Maybe it was just a wind

После того сорванного, ядовитого «пошел ты нахуй» Оливер ушел. Замок на двери номера Кими щелкнул с таким звуком, будто Антонелли замуровали в собственной могиле. Итальянец так и остался сидеть на полу у порога. Нога, на которую он наступил во время своего отчаянного прыжка, горела адской, пульсирующей болью, но он даже не двинулся, чтобы достать мазь или искусственный лед. Зачем? Какая разница, что там с лодыжкой, если прямо сейчас внутри него, где-то под ребрами, с хрустом ломалось всё, во что он верил последние несколько лет. На рукаве его растянутой футболки остался влажный след от его собственных слез, а на губах — стойкий, фантомный вкус чужой куртки, которую он только что кусал до потемнения в глазах. Оливер выплюнул его. Оливер растоптал его. Оливер ушел, оставив Кими наедине с его контрактом, его «Мерседесом», давлением прессы и ломающейся, еще толком не начавшейся карьерой. — Ублюдок, — тихо прошептал Кими в пустую, темную комнату, утыкаясь лбом в согнутые колени. Его плечи снова судорожно вздрогнули. — Какой же ты ублюдок, Берман. Просто уебище конченое. Он просидел так до самого утра, так и не сомкнув глаз. Слишком тяжело было принять тот факт, что только что была надежда всё наладить и он был готов всё исправить, а с ним поступили настолько отвратно, что в его кучерявой голове это никак не могло уложиться. Следующие две недели превратились в глухую, серую размазню, в которой дни недели можно было различить только по расписанию сессий на симуляторе. Паддок жил своей обычной, суетливой жизнью, фанаты продолжали кричать на трибунах, но для них двоих мир сузился до размеров кокпита и четырех стен гостиничных номеров. Они больше не сталкивались взглядами. Вообще. Оливер научился виртуозно, на уровне рефлексов, опускать козырек кепки и натягивать капюшон кофты быстро, на самые глаза так, чтобы не видеть бледное, осунувшееся лицо Кими, когда тот на костылях ковылял мимо на брифинги пилотов. Берман за версту примечал эту неровную, хромающую походку и коричневые кудри — и сразу сворачивал в сторону, в боксы, к инженерам, делая вид, что безумно занят телеметрией. А Антонелли... Антонелли просто перестал его искать. Гордость — это всё, что у него осталось после того, как его выставили за идиота, который надеялся на лучшее за пять минут. Он заблокировал Олли во всех соцсетях, удалил архивные переписки, где они еще подростками скидывали друг другу глупые мемы после гонок. Он даже выкинул в мусорку совместную помятую фотографию, которая три года кочевала с ним по всем чемоданам. Депрессия не делала их мягче — она покрывала их панцирем из глухой, злой и звенящей гордости. Кими глушил себя физической болью. Он проводил в тренажерном зале часы, изнывая на реабилитации, заставляя инженеров и физиотерапевтов качать головами. На все вопросы Брэдли он лишь сухо отмахивался: «Я в порядке. Нога не болит. Давайте еще один сет». Он хотел уставать так, чтобы ночью просто падать на кровать трупом, без единой мысли в голове. Потому что стоило ему остаться в тишине, как комната заполнялась холодным, осуждающим голосом Оливера. Наушники с оглушающе громкой музыкой, тренировки до износа и звук мотора — вот что заглушало мысли, которые он не мог уже выдерживать в своей голове. Ему было страшно оставаться одному в тишине, поэтому каждая его секунда была заполнена белым шумом или посторонними звуками. Оливер же ломался по-другому. Он не мог спать. Он сидел на полу своего номера после каждой гонки. Он не удалял переписки, не устраивал полный блэкаут, наоборот, он поскринил каждое сообщение и сохранил в отдельную папку еще до того, как Кими притронулся к их чатам. Хоть он и был в блоке с основного аккаунта, он, как зависимый подросток, создавал кучу левых аккаунтов, чтобы следить за соцсетями Антонелли. Каждое его интервью он пересматривал со слезами, жалея о каждом слове, которое он тогда сказал своему другу, бывшему напарнику, его Кими. Ему его инженеры, которые прекрасно видели разбитое состояние Бермана, говорили собраться и пойти на психотерапию, в перерывах между гонками заняться собственным ментальным здоровьем. А Берман не мог собраться. Каждый раз, когда он закрывал глаза, на внутренней стороне век отпечатывался один и тот же кадр: Кими, виснущий на его руке, захлебывающийся собственными слезами и кусающий ткань его толстовки от полного, абсолютного бессилия. Синяк на предплечье Оливера уже давно сошел — сначала позеленел, потом превратился в едва заметное желтое пятно и исчез. Но Берману казалось, что этот укус выжжен прямо на его кости. Навечно. Они ходили по краю одной и той же пропасти, делая вид, что чужие друг другу. Две недели удушающего молчания, две недели сопливых, сожженных изнутри мыслей, когда безумно хочется написать одну короткую строчку: «Как ты?» — но лишь внизу строка, напоминающая, что они оба в блоке у друг друга, как будто бы издевалась над их чувствами, оставалась неизменно на том же самом месте. Они были сломаны. Но самое страшное было в том, что они оба знали: эта недосказанность их задушит, если они не встретятся еще один, последний раз, чтобы разбить эту стену к чертям. Либо вместе с ней разбиться самим. К концу августа гоночный караван Формулы-1 докатился до Нидерландов. Зандворт встретил паддок шквалистым ветром со стороны Северного моря, летящим в лицо песком и оглушительным ревом оранжевых трибун. Фнаты Макса Ферстаппена были везде. Они были в барах, кафе, домах и даже на улицах. Но для двух разбитых пилотов здесь не было никакого праздника. Трасса среди дюн, узкая и извилистая, требовала стопроцентной концентрации, которой у Антонелли не было от слова «совсем». Кими больше не ходил на костылях — нога почти зажила, осталась лишь легкая, едва заметная хромота, когда он сильно уставал. Но ментально он всё еще сидел на полу того холодного бельгийского бокса, размазывая по лицу кровь из искусанных губ. Он думал, что то грязное, злое «пошел ты нахуй» на этапе в Спа поставило точку. Он думал, что Оливер страдает точно так же, как и он сам — задыхаясь от одиночества в четырех стенах. Как же он ошибался. В четверг перед медиа-днем Кими выходил из моторхоума «Мерседеса», натягивая на ходу белую командную кепку, и замер как вкопанный у самого забора. По дорожке паддока шел Оливер. Впервые за два месяца на нем не было этого удушающего, натянутого до носа капюшона. Он шел с открытым лицом, а на губах... на губах играла легкая, лучезарная и живая улыбка. Берман смеялся. Настоящим, не вымученным смехом, от которого у Кими внутри всё болезненно сжалось. А рядом с Оливером, приобняв его за шею своей тяжелой, загорелой бразильской рукой, шел Габриэль Бортолето. Габи что-то бурно рассказывал, активно жестикулируя свободной рукой, и Оливер послушно наклонял голову к его плечу, слушая этот мягкий португальский акцент. В какой-то момент Бортолето шутливо взъерошил каштановые волосы Бермана, и тот даже не дернулся — лишь тихо фыркнул и пихнул бразильца локтем в бок. Они выглядели... гармонично. Так, словно Габриэль за эти пару недель летнего перерыва умудрился по кусочкам собрать разбитого в хлам британца, склеивая его своей солнечной, теплой энергетикой. У Кими перед глазами всё поплыло. Горло перехватило такой дикой, уродливой и удушающей ревностью, что он едва не выронил свой телефон. Он быстро ушел назад внутрь боксов и буквально бегом закрылся в своей комнате. «Это мое место, — закричал безумно ревнивый внутренний голос внутри Антонелли. — Это я должен быть рядом. Это я должен его кудри трогать. Почему он улыбается ему?!» Кими резко развернулся в комнате, пытаясь собраться с мыслями и выйти обратно в боксы. Весь его холодный, гордый фасад, который он так усердно строил после Бельгии, рухнул от одного взгляда на то, как Оливер Берман возвращается к жизни в чужих руках. Кими прямо сейчас чувствовал, что проигрывает эту гонку на уничтожение. Это не был он, он должен собраться. В пятницу на свободных заездах ревность окончательно выбила из Кими остатки профессионализма. Он караулил Оливера взглядом на каждом выезде с пит-лейна. И, как назло, в субботней квалификации они оказались на быстрых кругах совсем рядом. Кими обошел Габи слишком резко, так что тот еле-еле успел отодвинуться, чтобы Антонелли не впечатал бедолагу в стену. Зандворт был полон его ошибок. Кими видел в зеркалах заднего вида бело-бордовую машину Оливера. Видел, как агрессивно, чисто и быстро Берман атакует бэнкинг в третьем повороте. Оливер летел. Впервые за долгое время его телеметрия была идеальной — инженеры Хааса буквально вижали в радио от восторга. Берман оживал, и это оживление подпитывало ярость Антонелли. На финальном круге третьего сегмента Кими, ведомый слепой, ревнивой обидой, слишком поздно затормозил перед культовой шпилькой Тарзан. Машину сорвало на грязную траекторию, колеса заблокировались с густым шлейфом белого дыма, и «Мерседес» Антонелли боком улетел в гравийную ловушку, едва не протаранив барьер. Красные флаги. Сессия остановлена. Кими сидел в кокпите, тяжело дыша, уперевшись лбом в рулевое колесо. Ему было плевать на разбитое крыло. Ему было плевать на механиков. Он видел, как мимо его застрявшей в гравии машины медленно проезжает Оливер. Берман притормозил на секунду, бросив короткий взгляд из-под прозрачного визора шлема на разбитый болид итальянца, а затем нажал на газ и уехал на пит-лейн. Оливер занял шестое место в квалификации. Кими остался десятым. Вечером в субботу паддок Зандворта тонул в шуме оранжевых дискотек, но в зоне закрытого паркинга, за трейлерами FIA, было безлюдно. Кими стоял там, привалившись спиной к прохладному металлу контейнера, и нервно кусал губы до боли. Он знал, что Оливер пойдет этой дорогой к выходу. Он ждал его. Шаги послышались через десять минут. Оливер шел один, перекинув рюкзак через одно плечо. На нем была чистая белая футболка, и он выглядел уставшим, но спокойным. Кими сделал шаг вперед из тени, преграждая ему дорогу. — Рад за тебя, — ледяным, дрожащим от с трудом сдерживаемых слез голосом сказал Кими. — Шестое место. Вижу, новый бразильский симулятор работает куда лучше, чем наши разговоры. Оливер остановился. Он не вздрогнул, не разозлился. Он просто посмотрел на Кими — спокойно, с какой-то глубокой, взрослой грустью в карих глаза. На его лице больше не было той дикой, ядовитой злости, которая сожгла их в Спа. Он был настолько спокоен, что это лишь больше бесило Кими. — Привет, Кими, — тихо сказал Оливер, не убирая руки из карманов джинсов. — О чем ты? Габи здесь ни при чем. Он просто хороший друг. Он помог мне не сдохнуть в начале августа, когда я не мог встать с пола. — Друг? — Кими горько, безумно усмехнулся, делая шаг вплотную. Его всего трясло от ревности, сопли текли пополам со слезами, которые он уже не мог контролировать. — Он трогает твои волосы, Олли! Ты улыгаешься ему так, будто меня никогда не было! Будто это не я кусал тебя до крови, будто мы никогда и не были знакомы! Ты так легко меня заменил?! Нашел себе теплого человека, пока я тут с ума сходил?! Оливер вздохнул. Тяжело, со свистом, переводя взгляд на бушующее море за дюнами. Ему было все еще спокойно, хоть и те самые горькие чувства, которые он только недавно научился подавлять, снова вернулись и осели где-то в его горле. — Я не заменял тебя, Антонелли, — Оливер сделал полшага вперед, и на секунду Кими показалось, что он сейчас поднимет руку, чтобы вытереть слезы с его щеки. Но Берман сдержался. Заставил себя остаться на месте. — Тебя невозможно заменить. Ты — это моя самая большая любовь и моя самая глубокая рана. Но мы с тобой... мы никак не можем быть вместе, Кими. Мы уничтожаем друг друга, когда подходим близко. Ты же видел, во что мы превратились в Бельгии, и знаешь, что не умеем по-другому. — Я умею! — захлебываясь слезами, прохрипел Кими, хватая Оливера за края футболки, точно так же, как тогда, у двери. Но в этот раз его хватка была слабой, умоляющей. — Олли, пожалуйста... мне хреново без тебя. Я ненавижу этого Бортолето. Я ненавижу этот «Мерседес». Пожалуйста... Оливер мягко, но уверенно перехватил запястья Кими. Он медленно, один за другим, разжал его пальцы, убирая его руки от своей футболки. Этот жест был стократ больнее, чем любой удар кулаком в Спа. Это было осознанное, взрослое расставание. — Нет, Кими. Мы не будем счастливы, — тихо, с невыносимой нежностью и обреченностью прошептал Оливер, глядя прямо в опухшие итальянские глаза. — Я люблю тебя. Наверное, буду любить всегда. Но я больше не вернусь в ту петлю. Я хочу просто ехать на гонках. И хочу, чтобы ты наконец-то поехал их нормально, без этих глухих аварий и опасного вождения. Оливер отступил на два шага назад. Кими остался стоять посреди пустой дорожки, раздавленный, сопливый, с разбитым сердцем, слушая, как ветер качает оранжевые флаги на трибунах. Он не выдержал. Он замахнулся и начал бить Оливера в грудь. Но у него не было сил на настоящие, злые удары. Его ладони, сжатые в кулаки, бессильно и мягко стучали по белой футболке Олли, прямо туда, где под ребрами бешено колотилось чужое сердце. Раз. Еще раз. Кими бил его, утыкаясь лбом в чужёе плечо, его кудри растрепались, а плечи судорожно ходили ходуном от рыданий. Это была не драка — это была чистая, концентрированная беспомощность. — Ублюдок, какой же ты ублюдок... Зачем? Зачем заставил меня влюбиться, если теперь бросаешь? Зачем ты улыбаешься Габи?! — шептал Кими, полностью теряя голос и продолжая слабо, мягко колотить Оливера по груди, словно пытаясь пробить этот панцирь равнодушия. — Мне хреново, Олли... Мне так, блять, хреново без тебя... Оливер стоял не шевелясь, принимая эти слабые, отчаянные удары. Каждое движение рук Кими отзывалось в его собственном сердце глухой, невыносимой болью. Холодный фасад Бермана, который он так усердно строил весь август, окончательно рассыпался в пыль. Видеть Антонелли таким — сопливым, плачущим, бьющим его от бессилия — было выше его сил. Он медленно осознавал слова Кими, наконец-то понимал, что всё это время чувства Бермана откликались в душе Кими. Поэтому тот пытался наладить их дружбу. Поэтому он писал Оливеру ночью — это было не желание использовать Оливера как друга, который всегда поддержит, это было желание держать его рядом и никогда не отпускать. Оливер судорожно выдохнул, перехватил бьющие его руки за запястья, но вместо того, чтобы оттолкнуть, резко рванул Кими на себя, наплевав на все свои взрослые решения. И вместо ухода он его поцеловал. Это был самый сопливый, горький и отчаянный поцелуй в их жизни. Оливер впился в его губы с какой-то накопленной нежностью, ловя чужие слезы, смешивая их со своими, которые уже вовсю текли по его щекам. Кими на секунду замер, шумно шмыгнув носом прямо Олли в губы, а затем издал такой жалобный, разорванный всхлип, что у Бермана внутри всё окончательно перевернулось. Антонелли обмяк в его руках, его кулаки разжались, и он мертвой хваткой обвил шею Оливера, запуская пальцы в каштановые волосы, буквально повисая на нем. Они целовались посреди этого холодного голландского паркинга, задыхаясь от собственных слез, соплей и невыплаканной боли. Это было соленое, мокрое и безумно нежное воссоединение. Оливер целовал его веки, его мокрые щеки, снова возвращался к разбитым губам, бережно, словно хрусталь, прижимая Кими к своему телу и укачивая его прямо на месте, как маленького ребенка. Они простояли так целую вечность, согревая друг друга в этом пронизывающем ветре со стороны моря. Они знали, что этот поцелуй ничего не исправит. Знали, что завтра они снова разойдутся по разным боксам. Но прямо сейчас они просто пили эту сопливую, удушающую нежность до самого дна, прощаясь друг с другом на всю оставшуюся жизнь. Когда Оливер всё же медленно, с невыносимой неохотой отстранился, его губы были влажными от чужих слез. Он аккуратно большим пальцем вытер дорожку на щеке Кими, заглядывая в его опухшие, покрасневшие глаза. — Прости меня, Кими, — едва слышно прошептал Оливер, путаясь пальцами в его пушистых итальянских кудряшках в последний раз. Кими судорожно вздохнул, вытирая нос рукавом своей мерседесовской кофты. В его взгляде больше не было ярости — только глухая, сопливая, опустошающая обреченность. — Пошел ты нахуй, Оливер Берман, — тихо, но уже без прежней злости, с какой-то нежной тоской шепнул Кими в ответ. Оливер слабо улыбнулся одними уголками губ, развернулся и медленно пошел прочь по дорожке, натягивая капюшон. Кими остался стоять в тени контейнеров, глядя ему вслед сквозь пелену новых слез. На парковке Оливера уже ждал Габриэль Бортолето, который молча протянул ему стакан с теплым кофе и, ничего не спрашивая, просто похлопал друга по плечу, уводя к машине. Время в Формуле-1 летит со скоростью триста километров в час, стирая из памяти паддока любые драмы. Зандворт остался позади, сменился Монцой, бурным азиатским турне и финальным ближневосточным зноем. Гоночный календарь безжалостно перелистывал недели, а вместе с ними медленно, по капле, испарялись и надежды Кими. Первые несколько месяцев Антонелли еще вздрагивал каждый раз, когда краем уха слышал в моторхоуме фамилию «Берман». Он все еще открывал их пустой чат в тишине гостиничных номеров, тупо глядя на плашку блокировки. Но постепенно, неделя за неделей, пришло удушающее осознание: того сопливого, мокрого поцелуя на голландской парковке действительно было достаточно для Оливера, чтобы закрыть эту дверь навсегда. Кими похоронил свои надежды. Не сразу — он закапывал их медленно, с мясом вырывая из сердца каждую глупую мысль о том, что Олли остынет и вернется. Андреа просто заставил себя принять тот факт, что никакой любви между ними больше никогда не будет. Что «его Олли» остался где-то в детстве, а этот высокий, отстраненный британец из Хааса — совершенно чужой человек. Оливер же со временем отстранился еще сильнее. Если раньше в его поведении сквозила ярость или скрытая боль, то теперь между ними установилась вечная, глухая мерзлота. Берман выстроил вокруг себя такую непробиваемую, холодную атмосферу, что к нему невозможно было подступиться. На совместных парадах пилотов он теперь всегда стоял в противоположном конце грузовика, спиной к Кими, увлеченно переговариваясь с Бортолето или Алонсо. Если они случайно сталкивались в узких коридорах FIA на взвешивании, Оливер даже не замедлял шаг — он просто проходил мимо, глядя сквозь Антонелли, словно на его месте была пустая стена. Из его взгляда исчезло всё: и упрек, и злость, и та невыносимая нежность. Осталась только звенящая пустота. Журналисты, которые еще в начале сезона обожали расспрашивать их друг о друге на пресс-конференциях, со временем тоже перегорели. Медиа-пространству нужны живые эмоции, а когда на любой вопрос об Антонелли Берман сухо и монотонно отвечал: «Андреа — отличный гонщик, у Мерседеса хороший темп», — интерес быстро угас. Акулы пиара нашли себе новые темы, новые интриги и новые противостояния. Былая дружба двух главных талантов поколения превратилась в скучную, запылившуюся архивную строчку. Фанаты в соцсетях тоже замолчали. Старые эдиты под веселую или грустную музыку в ТикТоке больше не набирали просмотров, ветки в Твиттере заглохли. Новое поколение болельщиков, пришедшее в фэндом к концу августа, даже не подозревало, что эти двое когда-то делили один моторхоум, вместе плакали после неудачных гонок и обещали друг другу покорить пелотон королевских гонок рука об руку. В глазах фанатов они стали просто соперниками. Пилотом «Мерседеса» и пилотом «Хааса». Ничего личного. Просто бизнес на смертельных скоростях. И когда в финале сезона в Абу-Даби над трассой Яс-Марина прогремел праздничный салют, знаменующий окончание чемпионата, Кими стоял на пит-лейн, глядя на разноцветные огни в ночном небе. Мимо него в окружении механиков прошел Оливер — спокойный, собранный, уверенный в себе. Он не обернулся. Между ними больше не было ни злости, ни обид, ни слез, ни соплей. Осталась только пропасть. Бездонная, темная и абсолютно немая, которую они оба так и не решились перешагнуть. Финита ля комедия. В Зандворте, под рев трибун и свист ветра, они окончательно отпустили друг друга, оставляя свою уродливую, прекрасную и сломанную подростковую любовь похороненной в дюнах Северного моря.