Maybe it was just a wind

В номере послышался глухой стук костыля, неровные шаги, а затем замок щелкнул. Дверь открылась. Щелчок замка прозвучал в тишине номера оглушительно, как выстрел стартового пистолета. Кими стоял перед ним - бледный, в какой-то домашней растянутой футболке, с абсолютно растрепанными, пушистыми кудрями и огромными, полными надежды глазами. На правой ноге белел плотный медицинский бинт. Он выглядел таким уязвимым, что у Оливера на секунду сжалось сердце. Но Берман вовремя вспомнил все свои обиды и натянул на лицо самую холодную, безразличную маску, на которую только был способен. В тусклом свете коридора он выглядел пугающе чужим. Накинутый капюшон темной толстовки с маленькой эмблемой Хаас скрывал лицо, но Кими успел заметить красные, воспаленные глаза и то, как сильно у Олли дрожали руки. Берман не сделал и шага внутрь - он просто закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Закрылся. Выставил шипы, которыми раньше так боялся ранить своего друга. — Я пришел, Антонелли, — голос Оливера прозвучал так тихо и безжизненно, что у Кими внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. — Говори, что хотел. У тебя пять минут. Кими сглотнул горький ком, чувствуя себя еще более уязвимым под этим ледяным, чужим взглядом. Где тот Олли, который смеялся с ним в моторхоуме? Где тот парень, который держал его за плечи, когда шея не справлялась с нагрузками в Джидде? Почему сейчас все было другим? — Олли… почему «Антонелли»? — Кими подался вперед, садясь на край кровати, и его голос предательски дрогнул. — Что происходит? Почему ты разговариваешь со мной так, будто мы враги? Я... я всю ночь не спал. Мне не плевать на то, что мой лучший друг делает вид, что меня не существует. Оливер горько, почти безумно усмехнулся и издал вздох, как будто родитель сейчас расскажет ребенку где и как он провинился. Этот звук резанул Кими по ушам. Берман чуть приподнял голову, и в его взгляде мелькнуло столько подавленной ярости и невыплаканной боли, что Антонелли стало по-настоящему страшно. — Лучший друг? — переспросил Оливер, и каждое слово капало ядом. — Ты правда зовешь меня другом, Кими? Или я просто удобная жилетка, в которую можно поплакаться, когда топ-команда не обеспечила тебе идеальный подиум в Спа? Когда «гению поколения» стало скучно в своем роскошном номере? Или же нет, когда ты понял что ты один? — О чем ты говоришь?! — Кими не выдержал, обида накрыла его. Раньше Оливер никогда не говорил Антонелли ядовитых слов, не упрекал его, да и никогда не говорил подобное. Они даже не сорились никогда. Слезы от обиды всё-таки брызнули из глаз Кими, обжигая щеки. Он ненавидел себя за эту слабость, но сдерживаться больше не мог. — Какое «ведро», какой «гений»?! Олли, я радовался за тебя больше всех, когда тебя взяли в Феррари вместо Сайнса! Я помню каждый твой круг, я помню, как мы праздновали! Почему ты всё это перечеркиваешь? В чем моя вина?! Оливер резко оттолкнулся от двери и сделал два шага к кровати. Внутри него всё кричало: «Прекрати! Обними его, он же плачет из-за тебя», но обида, копившаяся неделями, и страх быть отвергнутым, оказались сильнее. Он не мог признаться, что сходит по нему с ума. Это бы уничтожило его до конца. Он был уязвимым рядом с Кими, и понимал, что любое слово сказаное им, будет использоваться против него же. — Твоя вина в том, Антонелли, что ты ослеп от своего величия, — прошипел Оливер, изо всех сил сжимая кулаки в карманах толстовки, чтобы Кими не увидел, как его трясет. От злости и ненависти к самому себе — Ты даже не заметил, как оттолкнул меня. Ты варишься в своем идеальном мире Мерседеса, а меня вспоминаешь, только когда тебе плохо. Я устал быть твоей тенью. Я устал смотреть на твои фальшивые жалости. Каждое слово Оливера ложилось на сердце Кими тяжелыми, острыми камнями. Он смотрел на Бермана и понимал, что между ними выросла глухая, непробиваемая стена из недопониманий, которую он, Кими, упустил из-за давления и суеты. Но обвинения Олли ранили несправедливо сильно. Настолько, что Андреа хотел ударить Оливера так сильно, чтобы вся та дурь обвинения отлетели в секунду. — Это неправда… — прошептал Кими, закрывая лицо ладонями. Плечи судорожно вздрагивали от плача. — Ты всё перекрутил. Я никогда… никогда так не думал о тебе. Олли, пожалуйста… Оливер посмотрел на сломленного, плачущего мальчика перед собой. Внутри Бермана что-то окончательно треснуло и рассыпалось в прах. Ярость ушла, оставив после себя лишь выжженную пустыню и невыносимую, удушающую тоску. Ему было больно видеть Кими таким. Но оставаться здесь, дышать с ним одним воздухом и не иметь возможности коснуться — было выше его сил. Он посмотрел на свое запястье, на часы. Время было позднее. Пора. — Пять минут истекли, — тихо сказал Оливер. Он развернулся и дернул ручку двери. Она не открылась с первого раза, из-за чего Олли дернул еще сильнее, и только тогда она распахнулась. Когда он хотел сделать шаг вперед и покинуть покои Кими, тот схватил его за предплечье обеими руками, чуть ли не повисая на нем и заставляя зайти внутрь. — Олли, не уходи! Прошу тебя! — Голос Кими был дрожащим и молящим. Его лицо зарылось в рукав Олли, прерывисто дыша, будто вот-вот и он задохнется от собственного плача. Андреа повис на друге и практически оторвал обе ноги от пола Олли замер как вкопаный. Он ожидал чего угодно: что Кими разозлится, что швырнет в него подушку, что закроется и больше никогда не напишет. Но он никак не ожидал, что Антонелли - гордый, техничный, всегда такой собранный «будущий чемпион» - наплевав на раненую ногу, просто мертвой хваткой вцепится в его руку. Берман попытался отдернуть руку, но Кими держал крепко. Оливер закрыл дверь, чтобы другие люди не заметили их. В моменте, когда хватка Антонелли ослабла, тот, не на секунду не думая о последствиях, вцепился зубами в руку Бермана. Не для того, чтобы тому было больно, это было просто последнее, что Кими мог сделать в своем разбитом состоянии. Чтобы хоть на минуту задержать того человека, с которым как Кими думал, они еще не договорили. Оливер судорожно выдохнул, так и замерев с протянутой к двери рукой. Острая, тупая боль от чужих зубов пробила кожу сквозь ткань, но она была ничем по сравнению с тем, как сильно в этот момент у Бермана заныло сердце. Клыки Кими лишь сильнее сжимались, медленно, но верно прокусывая кожу Олли сквозь кофту. Он медленно опустил взгляд вниз. Кими стоял перед ним, тяжело прерывиста дыша, утыкаясь лбом прямо в его предплечье. Его плечи мелко дрожали, а пальцы снова судорожно сжали куртку Олли, словно умоляя о пощаде. — Кими пусти! Сошел с ума?! — Старший попытался перехватить его за запястья, дабы отцепить от себя, но его собственный голос предательски дал трещину. Холодный фасад, который он так усердно строил, рассыпался в пыль от одного этого отчаянного объятия. — Не пущу! — захлебываясь слезами, прохрипел Кими, еще сильнее зарываясь лицом в его плечо. Все его тело ходило ходуном. — Ты не уйдешь, Берман! Не смей говорить мне эти гадости и просто сваливать! Я не заслужил этого… Я не знаю, что я сделал не так...Олли, клянусь тебе, я не знаю! Оливер почувствовал, как к горлу подкатывает удушающая волна. Кими весил не так много, но сейчас Берману казалось, что он держит на руках целую вселенную, которая сокрушительно рушится прямо сейчас. Удерживать равновесие на шатающихся ногах стало невозможно. Обессиленный, раздавленный этой внезапной близостью и чужой болью, Оливер медленно опустился спиной по двери, увлекая младшего за собой на пол. Они оказались в нелепой, болезненной позе прямо на ковре у порога. Кими так и не выпустил его кофту, утыкаясь носом куда-то в шею Олли, шумно и по-детски шмыгая носом. Лодыжка Антонелли наверняка горела адским пламенем после такого прыжка, но он даже не морщился - душевная боль глушила всё остальное. Оливер сидел уставившись в потолок номера. Его руки дрожали так сильно, что он побоялся поднять их, для того чтобы обнять Кими в ответ. Вместо этого он сжал зубы до хруста, чувствуя, как по его собственным щекам снова лезут обжигающие слезы. Он кусал щеки изнутри, чтобы не роскрошить себе зубы. Щеки же начинали кровить. Он чуствовал тот вкус железа, от которого его не воротило, а наоборот. Он выпивал каждую каплю, чтобы хоть как то отвлечься от того, что рядом с ним сидел его возлюбленный с которым возможно у них никогда и ничего не будет. — Ты правда не понимаешь, Кими? — тихо, с какой-то обреченной усталостью спросил Оливер. Его пальцы все-таки коснулись чужих кудряшек, слегка взъерошив их, просто потому что сопротивляться этому притяжению больше не было сил. — Правда не видишь, как это выглядит со стороны? Кими чуть отстранился, его лицо было красным, в пятнах, а глаза опухли. Он выглядел таким крошечным и беззащитным, что старший внутри себя в сотый раз проклял тот день, когда позволил себе влюбиться. — Как, Олли? Как это выглядит? — Кими судорожно вздохнул, пытаясь выровнять дыхание. — Что я сделал? Из-за того, что меня взяли в Мерседес? Ты думаешь, я зазвездился? Да я… я каждую гонку ждал тебя! Я оборачивался в паддоке, чтобы найти тебя глазами, а ты просто проходил мимо с каменным лицом! Ты хоть представляешь, как мне было хреново? После аварии в Спа все эти инженеры, пиарщики… они подходили ко мне, спрашивали про контракт, про машину. А мне было похуй на машину! Я хотел, чтобы пришел ты. Мой Олли. Тот, с кем можно просто помолчать. А ты… ты выкинул меня как.. как.. блять, да я даже не знаю как что! Эти слова ударили Оливера под дых. «Мой Олли». Внутри всё перевернулось. Берман зажмурился, не в силах выносить этот честный, разбитый взгляд Антонелли. — Потому что я не могу быть просто твоим «уютным другом», Кими. — неожиданно для самого себя, он сорвался на холодный, противный и осуждающий тон. Оливер, и этот холодный голос эхом отскочил от стен номера. Он резко перехватил Кими за плечи, заставляя смотреть на себя. — Ты не понимаешь… Ты думаешь это из-за контрактов? Из-за команд? Дело в.. блять, да пошел ты нахуй знаешь ли. Оливер тяжело дышал, его секрет, его удушающая тайна едва не сорвалась с губ целиком. Он вовремя прикусил язык, так и не произнеся это чертово слово «люблю». Так и не признался, так и не решился принять тот факт, что любит, но градус отчаяния в его голосе сказал слишком многое. Кими замер. Его мокрые ресницы дрогнули. Он смотрел на бушующий пожар в глазах Бермана и пытался собрать осколки пазла в своей голове. Что это значило? Друзья ведь так не говорят? В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Они сидели на полу, сплетенные руками, два разбитых пилота, которые на трассе управляли машинами на скорости 300 км/ч, но оказались абсолютно бессильны перед своими собственными чувствами.