыми пятнами расплывались следы от моего тонального крема и пудры. Его сильные пальцы сосредоточенно и быстро заскользили по петлям, застёгивая пуговицу за пуговицей снизу вверх.             Он наклонился над раковиной и включил ледяную воду. С глухим, прерывистым выдохом он несколько раз плеснул водой себе в лицо. Капли влаги заблестели на его ресницах и щетине. Он промокнул лицо салфеткой, обернулся ко мне и спросил:             — Ты готова?             Я утвердительно мотнула головой, и Густаф шагнул в сторону выхода. Раздался негромкий щелчок — его ладонь уверенно легла на светящуюся кнопку замка, отпирая массивную дверь. Он потянул её на себя, освобождая мне дорогу и замирая в проёме.             — Аккуратно, Рэйчел. Дай руку...             Я сделала шаг вперёд, и Густаф переплёл наши пальцы. Пришлось осторожно переступить через скользкую лужу разлитого жидкого мыла и хаотичную кучу острых, сверкающих осколков, средь которых покинуто расползлись мои разорванные стринги — всё, что осталось от нашей безумной, сокрушительной вспышки страсти. Глядя на беспорядок под ногами, я почувствовала странную, саднящую тоску.             Я оторвала взгляд от битого стекла и медленно подняла глаза на Густафа. Он всё ещё стоял в проёме, придерживая тяжёлую дверь. В полумраке коридора его силуэт казался огромным, но в том, с какой теплотой он смотрел на меня, не было прежней напористой возбуждённости. Он заметил, как я рассматривала простершийся на полу разгром, и, вероятно, прочитал всё по моему лицу.             — Эй, — негромко позвал он, заставляя меня вынырнуть из своих мыслей. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Но нам обоим нужно остыть. Особенно тебе. Пойдём... — тихо добавил он, притягивая меня к себе.             Мы вышли за дверь, и она с тихим лязгом за нами заблокировалась. Ведомая им вперёд, я ступила дальше, но вдруг осеклась:             — Густаф, моё пальто... — озадаченно пробормотала я, остановившись на месте.             Его рука, только что уверенно державшая меня, замерла. Густаф остановился мгновенно — будто прирос к бетонному полу. Он повернулся ко мне. Несколько секунд он неподвижно смотрел на меня. В его глазах отразилось искреннее, почти забавное замешательство: он слишком глубоко увяз в нашей близости. Реальность возвращалась к нему медленно, неохотно.             — Пальто?.. — хрипло переспросил он, прищурившись и словно пытаясь осознать само значение этого слова. Его пальцы поглаживали мою талию. Наконец, до него дошло — Густаф мягко улыбнулся. — В гардеробе?             — Да, в гардеробе, — ответила я, чувствуя себя слегка растерянной среди этих чёрных стен. Его ладонь ласково заскользила по моей шее.             — Я могу оставить тебя здесь одну буквально на минуту? — спросил он, заглядывая мне прямо в глаза. — Здесь тихо. Я схожу и заберу его сам.             Я приоткрыла свой расшитый бисером клатч. Пальцы всё ещё едва заметно подрагивали, но я быстро нащупала на самом дне деревянный, лакированный кругляш. В полумраке коридора номерок с рельефными цифрами казался чем-то слишком приземлённым, совершенно незначительной мелочью — деталью из другой, обычной жизни, в которую, так или иначе, нам необходимо было вернуться.             — Держи, — тихо сказала я, протягивая его Густафу.             Его крупная кисть накрыла мои пальцы сверху, на мгновение зажав номерок между нашими руками. Густаф скользнул большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, мягко поглаживая мою кожу.             — Жди меня здесь. Никуда не выходи отсюда.             — Конечно. Хорошо.             Он аккуратно забрал номерок, спрятал его в карман джинсов и, прежде чем развернуться, снова потянулся ко мне. Его губы — мягкие, горячие — коснулись моего виска.             — Я быстро, — прошептал он прямо мне в кожу, обдав её тёплым дыханием, и наконец отступил.             Я осталась стоять у двери уборной, глядя ему вслед. В полумраке технического коридора его высокая, широкоплечая фигура двигалась плавно, но стремительно. Густаф уходил, унося с собой то невероятное, магнетическое тепло, которое только что окутывало нас обоих. Он свернул в узкий проход, ведущий к основному залу, и скрылся из виду.             Тишина коридора сразу же навалилась на меня, разрываемая лишь глухим, едва уловимым басом музыки, пробивающимся сквозь толстые стены. Чтобы отвлечься от уже надоевшей мне дрожи в теле, я вновь открыла клатч и вынула телефон. Экран вспыхнул, на мгновение ослепив меня в окружающей темноте. Среди нескольких уведомлений мелькнуло три новых сообщения от Альмы. Уголки моих губ сами собой растянулись в широкой улыбке — стоило мне открыть наш с ней диалог. Она писала:

«Эй, я видела вас у барной стойки после нашего танца! Подсматривать грешно, но я не могла оторваться 😉 Между вами такие искры летели, что ими можно было согреть весь Стокгольм, точно тебе говорю! 🔥🔥🔥 Ты светилась рядом с ним 😍 Видела, как вы потом куда-то пропали из зала. Поскорее бы приехать к тебе. Целую и скучаю 💋».

«Боже, Рэйч, не могу не написать! Он смотрел на тебя так, будто ты — восьмое чудо света, клянусь. Слушай, вы всё-таки так резко исчезли, что я уверена: вы не дотерпели даже до машины. Готова поспорить на свои любимые туфли, что вы уже страстно нарушаете общественный порядок где-то поблизости! 🤭 Очень надеюсь, что у вас всё прошло отлично!».

«Ха-ха-ха, Рэйч, если ты так сильно ему понравилась, то я наконец-то перестану выслушивать твои бесконечные тирады о том, какой он потрясающий, талантливый и умопомрачительно красивый — я только сейчас это осознала! Боги, я дожила до этого дня и даже не успела постареть! Не могу поверить! 🥳🥳🥳».

            Я прижала телефон к груди, тихо смеясь и чувствуя, как к щекам приливает жар. Я невольно закусила губу, опустив взгляд на экран. «Прошло отлично» — было слишком слабым, слишком блёклым описанием для того безумия, которое только что случилось между нами в уборной. Моё тело до сих пор помнило каждое прикосновение Густафа, а дыхание сбивалось при одной мысли о его сильных руках.             Я быстро набрала Альме ответ:

«У нас всё замечательно. Я где-то на седьмом небе. Меня всю трясёт, никак не могу прийти в себя. У меня до сих пор губы горят от его поцелуев, а на бёдрах, кажется, останутся синяки от его пальцев. Он подарил мне два оргазма подряд, Альма... А я отсосала ему, стоя перед ним прямо на коленях. Поимел меня как сучку, разорвал стринги... Мы сперва вообще начали в техническом коридоре, не знаю, была ли ты тут когда-нибудь — я сама раньше не догадывалась о том, что тут есть такой проход. Спросил меня, хочу ли я, чтобы он взял меня прямо здесь... Уже потом оказались в уборной. Чувствую себя грязной потаскушкой, но самой счастливой и удовлетворённой на свете 🤫 Это было невыносимо хорошо... Жду его сейчас — он пошёл за моим пальто в гардероб. Повезёт меня домой. Рассчитываю на то, что мы переспим у меня. Люблю тебя очень 💖 Не забудь — с тебя пиво и закуски, а то я почти на мели. Я позвоню тебе завтра».

            Я едва успела заблокировать экран и спрятать телефон обратно, как в конце коридора послышались шаги. Звук его уверенной походки я теперь узнала бы из тысячи. В проходе снова показался его высокий силуэт. Моё сердце дрогнуло. Густаф шёл быстро, бережно прижимая к себе моё пальто — словно это была самая ценная вещь в мире. Когда он приблизился, я заметила на его губах мягкую, заговорщическую улыбку. Весь его вид выражал облегчение от того, что он снова вернулся ко мне.             — Чудом прорвался, — с лёгкой усмешкой произнёс он. Его голос в тишине коридора прозвучал бархатисто и интимно. — Там сумасшедшая очередь, но я включил всё своё обаяние.             Густаф зашёл мне за спину. Я почувствовала, как он аккуратно расправил плотную ткань пальто и приподнял его, помогая мне одеться. Это простое действие он превратил в какой-то особенный, почти сакральный ритуал. На мгновение его ладони легли мне на плечи поверх ткани, слегка сжав их, делясь своим теплом и безмолвно говоря: «Я здесь, ты со мной».             Он не спешил отпускать меня. Густаф чуть наклонился вперед, утыкаясь лицом в изгиб моей шеи, прямо туда, где билась пульсирующая жилка. Его горячее дыхание обожгло кожу, заставив меня сладко зажмуриться.             — Ты так очаровала меня, Рэйчел, что я начал забывать значения слов, — прошептал он, и я ощутила, как его губы тронули мою шею в мимолётном поцелуе. — Пойдём? Моя машина совсем рядом.             Я развернулась в его объятиях, оказываясь к Густафу лицом к лицу. Я заглянула в его потемневшие глаза и, не говоря ни слова, чуть потянулась вверх. Густаф крепко прижал меня к себе, и его губы настойчиво и глубоко смяли мои. Это был сказочно сладкий поцелуй — до звона в ушах. Когда он нехотя отстранился, его дыхание было сбитым. Густаф скользнул ладонью вниз по моей руке, переплетая свои длинные пальцы с моими. Его хватка была крепкой и надёжной.             Густаф уверенно увлёк меня вглубь тёмного коридора. Его рука по-прежнему крепко сжимала мою, и это простое, приземлённое тепло дарило мне спасительное чувство защищённости. Мы быстро двигались мимо оголённых технических узлов, массивных вентиляционных труб, гудящих где-то под потолком, и безликих запертых дверей для персонала. Звуки наших шагов эхом разлетались по пустому пространству. Вибрирующие басы танцпола за бетонными стенами становились всё глуше, пока наконец не смолкли совсем. В самом конце коридора Густаф толкнул плечом тяжёлую металлическую дверь с полустёртой надписью «Запасной выход» и пропустил меня вперёд.             Нас обдал резкий, оглушительный контраст — прохладный, чистый ночной воздух после душной, пропитанной алкоголем атмосферы клуба. Ветер мгновенно забрался под пальто, заставляя кожу покрыться мелкими мурашками. Мы оказались на уединённой служебной парковке на заднем дворе заведения. Вокруг царили полумрак и сырая тишина, нарушаемые лишь далёким гулом мегаполиса.             В центре асфальтированной площадки ровно и мощно выделялся силуэт его автомобиля. Это был массивный, матово-черный кроссовер «Volvo», который выглядел под стать своему владельцу — надёжным, брутальным и внушающим уважение.             Густаф на ходу нажал кнопку на ключе. Машина приветливо и глухо мигнула фарами, разрезая темноту двора и мягко снимая блокировку с замков. Он довёл меня до передней пассажирской двери, сам потянул на себя монолитную ручку и бережно придержал меня за локоть, помогая подняться в высокий, просторный салон.             Стоило мне оказаться внутри, как мир снаружи перестал существовать — тяжёлая дверь захлопнулась с глухим, качественным щелчком, полностью отрезая любые звуки извне. Меня окружил абсолютный, почти интимный уют. Салон из тёмной, дорогой, мягкой кожи ещё хранил едва уловимый шлейф его парфюма.             Густаф обошёл машину спереди. В свете фар его фигура на мгновение показалась неестественно резкой. Прежде чем сесть, он замер у капота, вскинул руку и бросил быстрый, сосредоточенный взгляд на циферблат наручных часов. Густаф задумчиво отвёл глаза в темноту, словно мысленно возвращаясь к своему расписанию, и на его лице вновь проступила прежняя, строгая собранность.             «Похоже, на утренний секс и неспешный завтрак надеяться особо не стоит», — подумала я с лёгким уколом досады, хотя внутри всё так и сгорало от любопытства. Было ясно: его рабочая жизнь уже заявляет свои права на грядущее утро. Но лезть к нему с лишними расспросами я всё же не решалась. Он открыл дверь, пуская внутрь салона порцию ночной прохлады, и тяжело опустился на водительское кресло.             — Пристегнись, — велел он, уже проверяя свой телефон и бегло, нахмуренно вчитываясь в кем-то присланный текст. Спустя минуту поверхностного изучения электронного письма он недовольно прищурился и фыркнул, заблокировав экран. — Извини, милая. Сейчас поедем.             — В чём дело? Что-то случилось? — тихо спросила я, заглядывая в его профиль. Мой голос прозвучал нерешительно, выдавая затаившуюся внутри тревогу.             Он медленно повернул ко мне голову, и его ладонь, стирая мой страх, накрыла моё колено, слегка сжав его сквозь плотную ткань пальто.             — Нет. Ерунда. Прислали очередной регламент. На дух не переношу всю эту коммерцию... — объяснял он, пока его большой палец успокаивающе очерчивал изгиб моей ноги. — Сплошной цирк да и только. Не бери в голову.             Внимательно всмотревшись в его лицо, я заметила залёгшую у губ горькую складку и сразу всё поняла: совершенно не интересующие его мишура и официоз, присущие его договорам и контрактам, душили его. Я почти физически ощутила ту тяжесть, что он был вынужден на себе нести.             — Густаф, по-моему, ты очень устал... Тебе нужен отдых... — негромко сказала я, мягко погладив его пальцы и робко поднеся его тяжёлую руку к своим губам. Я оставила долгий, нежный поцелуй на его костяшках, и Густаф приоткрыл рот: то ли от удивления, то ли от удовольствия. — Отдых, тишина и покой.             Он молчал, замерев в лучах приборной панели. Густаф судорожно, глубоко выдохнул сквозь нос, и вены на его мощной шее натужно натянулись. Вместо ответа его огромная ладонь перевернулась, перехватывая мою кисть. Он наклонился вперёд и поцеловал меня, крепко зафиксировав мой затылок. Его рваное дыхание обжигало мою кожу, пока он медленно отстранялся, оставляя на моих губах влажный, жгучий след.             — Ты права, милая. Только тебе он нужен ещё больше.             Небрежным жестом он бросил массивный кожаный брелок с ключами на центральную консоль. Автомобиль послушно отозвался глубоким рокотом заведённого двигателя. Меня брал лёгкий озноб. Прежде чем взяться за руль, Густаф обернулся ко мне и заботливо спросил, заглядывая мне в глаза:             — Тебе холодно?             — Да, немного замёрзла, пока шли... Туфли красивые, но не для этой погоды, конечно... — мой голос прозвучал тихо, почти сипло — голосовые связки были измучены бесконечными стонами и криками.             — Рэйчел, пожалуйста, говори мне о подобном сразу же. Если тебе что-то от меня нужно, если тебе некомфортно, неудобно, неприятно — не молчи. Скажи мне, что нужно исправить, и я всё сделаю, — проговорил он, выдержав паузу. — Ладно?             — Да, хорошо... — пробормотала я, чувствуя, как внутри всё сладко, бессильно обмякает от его непреклонной мужской заботы. — Я поняла. Просто задумалась о твоей работе...             — Нечего о ней думать. Это всё не стоит твоего внимания. Не забивай голову.             Он коснулся пальцем ожившего, мягко светящегося сенсорного экрана на передней панели, парой точных, заученных движений выставляя температуру климат-контроля. Секунда — и салон наполнился ровным, убаюкивающим шумом.             — Хочу, чтобы ты просто расслабилась и согрелась.             Скрытые дефлекторы отопителя послушно выдохнули в полумрак первые потоки густого, бархатного тепла, бережно окутывая мои замёрзшие ноги и вытесняя застрявшую в углах прохладу. Густаф замер, разглядывая моё лицо, после чего приблизился и вновь накрыл мои губы своими.             — Так лучше? Теплее? — шёпотом спросил он, продолжая согревать моё лицо своим дыханием.             — Да... Просто блаженство, — выдохнула я, ощущая, как внутри наконец-то разливается долгожданное спокойствие. Не желая прерывать этот момент, я подалась вперёд и благодарно прижалась к его тёплым губам.             Густаф открыто, искренне улыбнулся. Он мягко отдалился, потянул за собой ремень безопасности и с громким щелчком зафиксировал его в замке. Мощный двигатель кроссовера зашелестел ещё тише. Густаф переключил передачу, и тяжёлая машина плавно, без единого рывка тронулась с места, увозя нас прочь от навязчивых неоновых огней клуба в умиротворяющую, густую темноту ночного города. Авто плавно покачивалось на редких неровностях асфальта, убаюкивая. Вокруг нас текли размытые огни полупустых улиц, отражаясь на лобовом стекле косыми бликами.             — Где ты живёшь? — спросил Густаф, не отрывая внимательного взгляда от дороги. Его сильные руки уверенно лежали на ободе руля, а лицо казалось спокойным и собранным.             — В районе Хёгерстен-Эльвшё, — ответила я.             Я назвала ему свой точный адрес, глубже вжимаясь в объятия просторного кожаного кресла. Обволакивающее тепло от кондиционера, смешанное с тонким ароматом его парфюма, укутывало меня с ног до головы, словно невидимый защитный кокон. Тело, согревшись, расслабилось.             Густаф молча, одной рукой коснулся сенсорной панели навигатора, и салон на мгновение залил мягкий синеватый свет. Пара точных движений его пальцев — и система проложила светящуюся нить маршрута.             — Так ты живёшь рядом с заповедником… — Густаф слегка прищурился, проворачивая руль и перестраиваясь в правый ряд. В его интонации проступил искренний, живой интерес. — Напомни, как он называется?..             — Да. Там очень хорошо и безумно красиво, — я слабо улыбнулась, прикрыв глаза и вспоминая наши с Альмой пикники и прогулки на территории парка. — Альвшёскоген.             — Точно! — Густаф негромко рассмеялся, и от этого звука у меня по коже пробежала волна щемящего тепла. Он на секунду скосил на меня глаза, и его взгляд был удивительно мягким. — Альвшёскоген. Родители иногда возили нас туда на выходных, когда мы с братьями были совсем мелкими. Мы вечно терялись среди этих вековых сосен...             Его глубокий голос затих, оставив в салоне приятный шлейф ностальгии. Мы влились в поток пустой ночной трассы. Густаф переключил передачу, и кроссовер бесшумно полетел вперёд, рассекая темноту. В машине царил интимный полумрак, разбавляемый лишь янтарным свечением приборной панели и редкими вспышками пролетающих мимо уличных фонарей. Навстречу нам мелькали фары автомобилей, но внутри салона казалось, будто мы находимся в собственной, изолированной от всего мира капсуле.             Мы ехали в тишине уже несколько минут, но эта тишина не была неловкой — она баюкала, укутывала, связывая нас крепче любых слов. Я смотрела на дорогу, чувствуя тянущую усталость. Меня начинало клонить в сон.             Густаф убрал правую руку с коробки передач. Он неторопливо перенес её на центральный подлокотник, словно безмолвно приглашая меня. Я не заставила его ждать — улыбнулась и сразу же вложила свою руку в его большую, тёплую ладонь. Он тут же крепко, но нежно сжал мои пальцы. От этого простого жеста по телу разлилась сладкая, расслабляющая волна. Физический контакт с ним был необходим мне как кислород. Не отрывая взгляда от залитой редкими огнями трассы, Густаф чуть повернул голову в мою сторону и сказал:             — Расскажи мне что-нибудь о себе, Рэйчел. Что угодно, — тихо попросил он. — Я знаю, где ты живешь, знаю, как сладостно ты умеешь целоваться… но я почти ничего не знаю о твоём мире. Чем ты, например, занимаешься, когда не сбегаешь в ночные клубы, чтобы сводить с ума шведских актёров?             Я громко рассмеялась. На его губах заиграла дразнящая улыбка, а в уголках глаз собрались лукавые морщинки. Я слегка смутилась, чувствуя, как щёки становятся пунцовыми, и сильнее сжала его пальцы в ответ.             — Мой мир гораздо прозаичнее твоего, Густаф, — выдохнула я, глядя на наш замок из переплетенных пальцев. — Мои будни — это бесконечный, зацикленный круг из учёбы и выматывающей работы, которые постоянно сменяют друг друга. Время летит так быстро, что иногда я не успеваю замечать, как проходят недели.             — А когда этот круг всё же размыкается? Что ты делаешь в свободное время? — спросил он, бросив на меня короткий, тёплый взгляд.             — Его в последние дни совсем мало. Скоро заканчивается семестр, будет несколько экзаменов. Поэтому я ценю самые простые вещи. Если хочется тишины, я остаюсь дома, создаю свой маленький уют... Читаю или пеку что-нибудь сладкое. Запах домашней выпечки меня очень успокаивает... В Любляне я, кстати, занималась изготовлением тортов на заказ... Ну а если батарейка совсем садится, и нужно срочно выпустить пар — я сдаюсь под уговорами подруг, и мы сбегаем в клуб. Как сегодня.             Я на секунду замолчала, заглядывая в его красивый, четко очерченный профиль. Внутри шевельнулось лёгкое опасение: не покажется ли ему моя жизнь слишком скучной и приземлённой? Но Густаф отреагировал совсем иначе. На его губах разлилась удивительно нежная, понимающая улыбка. Он чуть сильнее сжал мою руку, словно заверяя, что всё в порядке.             — Домашняя выпечка и хорошие книги после шумных съёмочных площадок звучат для меня как абсолютный рай, Рэйчел, — негромко произнес он, и в его голосе послышалась лёгкая, искренняя зависть. — То, что ты описываешь — это настоящая роскошь.             От его слов по сердцу разлилось такое густое, концентрированное тепло, что я не выдержала: подалась вправо, вбок и мягко прижалась щекой к его плечу, продолжая крепко держать его за руку. В ответ Густаф чуть наклонил голову, невесомо коснувшись губами моей макушки, и мягко отстранился, устремляя сосредоточенный взгляд сквозь лобовое стекло обратно, на пустую ночную дорогу.             Веки налились невыносимой, свинцовой тяжестью, и удерживать их открытыми стоило мне колоссальных усилий. Тело, раскалённое недавним безумием, теперь стремительно остывало, погружаясь в блаженное, изнуряющее оцепенение. Усталость сковала каждую мышцу, лишая меня малейшего желания шевелиться. Окружающие звуки — шелест дождя по крыше, шуршание шин по мокрому асфальту — начали размываться, превращаясь в единый белый шум. Я словно медленно, безвозвратно тонула в мягком, тёплом облаке, из которого совершенно не хотелось выныривать обратно.             — Густаф, — тихо, почти одними губами позвала его я, — мне кажется, я сейчас засну прямо на твоём плече. У меня совсем нет сил...             Он негромко, тепло рассмеялся — наверное, в этот момент я его умиляла. Густаф отпрянул, заставляя меня также невольно отстраниться, а затем его большая ладонь трепетно легла мне на затылок, бережно направляя назад.             — Засыпай, Рэйчел, — его голос стал тише, переходя на нежный шёпот. Он чуть сильнее сжал мою ладонь, согревая её. — Только откинься на спинку, тебе так будет гораздо удобнее. Нам ехать ещё добрых полчаса, так что у тебя есть время... Отдыхай.             Его последние слова донеслись до меня уже как сквозь толщу воды — глухо, расплывчато, неразборчиво. Мозг улавливал лишь низкий, обволакивающий бархат его голоса, но не сам смысл. Машинально, повинуясь его ласковому прикосновению, я устроилась на сиденье поудобнее. Голова тяжело склонилась набок, уютно устроившись на подголовнике, а руки сами собой подобрались к груди. Обволакивающее тепло климат-контроля и шлейф его парфюма утянули меня в глубокую, вязкую дрёму. Сознание медленно расплывалось.

■

            Вспышка. Ошеломительная вспышка звука — ужасающе жуткая, отдающаяся металлическим привкусом во рту, безжалостно раздирающая душу на части и сулящая непоправимую, трагическую точку в нашей дороге. Резкий, яростный сигнал клаксона вспорол тишину салона, будто удар наотмашь, заставив меня в ужасе распахнуть глаза и в мгновение ока ощутить тошноту, связывающуюся безжизненной петлёй в области солнечного сплетения. Шок сковал тело в тиски, и я, инстинктивно зажмурившись, рефлекторно съёжилась, не в силах больше смотреть за лобовое стекло.             Сердце стрелой подскочило к самому горлу, забилось там израненной птицей, и этот дикий ритм отозвался стучащей, болезненной пульсацией в висках. Перед нами пронеслась смазанная стена встречных фар, ослепив меня ядовито-белым, режущим глаза светом. Меня захлестнула жгучая паника. По спине прошёлся ледяной, липкий ток.             А затем реальность обернулась кошмаром. Земля буквально ушла из-под колёс, когда Густаф рванул руль вправо, пытаясь увести тяжёлый кроссовер от лобового удара. Машину резко, с оглушительным скрежетом резины повело в сторону. Моё тело, как соломинку, по инерции швырнуло на пассажирскую дверь, и ремень безопасности острым ножом врезался в грудную клетку, вышибая из лёгких весь воздух. За водительским окном на расстоянии каких-то жалких сантиметров с мертвенным свистом пронеслась чернота встречной машины.             Яркий отблеск чужих фар выхватил из темноты побледневшее лицо Густафа. В его широко распахнутых глазах я увидела то, что заставило меня похолодеть: дикое оцепенение человека, осознающего, что секунду назад мы находились на волосок от смерти. Его пальцы мёртвой хваткой привязались к ободу руля. Костяшки побелели от колоссального напряжения, пока он выравнивал виляющий по мокрому асфальту автомобиль. Двигатель взревел, и кроссовер покорно подчинился его силе — Густаф удержал управление, выправил ход и заставил машину ехать вперёд по своей полосе — прочь от места несостоявшейся катастрофы.             Из меня вырвался безудержный, короткий рёв — я громко прохрипела, почти навзрыд зарыдав. Сотрясаясь всем телом, я нащупала ремень безопасности, цепко впившийся в грудь и шею, и слегка повела его в сторону — чтобы было легче дышать.             — Рэйчел, милая... Ты невредима?! Ответь мне! — Густаф среагировал мгновенно. Его голос, в глубине которого вибрировала адреналиновая дрожь, прозвучал как резкий, но контролируемый приказ. — С тобой всё в порядке?!             В полном ослеплении от страха я вцепилась обеими руками в его правое запястье. Ногти до белизны впились в горячую, чуть влажную кожу, ощущая сильное сухожилие под ней. Но всё вокруг уже стремительно сжималось до крошечной, душной точки. В ушах зазвенел ровный, невыносимо высокий ультразвуковой звон, напрочь заглушивший урчание мотора. Я лихорадочно ловила ртом воздух, пытаясь силой протолкнуть его в лёгкие, но грудную клетку словно сдавило раскалённым обручем. Кислород словно не доходил до крови. Кончики пальцев онемели, а к горлу подкатил сухой, удушливый комок паники.             Густаф не шелохнулся, продолжая удерживать руль левой рукой. Ощутив мой безумный зажим на своей руке, он перевернул ладонь и крепко, надёжно переплёл свои пальцы с моими, заземляя и буквально силой выдергивая меня из этого ада назад, в реальность, через своё обжигающее, плотное тепло. Его хватка была несокрушимой, но не причиняющей боли — она очерчивала ясные границы моей безопасности в этом, казалось, рушащемся вокруг мире.             — Рэйчел, ответь мне! Тебя отбросило на дверь, я видел... Ничего не болит?! — пытаясь вырвать меня из захлестнувшего ужаса, громко переспросил Густаф. Но я молчала, не в состоянии произнести и слова. — Милая, просто скажи: «да» или «нет»!             — Нет... Кажется, нет...             — Дыши, Рэйчел. Глубже. Давай вместе со мной... Вдох — выдох. Смотри на меня, — его низкий, ровный голос подействовал как спасительный якорь, а ладонь сильно, ритмично сжала мои пальцы, буквально заставляя моё сердце подстраиваться под его спокойный темп.             — Что случилось?! Что это было, Густаф?! — вымученно, прерывисто, со свистом выдохнула я, пытаясь унять крупную, неподконтрольную дрожь, от которой мои зубы начинали звонко постукивать в темноте салона.             Густаф, глядя в боковое зеркало заднего вида, ответил не сразу. Я увидела, как он судорожно, до боли сжал челюсти — так, что под кожей на скулах каменными узлами перекатились желваки. Он сделал глубокий, яростный вдох через нос, отчаянно пытаясь подавить бушующий внутри гнев.             — Сука, какой же урод... — сквозь зубы процедил Густаф. Он резко, со злостью крутанул руль, возвращая кроссовер на центральную полосу, и его голос сорвался на тихую, хриплую мужскую ярость. — Будь я сейчас один — развернулся бы следом за ним...             Он с силой хлопнул ладонью по рулю, и этот резкий звук в замкнутом пространстве заставил меня испуганно сжаться. Я вжала голову в плечи. Моя паника вспыхнула с новой силой: раскалённый от шока мозг болезненно переиначил его злость — мне показалось, что он взбешён из-за меня. Из-за моей слабости, из-за моих рваных вздохов, из-за того, что я в принципе нахожусь в его машине. Я уклонилась, ослабив хватку на его запястье и забившись глубже в угол пассажирского кресла — желая исчезнуть из его поля зрения.             Густаф уловил моё движение. Он резко, шумно выдохнул, словно силой выбивая из себя остатки вспыльчивости. Мельком взглянув на меня, он заметил мои огромные, полные слёз и ужаса глаза, и его лицо дрогнуло. Взгляд тут же смягчился.             — Рэйчел... Посмотри на меня. Я злюсь не на тебя, слышишь? — уже совершенно другим, умоляющим тоном заговорил он, крепче сжимая мою ладонь. — Этот придурок вылетел прямо лоб в лоб. Обгонял фуру через сплошную. Я вовремя его заметил.             Я судорожно, ломая ритм, сделала еще один глубокий вдох и попыталась расслабиться, заставив себя довериться силе его горячих пальцев. Его слова немного уняли удушающую меня тревогу, но тело всё равно продолжало лихорадочно дрожать. Адреналиновый озноб упорно отказывался отступать. Густаф включил правый поворотник, плавно сбросил скорость и осторожно съехал с асфальта на широкую, усыпанную мелким гравием обочину трассы. Машина тихо зашуршала шинами и замерла, качнувшись на подвеске.             — Куда ты?.. — прерывисто, едва слышным шепотом спросила я, оглядываясь по сторонам.             За лобовым стеклом расстилалась непроглядная ночь. К обочине вплотную подступала пугающая стена густого соснового леса. Ветви деревьев зловеще раскачивались от порывов ветра, напоминая силуэты гигантских великанов. Вокруг не было ни одной живой души — только пустая, тёмная дорога и мы.             — Я сейчас, милая. Дай мне несколько минут, — тихо ответил Густаф. Он отпустил мою ладонь, и разрыв нашего контакта заставил меня вжаться лопатками в сиденье. — Хочу перекурить и подышать.             Он отстегнул ремень безопасности, потянулся к пачке сигарет с зажигалкой и открыл водительскую дверь. В салон ворвался резкий, ледяной поток ночного воздуха, пахнущий сырой хвоей, мхом и близким дождем.             — Я с тобой, Густаф. Подожди меня, — импульсивно выдохнула я, ловя его за рукав. — Я тоже хочу покурить.             Я потянулась к ручке своей двери, готовая выскочить следом за ним, но Густаф моментально меня остановил. Он обернулся, и его тяжёлая ладонь непреклонно легла мне на колено, силой впечатывая в кожаное кресло. Его взгляд стал давящим и сердитым.             — Куда ты собралась? — резко, со свинцовой хрипотой в голосе осадил он меня. — Там холодно, Рэйчел, а у тебя голые ноги. И эти твои красивые туфли сразу же увязнут в грязи обочины. Сиди здесь, в тепле, и жди меня, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Потерпи до дома, там покуришь.             Слово «дом», брошенное его уставшим, скрипучим голосом, загорелось в моём сознании путеводным маяком. Я не смела с ним спорить. Густаф вышел наружу, тяжело захлопнув за собой дверь, и в затихшем салоне автомобиля я осталась одна.             Сквозь лобовое стекло я неотрывно, затаив дыхание, наблюдала за ним. Он отошел от машины на несколько метров вперёд, останавливаясь у самого края лесной чащи. Его высокий силуэт в свете фар казался мне без видимой на то причины естественной частью этого дикого пейзажа. Густаф чиркнул бензиновой зажигалкой — яркая оранжевая вспышка на секунду выхватила из темноты его суровое лицо, плотно сжатые губы и залегшие под глазами тени. Он глубоко, до предела заполняя лёгкие, затянулся, и на конце сигареты вспыхнул тусклый багровый огонек.             Густаф закинул голову назад, руками рьяно разминая шею и шумно выдыхая в бездонное чёрное небо струю сизого дыма. Он курил сосредоточенно, жадно, словно пытался выжечь изнутри остатки той бешеной ярости, что едва не перевернула нашу жизнь. Его левая рука покоилась в кармане джинсов, а плечи под тканью измятой рубашки наконец-то начали заметно опускаться, теряя своё монолитное напряжение.             Я ненадолго отвела взгляд от стекла и посмотрела на приборную панель. На светящемся дисплее навигатора тускло горели электронные цифры — датчик показывал, что температура воздуха за окном опустилась всего до трёх градусов тепла. На улице стоял сырой, промозглый холод, но Густаф, казалось, совершенно его не замечал.             Он сделал последнюю затяжку, зажав сигарету между большим и указательным пальцами и выкурив её до самого фильтра. Задумчиво глядя вглубь шумящего леса, Густаф щелчком пальцев отправил окурок в темноту. Искорки вспыхнули, опускаясь в траву, и мгновенно погасли.             Однако возвращаться в салон он не торопился. Оставив пачку сигарет на капоте, Густаф медленно, с мрачной дотошностью обходил массивный кроссовер по кругу, внимательно осматривая колеса и борта в тусклом свете фар.             Я затаила дыхание, наблюдая через стекло, как он низко наклонился у переднего левого крыла — именно туда пришелся основной крен, когда колёса со скрежетом сорвались на обочину. Густаф присел на корточки, и его длинные пальцы уверенно и крепко ощупали рельефный матовый пластик над колёсной аркой, проверяя, не треснул ли кузов от колоссальной нагрузки, после чего внимательно осмотрел заляпанный грязью диск, оценивая состояние резины.             Убедившись, что подвеска выдержала, Густаф поднялся во весь свой внушительный рост. Он рассеянно провел широкой ладонью по капоту — словно молча благодарил шведское железо за наши спасённые жизни. Забрав сигареты, он уверенным шагом направился к водительской двери.             Стоило ему потянуть на себя ручку и открыть дверь, как в согретый салон кроссовера лавиной ворвался будоражащий контраст запахов. Густаф тяжело опустился на водительское сиденье, принеся с собой шлейф горьковатого табачного дыма, сырой лесной свежести и своего парфюма. Он захлопнул дверь, отсекая ночной холод, и размашистым движением натянул ремень безопасности. От его рубашки и бритого затылка всё ещё исходил ощутимый, морозный жар улицы, но его взгляд, устремлённый на меня, был абсолютно тёплым.             — Всё нормально? — тихо спросила я, взяв его за руку и крепко её сжав.             — Да, не переживай, — Густаф устало выдохнул, откидываясь на спинку кресла. — Машина в порядке. Осмотрел колёса. Всё цело. Подвеску не пробило.             Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Мне отчаянно хотелось признаться ему в том, какой леденящий, дикий ужас сковал меня на дороге, но глупый укол стыда заставил меня замешкаться. Я невольно опустила взгляд на наши переплетённые пальцы, боясь показаться ему жалкой и трусливой девчонкой.             Несколько секунд я молча боролась с подступающей к горлу паникой. Но пауза затягивалась. Я сделала судорожный, рваный вдох, безуспешно пытаясь унять дрожь, и наконец заставила себя заговорить — мой сиплый, сорванный голос прозвучал как беззащитный всхлип.             — Я подумала, что мы перевернёмся, Густаф. У меня до сих пор сердце где-то в горле колотится... Мне хотелось только прижаться к тебе целиком, всем телом, чтобы ты укрыл меня собой... Я так испугалась...             — Я тоже испугался за тебя, — резко перебив меня, едва слышно признался он, отводя взгляд и чуть сильнее прижимая мою ладонь к своему бедру.             Стоило ему произнести это, как выражение его лица мгновенно изменилось. Мягкость в глазах Густафа испарилась, уступая место нарастающему раздражению. Под моей рукой до предела натянулись мускулы его бедра. Он отвернулся к боковому стеклу, и его челюсть судорожно свело. Пальцы левой руки, покоящиеся на руле, сжались вокруг кожаного обода до хруста в суставах.             — Извини, Рэйчел. Это моя вина, — хмуро бросил Густаф. — Я должен был нормально следить за дорогой... Но я расслабился и засмотрелся на твои ноги. Больше я не подвергну тебя такому риску.             Я замерла, ошеломлённая его рубленой прямотой. От пугающего масштаба его ответственности внутри меня разлилась такая обезоруживающая, горячая волна нежности, что слёзы облегчения всё-таки брызнули из-под ресниц. Ослабив пальцы на его запястье, я мягко, успокаивающе погладила его напряжённое сухожилие, пытаясь силой своего прикосновения унять в нём чувство вины.             — Всё в порядке, Густаф... Ты и так вёл машину аккуратно, — негромко сказала я, заглядывая в его глаза. — Нет твоей вины в том, что ты мельком задержал свой взгляд на мне... Это не ты спровоцировал всю эту ситуацию. И если бы не ты, мы бы точно улетели в кювет. Я же видела, как ты среагировал и как удержал руль...             Густаф молчал. Он шумно, глубоко выдохнул через нос и коротко скосил на меня глаза. По его телу прокатилась волна видимого расслабления. В его потемневшем, пристальном взгляде, сканирующем моё лицо сквозь полумрак салона, вместо гнева теперь плавилась благодарность. Густаф медленно перевернул ладонь, ловя мои пальцы, и тяжело выдохнул прямо в кожу, оставляя на тыльной стороне ладони долгий, жгучий поцелуй.             — Спасибо, милая, — кратко прохрипел он, и в его низком, вибрирующем басе больше не осталось прежней стальной суровости. — В твоих словах есть доля правды. Но не снимай с меня мою же ответственность.             — Я не снимаю с тебя ответственность. Я лишь хочу сказать, что ты сделал всё, чтобы мы...             Густаф угрюмо, но мягко качнул головой, не дав мне договорить и оборвав мою фразу на полуслове. На его лице промелькнула ленивая, понимающая досада — он без лишних слов дал понять, что спор окончен, и возвращаться к нему он больше не намерен. Его ладонь переместилась к моему затылку, бережно фиксируя шею и принуждая сдаться. Он наклонился и коснулся моих губ тягучим поцелуем, который пах горьким табаком и ночной свежестью. Густаф отпрянул, на миг коснувшись своим лбом моего, тяжело вздохнул и вернул руку на руль. С четким щелчком он переключил передачу, и кроссовер мягко тронулся с места. Гравий тихо зашуршал под массивными колесами — через несколько секунд мы снова аккуратно влились в поток пустой ночной трассы.             Мышцы постепенно начали расслабляться. Я осторожно опустила затылок обратно на подголовник, ощутив, как на ключице, прямо поверх красных меток его недавних поцелуев, начала тупо, садняще ныть кожа — там, где ремень безопасности вышиб из меня воздух в самый критический момент. Оттянув в сторону воротник пальто, я инстинктивно коснулась пальцами пострадавшего плеча.             Густаф, заметив мою боль и беспокойство, протянул ко мне руку, и его большая ладонь осторожно легла поверх моих пальцев. Он аккуратно, но непреклонно отвёл мою руку в сторону, заменяя её своим собственным, бережным прикосновением. Его кожа всё ещё хранила морозную прохладу ночи и приятно, облегчающе остужала горящий след от ремня, распластавшийся поперёк моей груди.             — Ты спала как раз около получаса... Поэтому мы почти добрались.             Густаф плавно свернул с трассы, ныряя вглубь знакомых мне кварталов Хёгерстена. Огни Стокгольма здесь стали глуше, мягче. За окном проплывали пустые улицы моего района, но они казались мне чужими и странными — словно я смотрела на них из другого измерения. Всё вокруг потеряло свой прежний смысл и цвет. Весь этот город, еще вчера бывший для меня холодным и чужим, безвозвратно изменился — просто потому, что теперь в его ночи рядом со мной был Густаф.             Он затормозил на очередном светофоре, и в наступившей тишине салона я услышала его тяжелый, протяжный выдох. Густаф убрал руку с руля, откинулся на кожаный подголовник и устало потёр глаза и лицо обеими ладонями.             Тусклый свет приборной панели подчеркивал резкие тени на его лице: залёгшие под глазами круги и жесткую щетину, которую он с тихим шуршанием потирал ладонью. Он посидел так, зажмурившись, словно пытаясь силой воли стряхнуть с себя накатившую сонливость, и медленно опустил руки на колени. Шумно втянув воздух, Густаф повернулся в мою сторону. Несмотря на то, как сильно его клонило в сон, взгляд, направленный на меня, оставался чутким и оберегающим.             Машина плавно свернула во двор и мягко затормозила у моего дома, аккуратно встав у самого края тротуара. Густаф переключил передачу, выключил фары, и салон погрузился в привычный, интимный полумрак, нарушаемый лишь блёклым светом уличного фонаря. Роботизированный женский голос, донёсшийся из навигатора, едва слышно оповестил, что маршрут завершён.             Время словно остановилось. Внимательным взглядом Густаф окинул спящий двор, повернулся ко мне и спросил:             — Мы на месте? Ты одна живёшь или снимаешь с подругами?             — Да, мы приехали, — тихо ответила я, глядя на тёмные очертания крыльца. Голос всё ещё немного подрагивал после пережитого на дороге кошмара — перед глазами до сих пор стоял слепящий свет чужих фар, а в слух врезался резкий визг тормозов. — Я живу одна. Это дом старых друзей моих родителей. Они сейчас обосновались в Дании, а мне позволили поселиться здесь на время учёбы.             Густаф, разглядывая уединённый дом, скрытый в ночных тенях, перевёл на меня долгий, потяжелевший взгляд. Его ладонь, лежавшая на моём бедре, ободряюще сжалась.             Он убрал руку и потянулся к замку ремня безопасности. Щелчок в тишине салона прозвучал как выстрел. Перехватив его движение, я подалась вперёд, не давая ему отстраниться.             — Пойдём ко мне? — выпалила я на одном выдохе, совершенно не успев обдумать сказанное. В моих глазах, должно быть, читалась отчаянная мольба — мне физически необходимо было чувствовать его рядом и знать, что пережитый ужас остался позади. — Пожалуйста. Останься со мной сегодня.             Поняв, насколько прямо и откровенно это прозвучало в застывшей тишине салона, я почувствовала, как к щекам мгновенно прилил румянец. Кожа под платьем запылала, но отступать я не собиралась. Пережитый страх начисто стёр все барьеры. Я подалась чуть вперёд, ловя его ставшее неровным дыхание.             — Примем вместе душ… Поговорим, поедим наконец. И проведём остаток ночи в моей мягкой постели… Представь, как хорошо нам будет... — мой голос опустился до интимного, умоляющего шёпота, ставшего от волнения совсем сиплым.             Пальцы сами потянулись к его плечу, слегка сжимая ткань рубашки, под которой перекатывались напряженные мышцы. Я прильнула к нему и прижалась губами сперва к его щеке, а затем — шее, оставляя несколько коротких, влажных и горячих поцелуев прямо там, где пульсировала вена. Густаф дрогнул, притёрся своим лицом к моему, но не ответил на поцелуи. Вместо этого он чуть уклонился, перехватив меня за запястья, и посмотрел на меня — в его глазах застыло странное, ошеломленное выражение, словно он не верил тому, что слышит.             Решив, что эта заминка означает отказ, я запаниковала. Сердце вновь заколотилось где-то в горле.             — Или хотя бы на чашку чая. Пожалуйста, Густаф, побудь со мной ещё немного... Пойдём... Ты нужен мне, а я — тебе. Я же не смогу даже заснуть без тебя сейчас...             Я вырвала ладонь из его слабеющей хватки и плашмя прижала её к его груди. Под моей ладонью гулко колотилось его сердце. Сквозь плотную ткань рубашки я ясно ощущала этот мощный, ускоряющийся ритм, который отдавался мелкой, дрожащей волной в моих собственных пальцах.             Густаф глубоко, шумно выдохнул. Он резко приблизился, обнимая меня за талию и вплотную притягивая к себе. Его большая ладонь поднялась к моему затылку, пальцы запутались в волосах, бережно прижимая мою голову к его плечу.             — Рэйчел, я не понимаю... — его хриплый голос вибрировал прямо у моего уха, обжигая кожу. — Зачем ты так умоляешь меня? Конечно, я останусь с тобой. Неужели ты подумала, что я просто высажу тебя и оставлю одну после всего этого потрясения?.. Я никуда от тебя не уеду. Не бойся.             Я застыла, чувствуя, как внутри всё замирает от отчаянной, робкой надежды.             — Но я видела… — голос сорвался, и я сглотнула подступивший к горлу ком, взглянув в глаза Густафа, — я видела, как ты озадаченно посмотрел на часы, прежде чем сесть в машину. Ещё на парковке клуба. Будто сверялся со временем. Я подумала, что завтра ты будешь сильно занят...                          — Завтра, вернее, уже сегодня в полдень у меня авиарейс. То есть меньше чем через десять часов… — он на секунду запнулся, вскинул запястье и вновь бросил быстрый взгляд на фосфоресцирующий в полумраке салона циферблат наручных часов. Этот жест показался мне жестоким вердиктом над нашим общим, совместным временем. — Возможно, если я сейчас перешагну порог твоего дома, я просто останусь в твоей постели до вечера... Но я надеюсь, что ты всё же поможешь мне встать по будильнику... — устало усмехнувшись, договорил Густаф.             Я закусила нижнюю губу до острой, отрезвляющей боли, отводя глаза к боковому стеклу. Внутри всё болезненно сжалось от осознания того, насколько близко была реальность его огромного, недосягаемого мира. Мира, который начинал хладнокровно забирать его у меня.             — Куда ты летишь? — тихо спросила я, боясь услышать ответ.             — В Штаты, в Сан-Диего, — ответил Густаф, потирая переносицу. В его голосе проступила глубокая, выматывающая нотка. — На «Комик-Кон». Контракт обязательный, там панели, бесконечные презентации и куча всего остального... Нужно быть на месте вовремя и со свежей головой, а я, если честно, уже сейчас еле соображаю от усталости.             Сан-Диего, масштабный фестиваль на другом конце океана, многотысячные толпы фанатов «Викингов», жёсткие обязательства — его публичная жизнь безжалостно расставляла границы, напоминая о том, как глубока пропасть между нами. Но Густаф, словно почувствовав, как я мысленно отдаляюсь, ухватил меня за подбородок, заставляя смотреть только на него.             — Мне плевать, Рэйчел... Плевать на вещи, на несобранный рюкзак и на всё остальное. Если что, наберу Матиасу, он выручит. Уж как-нибудь встану я по этому чёртовому будильнику. Но... — Густаф чуть отстранился, — я смогу остаться с тобой лишь часов до восьми утра. Ну, максимум до половины девятого. Мы договорились?             Сердце сделало бешеный кувырок и забилось с утроенной силой. Мои пальцы, до этого мёртвой хваткой сжимавшие его запястье, расслабились, и я порывисто, бесконтрольно обвила руками его шею, буквально врастая в его объятия. Я прижалась к нему всем телом, пряча пылающее лицо в изгибе его шеи и жадно впитывая кожей его тепло и запах. Его борода слегка царапала мне лоб, но эта колкость казалась самым желанным ощущением на свете.             — Да… Да, конечно, — горячо зашептала я ему прямо в кожу, чувствуя, как губы предательски дрожат от переизбытка эмоций. — Пойдём скорее.             Густаф низко, облегчённо выдохнул мне в волосы. Его руки сомкнулись на моей талии ещё крепче. Он заставил себя отпустить меня лишь на миг — чтобы потянуться к приборной панели и выключить зажигание. Мотор заглох, и мы тут же погрузились в глубокую тишину ночного пригорода. Густаф взял ключи и подхватил с центральной консоли свой телефон, экран которого на мгновение мазнул по его лицу холодным синеватым светом, обнажая резкие, напряжённые черты.             — Пойдём, Рэйчел, — тихо, но твёрдо произнёс он, заглядывая мне прямо в глаза.             Мы почти одновременно открыли тяжёлые двери кроссовера. Ночной воздух Стокгольма — резкий, чистый и отрезвляюще прохладный — мгновенно ворвался в душный салон, ласково обдавая свежестью лицо и тело. Мои каблуки глухо стукнули по влажному асфальту.             Густаф захлопнул водительскую дверь, заблокировал машину и в два широких шага обошёл капот, оказываясь рядом со мной. Его высокая фигура надёжно укрыла меня от порыва ветра. Наши шаги, отдающиеся от каменной дорожки, звучали приглушённо, эхом разлетаясь под высокими яблонями, обступившими дом.             Посреди этой сырой прохлады сада я замедлила ход и остановилась. Импульсивно, повинуясь какому-то внутреннему надрыву, я потянула его за руку, вынуждая замереть рядом. Сердце, скованное на трассе леденящим ужасом, успокоилось ещё не в полной мере.             — Густаф… — позвала его я, заглядывая в его скрытый ночными тенями профиль. — Дашь покурить? Пожалуйста.             Несколько секунд Густаф молча разглядывал моё лицо. Он сделал глубокий, медленный вдох, словно взвешивая мою просьбу, и в его потяжелевшем взгляде промелькнула мягкая податливость.             — Только быстро, Рэйчел. Ты можешь замёрзнуть.             Я безропотно кивнула, и Густаф выудил из кармана помятую пачку, с тихим шорохом приоткрыв клапан. Заглянув внутрь, он коротко хмыкнул — внутри сиротливо маялась последняя сигарета.             Он зажал сигарету в уголке губ и достал зажигалку. Быстрым движением большого пальца он с сочным металлическим лязгом откинул крышку и резко крутанул кремень. Всполох пламени разрезал ночной полумрак, выделив очертания его красивых скул. Густаф сделал одну крепкую затяжку, разжигая табак. Тяжёлым, расслабленным потоком он выпустил густой дым сквозь нос и рот, вынул сигарету и протянул её мне.             — Держи, — шепнул он, сжимая в кулаке пустую пачку в плотный картонный комок.             Мои дрожащие пальцы аккуратно перехватили фильтр — он ещё хранил влажное тепло его губ. Я закурила, и никотин мягко ударил по рецепторам, приятно затуманивая голову и усмиряя ту мелкую дрожь, что колотила моё тело всю дорогу.             Шумно выдыхая в прохладный воздух ночи, я подняла глаза и сквозь тонкое марево дыма столкнулась с его внимательным взглядом, ловящим каждое моё мимолетное ощущение. Воздух вокруг нас стал плотным, пропитанным горьковатой лесной сыростью и табачными смолами. Я выпрямила руку, возвращая ему сигарету. Густаф взял её, несколько раз наспех затянулся, не сводя с меня глаз, и сказал:             — Не хочу долго держать тебя на холоде.             Но вместо того чтобы забрать сигарету насовсем, Густаф медленно, бережно поднёс её обратно к моему лицу, глядя на меня сверху вниз с неприкрытым упоением. Тлеющий багровый огонёк уже подобрался к самому фильтру, грозя обжечь его пальцы. Повинуясь его безмолвному жесту, я послушно приоткрыла рот, и Густаф с осторожной деликатностью вложил её между моих губ, не отводя взгляда от моего лица.             Я сделала последнюю, самую короткую и жадную затяжку, щурясь и чувствуя, как горячая бумага, распаляясь, начинает покалывать кожу — Густаф тут же аккуратно забрал у меня догорающий окурок. Развернувшись, он размашистым движением бросил его вместе со смятой пачкой в небольшую урну, стоявшую на торце дома. Но словно не в силах сопротивляться притяжению моих губ, он шагнул обратно, обхватил мою талию и глубоко, влажно поцеловал меня. Это было короткое, но невыносимо горячее прикосновение. Густаф неохотно оторвался от моего рта, шумно выдохнул прямо мне в кожу и, не разжимая пальцев на моей талии, уверенно увлёк меня за собой.             — Идём. Тебе нужно побыстрее согреться, — хрипло, торопливо шепнул он, полностью укрывая меня собой от нового порыва ветра.             Мы поднялись на невысокое крыльцо. Густаф встал чуть позади меня, замирая у самого плеча, и его ровное, тёплое дыхание колыхало пряди моих волос на затылке. Я открыла клатч, нащупала связку ключей и вытянула её наружу. Но пальцы до сих пор неуправляемо дрожали.             Я попыталась вставить ключ в массивную замочную скважину, но металл жалобно звякнул, соскользнув по тёмному дереву двери. Я закусила губу, сосредоточилась и попробовала снова — и ключ опять нелепо промахнулся, царапнув замок. В окружающей нас темноте эта моя минутная беспомощность выглядела, наверное, почти комично.             Густаф тихо усмехнулся. Его бархатная, интимная усмешка обожгла мою шею.             — Я открою, — забрав из моих пальцев звенящую связку, шепнул он с такой щемящей, домашней нежностью, что у меня перехватило дыхание. — Моя маленькая птица-несчастье...             В застывшем воздухе ночи эти незнакомые шведские звуки прозвучали невероятно мягко, певуче и пугающе интимно.             — «Моя маленькая птица-несчастье»? — смущённо и удивлённо переспросила я. Развернувшись к нему лицом, я упёрлась ладонями в его грудь. — Что это значит, Густаф? Извини, я ещё не знаю всех ваших идиом...             Густаф негромко рассмеялся — этот чистый, открытый звук заставил моё сердце пропустить удар. Он наклонился чуть ниже, заглядывая в мои глаза, в которых всё ещё поблёскивали следы недавних слёз, и его взгляд стал удивительно тёплым.             — В Швеции так говорят с глубокой нежностью, — тихо объяснял Густаф, поглаживая большим пальцем мою щёку. Его ладонь остро, пьяняще пахла уличным холодом и горьким сигаретным дымом, что мы разделили на двоих минуту назад. На его губах блуждала мягкая улыбка. — Это когда близкий человек или ребёнок попадает в неловкие ситуации… Ну, знаешь, если девушка случайно пролила на себя кофе, споткнулась на ровном месте или, например, никак не может попасть ключом в замок из-за того, что у неё дрожат руки... Это не обидно, Рэйчел. Это значит, что мне хочется тебя защитить.             Он наклонился и накрыл мои губы своими. Я сладко зажмурилась, растворяясь в терпком от табака бархате его губ. Не прерывая поцелуя, Густаф медленно завёл правую руку мне за спину, на ощупь находя замочную скважину. Я услышала тихий, отчетливый металлический клик, а затем тяжёлое дерево поддалось под нажимом его сильной ладони, плавно открывая путь в густую темноту прихожей. На один миг оторвавшись от моих губ, он предупреждающе прошептал:             — Аккуратно...             Густаф накрыл мой рот новым, ещё более головокружительным поцелуем. Наши языки нетерпеливо сплетались воедино, пока он перехватывал меня за талию, помогая осторожно перешагнуть порог — он помнил, что я удерживала равновесие на неустойчивых каблуках. Я ступила в пахнущую сухими травами прихожую и потянула его за собой, вжавшись в воротник его рубашки.             Он отпрянул от меня, чтобы закрыть за нами дверь — раздался глухой, весомый стук. С чётким, финальным звуком Густаф провернул защёлку изнутри, отсекая звуки ночи последним щелчком. Мы оказались в абсолютной, бархатной темноте, где единственным ориентиром оставалось лишь обжигающее тепло его тела и ровный, успокаивающий стук его сердца под моими ладонями.             Густаф подступил ближе, и его большие ладони скользнули вверх, уверенно нащупывая края тяжёлого пальто. Одним плавным движением он потянул плотную ткань вниз, освобождая шею и руки. Пальто с мягким шорохом соскользнуло с моих плеч, и Густаф перехватил его, вешая на стеллаж с верхней одеждой. Тонкий шёлк платья мгновенно отозвался на прохладу дома, и я мелко вздрогнула.             Вслед за этим я почувствовала, как исходящее от него тепло стало отдаляться, опускаясь ниже. В темноте послышался тихий шорох одежды — Густаф опустился передо мной на корточки. Моё сердце испуганно пропустило удар. Его руки непреклонно обхватили мою правую лодыжку, фиксируя ногу и заставляя меня невольно опереться ладонью о его плечо. Чуткие пальцы Густафа действовали наобум, но невероятно сосредоточенно и аккуратно.             Полностью потерявшись в этом слепом, дурманящем омуте тактильных ощущений, я не выдержала и повиновалась необъяснимому, безотчётному тяготению — я медленно скользнула ладонью вверх, поднимаясь к шее, и мягко распластала пальцы на его лысом, твёрдом затылке, ласково накрывая ладонью макушку.             Густаф замер. Его пальцы перестали перебирать кожаные ремешки моей туфли, а в насыщенной тишине коридора послышался тяжёлый, рваный выдох. Он не отстранился. Напротив, Густаф со вздохом прильнул скулой к моему колену, впитывая мою ласку. Хватка на моей щиколотке стала ещё более плотной и собственнической. Его горячие, сухие губы прижались к коже на внутренней стороне бедра, оставляя там долгий, обжигающий поцелуй. В два счета я ощутила приток густой влаги, скопившийся обильной каплей между моих ног.             Затаив дыхание, он приподнял голову и посмотрел мне в глаза. Густаф присел передо мной на одно колено, и его сдержанная хрипота ударила мне прямо в сердце:             — Мне всё чётче начинает казаться, что утром я не смогу никуда уехать... — приглушённо проговорил Густаф, поцеловав костяшки на моей левой руке. — Не могу думать ни о чём, кроме твоего запаха. Хочу тебя, Рэйчел... Ты бы знала, как я хочу тебя. Но я вижу, как ты устала, — глухо, на самом пределе честности выдохнул он, прижавшись лбом к моему бедру. — Тебе пора отдыхать, милая. Да и мне тоже.             — Ты ещё не улетел и даже не уехал, но я уже по тебе скучаю, — прошептала я, поглаживая его безупречно гладкую голову и чувствуя, как он заканчивает развязывать узлы на правой ноге, наконец освобождая измученную кожу из тисков шнуровки.             — Время пролетит быстро — что у тебя много дел, что у меня. Будем созваниваться. Я прилечу в Стокгольм и сразу же приеду к тебе, — с категоричной уверенностью в голосе заверил меня Густаф, переключая своё внимание на другую лодыжку. — Обещаю.             Его слова «я сразу же приеду к тебе» и это твёрдое «обещаю» опустились на моё растерзанное сердце как самое целебное, успокаивающее лекарство. Густаф не только шёл на огромный риск ради совместного грядущего утра, но он уже планировал наше «после». Мысли перестали лихорадочно метаться — Густаф стёр все остатки паники, заземляя мой беспокойный разум. С трудом разомкнув пересохшие губы, я нарушила тишину едва различимым полушёпотом:             — Ты можешь набирать мне в любое время... Я всегда отвечу тебе.             — Хорошо, милая. Буду стараться выделять на связь больше времени, — тепло отозвался Густаф, освободив мою левую щиколотку от последнего ремешка.             Он аккуратно стянул туфлю и бережно опустил мою босую ступню на прохладный паркет. В следующее мгновение он плавно поднялся передо мной — в этой кромешной темноте прихожей я почувствовала кожей, как траектория его обволакивающего тепла переместилась снизу вверх, и надо мной вновь возвысилась его широкоплечая фигура.             Густаф сделал короткий шаг вперёд, и его горячие ладони легли мне на талию, очерчивая изгиб бедра. Он прижал меня к своей груди, тяжело уткнувшись подбородком в мою макушку. Нахлынувшее чувство абсолютной безопасности затопило меня с головой. Мои веки мгновенно потяжелели, а мышцы окончательно расслабились. Я чуть отстранилась, по-прежнему оставаясь в кольце его тёплых рук, и подняла на него глаза. Смущённая улыбка сама собой коснулась моих губ.             — Так, значит, птица-несчастье? — переспросила я, вспоминая его слова, произнесённые на крыльце, и пытаясь грамотно их выговорить. — Скажи мне, часто шведские мужчины дают подобные прозвища девушкам после первой встречи?             Густаф тихо, очень тепло рассмеялся, невесомым жестом заправив за ухо выбившуюся прядь моих волос.             — Ну, во-первых, это была не совсем обычная встреча, Рэйчел... А во-вторых, наверное, только тем, кого очень не хочется отпускать. За других говорить не буду.             — Ладно, я поняла... — робко пробормотала я ему в грудь, прикрыв глаза от удовольствия. — Хочешь поесть? У меня целая куча вкусностей в холодильнике, я всё готовила сама. Или сначала примем душ?             — Давай сперва погреемся в ванной, — откликнулся Густаф, ласково приподняв мой подбородок и запечатлев на губах короткий поцелуй. — Веди. Я в твоём распоряжении.             Он положил ключи с телефоном на тумбочку и тут же перехватил мою ладонь, переплетая наши пальцы и послушно идя за мной вглубь дома.             В ванной комнате было прохладно. Я провернула кран, и тишину нарушил плотный, гулкий шум бьющейся воды. Густаф снял часы и цепочку, оставив их на столешнице у раковины. В подсвеченном зеркале я видела, как он замер, наблюдая, как над матовой шторкой начинает медленно подниматься первая влажная дымка пара — пространство вокруг нас стремительно заполнялось плотным, бархатным теплом.             Густаф подошёл ко мне со спины. Его горячие пальцы легли на мои плечи, медленно спускаясь вниз, и уверенным движением он расстегнул молнию моего платья. Ткань послушно соскользнула с моих бёдер, с тихим шорохом упав на кафельный пол. На мне действительно ничего не было. В отражении зеркала я заметила, как резко потемнел его взгляд, когда он ощутил мою полную беззащитность.             Он быстро избавился от своей рубашки, а затем и от остальной одежды. В полумраке ванной, освещённой лишь несколькими точечными светодиодными спотами и затянутой лёгким туманом, его высокое, поджарое тело с рельефными мышцами казалось высеченным из камня. В следующее мгновение Густаф сделал шаг вперёд, вплотную прижимаясь ко мне со спины и опуская ладони на мои бёдра. Обжигающий жар его обнажённой груди и живота столкнулся с прохладой моей кожи, заставив меня судорожно выдохнуть.             Он потянул край шторки, пуская нас внутрь этого белого, бурлящего кокона. Стоило нам шагнуть под упругие брызги, как горячая вода обрушилась на наши плечи. Густаф облегчённо вздохнул, а я — блаженно зажмурилась, чувствуя, как тяжёлые капли смывают с кожи ночной холод, остатки страха и липкое, въевшееся напряжение клуба.             Густаф шагнул под самый поток, закрывая меня своей спиной от слишком сильного напора. Вода заливала его лицо и стекала крупными струями по его широкой груди прямо на моё тело. Он притянул меня к себе, и его руки, влажные и скользкие, бережно легли на мою талию. Какое-то время мы недвижно стояли под этим горячим ливнем, ловя губами капли воды и мешая их с медленными, глубокими поцелуями.             Он протянул руку к полочке, взял флакон с моим любимым гелем для душа с кокосовой отдушкой, выдавил немного белой жидкости на ладони и разом растёр её, взбивая в густую пену.             — Повернись ко мне спиной, — тихо попросил он. Его низкий голос в замкнутом, наполненном паром пространстве прозвучал мягким эхом, утопающим в шуме воды.             Я развернулась, утыкаясь лбом в тёплую плитку стены. Густаф начал медленно намыливать мою спину. Его прикосновения были лишены всякой требовательности — он просто смывал с меня усталость этой безумной ночи. Мозолистые ладони скользили по лопаткам, мягко массировали напряжённую шею, а затем спускались ниже, очерчивая изгиб позвоночника.             В тот момент, когда он бережно и методично растирал мои плечи, я ясно ощутила, как всю меня начисто пленила свинцовая, изнуряющая слабость. Остро захотелось разделить с ним ту тяжесть, которую я несла на себе весь этот бесконечно длинный день.             — Густаф… — приглушённо позвала его я, по-прежнему упираясь лбом в кафель. Колени предательски задрожали. — Мой сегодняшний день начался в шесть утра. А в девять я уже сдавала сложнейший экзамен… Я на ногах весь день, и днём я не спала... И у меня сейчас… У меня просто кругом идёт голова.             Ласковые руки Густафа, мягко массажирующие мою поясницу, резко замерли. Он прижался грудью к моей спине, и его ладони скользнули вверх, бережно перебирая мои влажные волосы и разминая одеревеневшую шею. Сквозь потоки горячей воды я почувствовала, как прерывисто он вздохнул.             — Милая... — тихо, с горькой, давящей хрипотой выдохнул он мне прямо в затылок. — Шесть утра?.. Ты встала в шесть утра?.. То есть ты не спала почти сутки? Почему ты сразу мне об этом не сказала?             Между нами повисла долгая пауза, перекрываемая лишь шумом бьющейся воды. Я молчала — сил поддерживать разговор не было. Густаф был выбит из колеи моим признанием. В его голосе слышались досада и сожаление. Он хмуро, раздраженно выдохнул прямо мне в шею, вероятно, злясь на собственную слепоту. Его губы коснулись моего плеча в безмолвном извинении.             — Всё, Рэйчел... Ты должна заснуть как можно скорее, — мягко, но непреклонно скомандовал он. — Мы быстро домоемся, и я уложу тебя в кровать. Тебе нужно отключить голову. Я буду рядом.             — У меня она не застелена... Нужно чистое постельное... — заторможенно пробубнила я, прикрыв глаза и смазав последние слова — они завязли на языке неразличимыми звуками. Мои мокрые ресницы казались мне неподъёмным грузом. Мне стало жутко неловко за разделяющий нас языковой барьер, причиной которого было моё внутреннее изнурение. — Прости, не могу вспомнить слово...             — Постельное бельё? — тихо переспросил он, ловя моё прерывистое дыхание и заглядывая мне в лицо сквозь пелену падающей воды. Густаф прижал свои ладони к моему лбу, закрывая мои глаза от бьющих сверху тяжёлых струй, чтобы я наконец могла нормально вдохнуть.             — Да... Ты сможешь постелить? У меня нет сил на это. Я покажу, где оно лежит.             Отчаянно борясь со сковавшим челюсть онемением, я сделала шаг вперёд и инстинктивно наступила своими босыми ступнями прямо на его широкие стопы, прячась от скользкого фаянса ванны. Густаф, ощутив моё зажатое прикосновение, медленно, сквозь пелену белого пара, перевёл потяжелевший взгляд вниз. Вид моих ступней, беззащитно топчущихся по его собственным, стал для него последним доказательством того, насколько сильно я нуждаюсь в его тепле и поддержке.             — Рэйчел... Конечно, я смогу, — с болезненным раздражением на самого себя процедил он. На его шее натянулись упругие жилы. — Милая, ты простоишь ещё пару минут на ногах?             Я отстранённо кивнула. Густаф прижал меня спиной к своей груди, надёжно фиксируя моё обмякшее тело одной рукой поперёк живота, будто спасая от падения. Его вторая ладонь, скользящая в пене, устремилась вниз — вдоль рёбер, очерчивая изгиб талии. Прикосновения его мозолистых пальцев были невероятно чуткими и бережными. Но когда он коснулся моих ягодиц, движения стали медленными и сосредоточенными.             Влажная ладонь Густафа опустилась на ту зону бедра, куда совсем недавно, на пике лихорадочного безумия в уборной клуба, пролилась его горячая сперма. Круговыми, успокаивающими движениями он принялся тщательно смывать подсохшие остатки семени.             Он действовал с почти хирургической дотошностью. Обильная пена шуршала под его ладонями, а вода уносила за собой все отметины нашей близости, возвращая моей коже первозданную чистоту. Каждая струя, стекавшая по его груди на моё тело, ощущалась теперь как мягкое, убаюкивающее прикосновение. Густаф скользнул пальцами чуть выше, бережно омывая мой живот, а затем мягко подтолкнул меня плечом, заставляя полностью подставить лицо под тёплый поток душа. Я послушно запрокинула голову, чувствуя, как вода заливает веки. В ушах стоял лишь ровный, монотонный гул бьющихся о плитку капель.             — Позволь мне тоже... — прошептала я, повернувшись к Густафу и немигающе глядя на него маревыми глазами. Мои пальцы слабо скользнули по его мокрой ладони, пытаясь забрать пластиковую бутылочку. Густаф перехватил мою руку, возвращая флакон на полку.             — Нет, Рэйчел, — тихо, с мягкой хрипотой в голосе отказал он, осторожно убирая мокрую прядь волос с моего лица. Его ладонь задержалась на моей щеке, а большой палец ласково очертил скулу. — Ты едва стоишь на ногах. Я сам.             Он с силой повернул рычаг смесителя, и гул падающей воды резко оборвался. В наступившей душной тишине стало слышно лишь его тяжёлое, ровное дыхание. Густаф аккуратно откинул в сторону край шторки, выпуская наружу клубы густого тёплого пара и бережно придерживая меня за талию и локоть. Он контролировал каждый мой шаг, пока я осторожно переступала через высокий бортик, ступая на мягкий коврик под ногами.             Тут же, на деревянном крючке у стены, висело большое пушистое полотенце. Густаф легко дотянулся до него, снял и ласково набросил мне на плечи, укутывая, словно в плотный защитный кокон — чтобы меня не просквозило ночной прохладой дома. Плотная ткань мгновенно начала жадно впитывать влагу с моей кожи, но даже сквозь этот махровый барьер я продолжала ощущать идущий от его обнажённого торса лихорадочный жар. Я мелко, судорожно вздохнула, поплотнее стягивая края полотенца на груди дрожащими пальцами.             — Ты постоишь? Или проводить тебя в комнату? — тихо спросил он, и его голос отозвался мягким, обволакивающим эхом в замкнутом пространстве ванной.             — Да, я постою... Я пока что почищу зубы... — вяло отозвалась я, едва ворочая непослушным языком и опираясь бедром о край каменной раковины.             — Аккуратно, Рэйчел, пожалуйста... Заворачивайся и согревайся. Я быстро...             Он скользнул взглядом по моему лицу, задерживаясь на слипающихся веках, и хмуро, раздражённо качнул головой. Густаф прикрыл шторку обратно и вновь открыл кран — чтобы смыть с себя остатки мыльной пены. Я на ощупь потянулась к подставке со своей зубной щёткой.             Пар над раковиной уже немного рассеялся, и в отражении зеркала я увидела себя — с чистой, раскрасневшейся от горячей воды кожей, без единого следа косметики, которую полностью смыла вода. Из последних сил открыв навесной шкафчик, я достала флакончик с тоником и выплеснула немного средства на ладонь. Пальцы двигались медленно, словно чужие, но я привычно принялась наносить его лёгкими, похлопывающими движениями, стараясь успокоить пылающее после душа лицо.             Густаф перекрыл воду, и в ванной комнате воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь редким шуршанием капель, стекающих по кафелю. Он дотянулся до соседнего деревянного крючка, сорвал оттуда точно такое же махровое полотенце и уверенным движением обернул его вокруг своих бёдер. Он спустился из ванны, ступив босыми ногами на влажный коврик. С его широких плеч и мокрой груди срывались крупные, блестящие капли, но он даже не думал вытираться — все его мысли, казалось, были сосредоточены на мне.             Он встал чуть позади и сквозь зеркало внимательно, не отрывая глаз, стал меня разглядывать. В его взгляде не было оценки — только удивительная, заземляющая теплота. Расстояние между нами снова сократилось, и я затылком почувствовала жар, исходящий от его мощной, влажной груди.             — Ты очень привлекательная без макияжа, Рэйчел, — тихо, с мягкой хрипотой в голосе нарушил тишину он.             Мои пальцы замерли у щеки. Сердце сладко ёкнуло. Я смущённо улыбнулась своему отражению, чувствуя, как к лицу приливает естественный румянец.             — Серьёзно? — негромко переспросила я, растирая крем по лицу и шее и поворачивая к нему голову. — По-моему, я больше похожа на мокрого, помятого воробья...             — Ничего подобного, — Густаф улыбнулся и шагнул ближе. Он наклонился и коснулся губами моей мокрой макушки. Отстранившись, он направился к выходу. Прохладный воздух прихожей скользнул по его обнажённой спине, заставив мышцы на лопатках едва заметно дрогнуть. Густаф остановился у двери, ухватившись рукой за косяк, и обернулся. В полумраке его высокий силуэт, обернутый полотенцем на бёдрах, выглядел невероятно магнетически. — Скажи, где найти постельное бельё?             — В спальне, в шкафу. На самой верхней полке, — ответила я. Пальцы с круглой баночкой крема бессильно опустились на бортик раковины со слабым стуком. — Я сейчас приду...             Густаф коротко кивнул и бесшумно исчез в темноте коридора, унося с собой шлейф тепла своего тела. Я осталась одна, опираясь ладонями о край раковины и глядя на своё раскрасневшееся лицо в тусклой подсветке зеркала. Я плавно перевела взгляд на каплю воды, медленно сползающую по стеклу, и бездумно уставилась на неё — словно погруженная в забытье или транс.             Время потеряло всякий вес и плотность, превратившись в серую пустоту. Сколько я так простояла — мгновение или вечность, — мой выжженный суточным истощением мозг осознать был не в силах.             — Рэйчел! — выхватил меня из бесчувствия громкий возглас Густафа, донёсшийся из спальни. — Милая, чего ты там так долго?             Испугавшись его резкого восклицания и кое-как собрав остатки сил, я плотнее перехватила края тяжёлого полотенца, укутывая тело, и босыми ногами шагнула на прохладный паркет коридора.             В спальне царил густой полумрак, рассекаемый янтарным свечением ночника — Густаф уже включил его, будто зная, как благотворно действует на меня его тёплый свет. Плотные шторы он полностью завесил, отсекая из вида предрассветное небо Стокгольма.             Все ещё мокрый и полуобнаженный, он сосредоточенно перебирал стопки белья, лежащие на верхней полке большого шкафа. С его влажного затылка сорвалась крупная капля воды, медленно скатившаяся по позвоночнику вниз. Рельефная спина напряглась, когда он потянулся вверх, а на пояснице чётко обрисовались выраженные ямочки, от вида которых во мне чиркнула искра возбуждения.             — Нашёл, — негромко, победно констатировал Густаф, взяв в руки свёрток чистого пододеяльника, простыни и наволочек. Воздух комнаты наполнился острым ароматом свежего кондиционера.             Он обернулся, заметил меня, стоящую в дверях, и на его лице снова появилась мягкая, оберегающая улыбка. Я осталась стоять в дверном проёме, бессильно прислонившись плечом к косяку. Согревшаяся после душа кожа приятно зудела. Навалившаяся усталость парализовала тело, и я могла лишь молча наблюдать за ним сквозь полуприкрытые веки.             Густаф действовал удивительно быстро и ловко. Он сбросил с матраса плед и принялся расстилать свежую простынь. Его широкие ладони одним мощным, размашистым движением взмахнули белой тканью — в полумраке спальни раздался хлёсткий, сухой хлопок, — и простынь послушно и ровно легла на постель. Не прерываясь, он подхватил со стула подушки и принялся натягивать на них наволочки, сосредоточенно заправляя внутрь углы. В блёклом свете ночника его влажные плечи и мышцы спины красиво поблёскивали, до сих пор испуская едва заметный пар.             — Густаф… Мне же нужно покормить тебя... — сквозь дремоту пробубнила я. Мысли путались, сменяя друг друга в хаотичном, сумбурном порядке. — Я… могу разогреть тебе еду. Ты же ужасно голодный, наверное... Вчера… вчера ведь был четверг… а по четвергам — день горохового супа.             Я неловко повела плечом, пытаясь удержать сползающее полотенце, и продолжила лепетать, сбиваясь и путаясь в шведских словах, которые то и дело соскальзывали на забавный, мягкий акцент:             — Я приготовила его… с копчёной грудинкой, как положено. Меня научили этой традиции родители Альмы... Они всегда варят его по четвергам… Я могу налить тебе тарелку и поджарить хлеб, это быстро… Ещё есть салат, солёная форель и свежее печенье... Я его тоже сама выпекала... Я сейчас схожу на кухню...             Густаф замер, удерживая в руках пышное зимнее одеяло, которое он собирался вдеть в пододеяльник. В затихшей комнате стало слышно его тяжёлое, прерывистое дыхание. Он в лёгком замешательстве повернул ко мне голову, и на его лице проступила улыбка, переполненная безграничной нежностью. Наблюдать за тем, как я сонно и сумбурно пытаюсь позаботиться о нём, пересказывая шведские кулинарные традиции, едва удерживая равновесие, для него, вероятно, было выше всех сил.             Он с глухим стуком бросил одеяло на застеленную простынь, в два шага пересёк комнату и мягко, но непреклонно перехватил меня за плечи. С невыносимо мягким вздохом он покачал головой и прошептал:             — Какой ещё гороховый суп, Рэйчел?.. — тихо, с обволакивающей хрипотой в голосе перебил он мой лепет. — Посмотри на себя — ты же засыпаешь на ходу.             — Но ты же голодный... Это недолго. Мне несложно о тебе позаботиться... — попыталась слабо возразить я, но он просто приложил большой палец к моим губам, призывая к молчанию. Его мозолистая подушечка пальца пахла кокосовым мылом и чистой кожей. Я послушно затихла, ловя губами его тепло.             Он аккуратно развернул меня к кровати, увлекая за собой.             — Я поем сам... Обещаю, я найду твой суп. Но прямо сейчас ты ложишься и засыпаешь. Слышишь меня?             Я лишь слабо кивнула. Сознание уплывало, и комната перед глазами слегка покачивалась, словно палуба корабля. Густаф бережно подхватил меня под спину и колени. Он легко, словно я весила не больше пушинки, приподнял меня над полом и перенёс на кровать.             — Густаф... Мне неприятно спать голой. Дай мне, пожалуйста, любую футболку и бельё... Они лежат в комоде напротив кровати, — обессиленно попросила я, кутаясь в полотенце и пряча лицо от его внимательного взгляда.             Опыт прошлых отношений, где мою наготу и чувственность пытались превратить в инструмент контроля, напомнил о себе тихим уколом тревоги. Мне отчаянно хотелось вернуть себе хотя бы иллюзорный слой брони. Густаф застыл на полпути, удерживая меня на руках. В его взгляде не было и тени недовольства. Он опустил меня на край постели, не позволяя полотенцу соскользнуть с плеч. Я закусила губу, потупив взгляд. В тишине спальни стало слышно, как за окном крупно забарабанил по стёклам ночной дождь.             Я почувствовала, как его пальцы на моём колене на секунду напряглись. Густаф внимательно, с острым прищуром вгляделся в моё лицо, словно пытаясь расшифровать эту внезапную перемену в моём настроении.             На мгновение между нами повисла тишина — он уловил, как сильно я зажалась, прячась под полотенцем, и его глаза понимающе потемнели. По его лицу скользнула тень задумчивости — он определённо понял, что этот внезапный порыв закрыться был вызван чем-то глубоким и личным. Он не стал ни о чём расспрашивать. Его мужская чуткость подсказала ему не давить на меня.             — Эй, без проблем... Всё нормально, — тихо, успокаивающе произнёс он. — Сейчас я всё тебе принесу.             Он поднялся во весь свой огромный рост и уверенно направился к моему комоду, в котором я хранила домашние вещи. Он на секунду задумался, перебирая аккуратные стопки одежды, вздохнул, а затем выудил оттуда большую, свободную хлопковую футболку и чистые трикотажные шортики.             Густаф вернулся, присел на корточки прямо передо мной и протянул одежду. Его ладонь коснулась моей — будто делясь своим так мне необходимым мужским, обжигающим теплом.             — Держи, — мягко улыбнулся он одними уголками губ. — Одевайся спокойно. Я заправлю одеяло.             Я благодарно кивнула, забирая из его рук ворох чистого хлопка. Густаф поднялся на ноги и ободряюще погладил меня по плечу, полностью переключая внимание на пышное зимнее одеяло.             Я осталась сидеть на краю матраса. Движения давались с трудом, тело было ватным, но я медленно ослабила узел полотенца и позволила ему соскользнуть с плеч. На мгновение я сжалась, ожидая поймать на себе оценивающий мужской взгляд, который так часто преследовал меня в прошлом. Но Густаф проявил потрясающее хладнокровие и чуткость. Он стоял спиной ко мне, сосредоточенно расправляя углы пододеяльника, — но даже когда ему приходилось поворачиваться боком, он намеренно, осознанно отводил глаза в сторону.             Он ни разу не опустил взгляд на мою обнажённую грудь или изгиб бёдер, оберегая моё хрупкое личное пространство. Этим простым, благородным молчанием он без лишних слов доказывал, что уважает мои границы и принимает меня любую — не только как объект дикой страсти, но и как уязвимую, уставшую девушку, доверившую ему себя.             — Всё, — тихо, облегчённо выдохнула я.             Ткань футболки приятно коснулась согретой душем кожи. Густаф тут же обернулся, и на его лице снова появилась обволакивающая меня нежность. Одним мощным, размашистым взмахом рук он накрыл постель заправленным тяжёлым одеялом.             — Отлично, — одобрительно улыбнулся он. — А теперь заползай внутрь.             Он подошёл ближе, бережно подхватил меня под лопатки и колени и помог лечь на постель, укладывая мою голову на пышную подушку. Свежая, хрустящая, туго натянутая простынь встретила моё тело потрясающим, расслабляющим холодом. Я блаженно вздохнула, утыкаясь щекой в мягкость взбитой подушки, и раскинула руки, растворяясь в пластичности матраса. Напряжение, державшее мои мышцы с шести часов вчерашнего утра, наконец-то лопнуло.             Густаф неторопливо расправил ткань пододеяльника. Плавным движением он накрыл меня им с ног до самого подбородка, бережно подтыкая плотную хлопковую ткань со всех сторон, создавая для меня абсолютно безопасное, тёплое гнездо. Его горячие пальцы на секунду задержались у моего лица — он аккуратно убрал с моего лба несколько запутавшихся влажных прядей, заправляя их мне за ухо.             — Отдыхай, милая.             — Дождь… — едва различимым шёпотом пролепетала я, неосознанно ловя щекой остаточное тепло его ладони. Мысли полным ходом уплывали в темноту. — Послушай, как сильно он стучит по крыше… Пожалуйста… не уходи. Будь со мной. Будь рядом…             Густаф нежно погладил мою скулу тыльной стороной пальцев. В уютном полумраке спальни его хрипота прозвучала как сплошная, обволакивающая волна тепла:             — Я никуда не ухожу, Рэйчел, — проговорил он, вглядываясь в моё лицо. — Я только дойду до кухни и поем — туда и обратно. Я очень голодный, милая. Быстро поем и сразу же вернусь к тебе.             — Хорошо… — уже почти засыпая, выдохнула я. — Только… открой окно, пожалуйста. Иначе мы просто сваримся под этим одеялом ночью…             — Конечно. Сейчас.             Я смутно, сквозь налитые свинцом веки увидела, как его высокий силуэт пересёк комнату. Раздался мягкий, приглушённый щелчок оконной ручки, а вслед за ним в спальню хлынул оглушительный, чистый шум стокгольмского ливня и резкий, пьянящий запах озона и мокрой листвы. Комнату мгновенно просквозило ночной прохладой, отчего я ещё глубже зарылась в своё тёплое хлопковое гнездо.             — Густаф… Можно попросить тебя ещё кое о чём? — застенчиво, нерешительно спросила я, неосознанно разминая пальцы, стянутые сухой кожей.             Густаф замер у окна, а затем медленно, бесшумно двинулся к кровати и присел на её край. Его низкий бас прозвучал тихо, но с нерушимой готовностью:             — Да всё что угодно, Рэйчел. Говори.             — Там, на тумбочке… крем для рук, — пробормотала я, протягивая из-под одеяла свою ладонь навстречу прохладе комнаты. — Выдави мне немножко, пожалуйста…             Послышался негромкий, сухой шорох — Густаф стал аккуратно перебирать флаконы с лосьонами и маслами для тела, выискивая крем своими быстрыми пальцами. Его ладонь случайно задела толстый, тяжёлый переплёт лежавшего рядом пособия по продвинутому шведскому языку. От сдвига книга мягко приоткрылась, и из её страниц на пол выпал плотный глянцевый прямоугольник.             В блёклом свете ночника Густаф наклонился, а затем тихо усмехнулся. Я приоткрыла глаза и увидела, как он вертит в руках рекламный листок четвертого сезона «Викингов», служивший мне закладкой. На нём крупным планом был изображён Флоки с подведёнными углём глазами.             — Значит, Флоки помогал тебе учить язык? И караулил твой сон ещё задолго до меня, да? — с ленивым флиртом в голосе спросил Густаф, прикусив нижнюю губу.             — Не то, чтобы помогал... Скорее, отвлекал, я бы сказала... — ответила я, смущённо уткнувшись носом в край одеяла и пряча улыбку. — Я убирала флаер под подушку, чтобы собрать мысли в кучу и прочитать перед сном хотя бы несколько страниц...             Густаф рассмеялся, переводя взгляд то на меня, то на себя, изображенного в образе своего самого известного персонажа. Он аккуратно вернул листовку обратно, вложив её между страниц книги, после чего наконец взял пластиковую тубу крема. Послышался плотный щелчок открывающейся крышки. Густаф перехватил мою руку у самого запястья — его ладонь показалась мне обжигающе горячей на контрасте с ледяным воздухом, поступающим из окна. С мягким шлепком на мою сухую ладонь опустилась увесистая, прохладная капля крема, пахнущая миндальным молочком.             Спрятав руки под одеяло, я принялась устало растирать густую текстуру по коже, утопая в её успокаивающем аромате, пока Густаф весомо поправлял тяжелые края одеяла вокруг моих плеч, плотно затыкая любые зазоры и превращая для меня постель в непроницаемое укрытие.             — Ещё что-нибудь нужно? — поинтересовался Густаф. — Ты только скажи.             Я промолчала, но высвободила одну кисть из-под хлопковой ткани и робко коснулась кончиком указательного пальца собственных губ, умоляюще заглядывая в его синие глаза. Густаф широко, невероятно тепло улыбнулся. Он не произнёс ни звука, но медленно наклонился надо мной, прижимаясь торсом к моему телу сквозь одеяло. Его ладони мягко зафиксировали мою шею, и Густаф накрыл мои губы своими.             Это был тягучий и глубокий поцелуй, который мгновенно выжег всю сонную негу комнаты. Его язык голодно скользнул внутрь, сминая моё слабое сопротивление и заставляя кровь в моих венах закипеть с прежней силой. Воздух между нами вспыхнул. Я выдохнула ему в рот, ощущая, как во мне приятно растянулось тёплое жжение. Его руки на моей шее сжались сильнее.             Но посреди этого нарастающего жара Густаф замер. Кадык судорожно дёрнулся на рваном, тяжёлом вдохе. Он отстранился, разрывая наш влажный контакт. Я увидела его хмурое, потемневшее лицо — челюсть была жёстко сжата, а во взгляде сквозило раздражённое недовольство и досада на поджимающее время. Шумно вздохнув, Густаф несколько секунд оставался неподвижным, возвращая контроль над своим напружинившимся телом. Когда он наконец нарушил тишину, его голос прозвучал пугающе низко, сорвавшись на шёпот мужчины, силой воли подавляющего возникший соблазн:             — Извини, милая. Нам нужно притормозить. Давай продолжим утром, ладно?             — Конечно. Всё в порядке. Ешь и возвращайся ко мне скорее, — отозвалась я, переводя дыхание и переворачиваясь на бок, принимая удобное положение. Несмотря на прилив охватившего тело возбуждения, сонливость не отступила. — Я тебя уже жду.             — Могу я ещё чем-то тебе помочь сейчас? — спросил Густаф, нежно целуя тыльную сторону моей ладони. Его щетина мягко, щекотно царапнула мою кожу.             — Сейчас — нет... Но когда будешь возвращаться из кухни, можешь налить и принести с собой стакан воды, — прошептала я, погружаясь в сон, засасывающий, словно топкое, трясинное болото.             — Хорошо, я понял. Засыпай, Рэйчел...             Он вновь приблизился и запечатлел на моём лбу короткий поцелуй, от которого по телу разлился последний, самый чистый импульс покоя. Густаф отстранился и бесшумно двинулся к выходу. Его босые шаги тихо шлёпнули по паркету коридора. Он направлялся на кухню, как и обещал — искать мой четверговый суп.             За закрытыми шторами монотонно стучал дождь, убаюкивая мой утомлённый разум. Я провалилась в вязкую, целительную дрёму, но даже сквозь пелену забвения моё тело продолжало чутко улавливать каждый звук в доме. Прошло, кажется, около получаса, как до моего сознания донеслась его тихая поступь. Затем — чуть слышный шорох открывающейся двери спальни и лёгкое колебание воздуха, принёсшее с собой прохладу коридора.                         Матрас сзади меня мягко, плавно прогнулся под его весом. Густаф двигался осторожно, стараясь не издать ни единого лишнего звука, но я всё равно услышала тихий, сухой хруст натянувшегося хлопка, когда он приподнял край тяжёлого зимнего одеяла. Мгновение — и под плотную ткань скользнуло его огромное, расслабленное тело.             От него по-прежнему исходило обжигающее тепло, но теперь к его шлейфу примешался едва уловимый, домашний аромат копчёной грудинки из моей кухни. Я сделала медленный, глубокий вдох, и мои рецепторы сонным всполохом уловили новые, резко контрастирующие запахи: сквозь терпкую душистость еды пробивался слабый пепельный осадок недавно выкуренной сигареты и морозный аромат ментоловой зубной пасты.             Я потянулась назад, и Густаф тут же придвинулся вплотную. Его большая, тяжёлая рука бережно легла мне на талию поверх футболки, фиксируя моё тело и до боли сладко притягивая мою спину к своей обнажённой груди. Я, не открывая глаз, едва заметно пошевелилась, давая понять, что чувствую его. Густаф уловил это слабое движение. Его грудная клетка прерывисто, глубоко расширилась на выдохе. Он наклонился к самому моему уху и мягко пробормотал:             — Суп был отличным, Рэйчел.             Его тёплое дыхание щекотно мазнуло по моей шее, заставляя меня сонно уткнуться затылком в его плечо. Но таймер нашей неизбежной разлуки уже был запущен — безжалостное движение стрелок его наручных часов запускало обратный отсчёт до его утреннего авиарейса.