The morning after which we will cease to exist

Мемфис просыпался в 5:47 утра не от солнца. От хриплого, низкого рыка, который разбивал тишину спальни лучше любого будильника. — Тихо, Зевс. Я слышал. Блондин открыл глаза за секунду до того, как стофунтовый доберман положил тяжёлую морду ему на грудь. Чёрный, как смоль, с подпалинами, горящими медью, пёс требовал только одного: утра. Не еды. Не выгула. Именно утра — того странного ритуала, когда хозяин, самый ненавистный человек преступного мира, вдруг становился мягким. Всего на двадцать минут. — Да пошёл ты, — беззлобно выдохнул Бакуго, запуская пальцы в густую шерсть на загривке. — Сопляк. Зевс тихо зарычал в ответ — удовлетворённо, почти по-человечьи. Он был единственным существом, которое видело такого Кацуки. Без бронированного «поножа» на поясе. Без ледяного прищура, под которым ломался даже самый жесткий Дон. Сейчас старший лейтенант — «Напалм», статистика закрытых дел (94,7% за полугодие) — сидел на краю кровати, почёсывал пса за ухом и позволял лизать свои шрамованные пальцы. И ни один свидетель этого не дожил бы до рассвета. Прогулка заняла ровно сорок минут. Зевс бежал вдоль забора апартаментов на восточной окраине, где жили только те, кто мог позволить себе не слышать ночных выстрелов. Бакуго шёл сзади, не на поводке, — поводок был для чужих. Каждый их шаг звучал в унисон: глухой удар кроссовок и бесшумная сталь когтей по асфальту. Он редко улыбался. Но когда Зевс замер над кротовой норой, наклонив голову под углом идиотского любопытства, Бакуго усмехнулся — коротко, гортанно, как выстрел из глушителя. — Идиот. Там никого нет. Пёс не согласился, но послушно побежал дальше. Вернувшись, Бакуго стянул чёрную футболку через голову, даже не глядя в зеркало. Он знал своё тело наизусть — каждый сантиметр, ради которого боролся шесть дней в неделю. В душевую он вошёл босиком по холодному кафелю. Прозрачная перегородка — никаких штор, никакой трусости перед самим собой. Вода ударила по плечам через две секунды после того, как он крутанул вентиль на максимум. Горячо. Идеально. Пар поплыл по кабине, но даже сквозь запотевшее стекло было видно каждое движение этого тела. Душ с утра был не просто гигиеной, а суровым ритуалом мобилизации, позволяя упругим струям с силой ударить в макушку, затем растечься по шее, по каменистым, массивным трапециям, следом окатывая кипятком накачанную спину — туда, где в позвонках всё ещё пряталась утренняя скованность. Он не закрывал глаз. Он смотрел сквозь пар на тёмную мраморную стену перед собой, прокручивая в голове планы на вечер. Вода смыла остатки сна, оставив вместо них холодную, почти хирургическую ясность. Выходя из душа, он даже не вытерся толком — провёл жёсткими ладонями по рельефному телу, стряхивая капли с напряжённых плеч, с кубиков пресса, с крутых изгибов грудных мышц, и небрежно накинул полотенце на бёдра. Отражение в большом влажном зеркале ответило хмурым взглядом. Его фигура дышала силой, отлитой в граните: широкие плечи, твёрдая грудь, узкие бёдра — каждая мышца выглядела так, будто её точили под давлением. Мокрые блондинистые волосы прилипли ко лбу непослушными прядями — они ещё не успели как следует отрасти после прошлой стрижки, но на висках и на макушке уже вилась длина, которую пора вновь укоротить. Короткая светлая щетина на подбородке и вдоль линии челюсти придавала ему почти звериную, небритую жёсткость — впрочем, такую же, как и весь его облик. Но главное — руки. Левая рука была историей, записанной рубцами. Глубокий, рваный след от ножа «Боуи» — благодарность от картеля «Уэйлокс» (они пытались перерезать ему бицепс, чтобы обезоружить). Цепочка мелких звёздчатых шрамов на предплечье — осколки гранаты в заброшенном складе два года назад. Правая рука была чище. Потому что правая всегда первой сжимала оружие. Бакуго опустил голову, позволяя воде с волос течь по лицу, по татуировке на лопатке — «Honor your duty. Own your choices», которую он набил в девятнадцать, подписав первый контракт с департаментом усиленных действий. Он стоял так минуту, никем не видимый, кроме пса, который улёгся у порога душевой и прикрыл глаза. Нежность кончилась. Начиналась работа. Через двадцать минут — идеально выглаженный ворот чёрной футболки, значки на ремне выставлены под линейку — он спустился в гараж. И там, под светом холодных LED-ламп, ждал зверь пожестче Зевса. Porsche Panamera Turbo, 2023 года выпуска. Матовая чёрная краска поглощала свет, не отражая ничего, как чёрная дыра на колёсах. Тонировка зеркальная — снаружи не видно лица, изнутри видно всё. Форсированный мотор V8 урчал с первой секунды, стоило только повернуть ключ. Бакуго положил ладонь на капот на секунду дольше, чем требовалось. Это была его первая заслуженная покупка. Не кредит от родителей. Не подарок. Он копил три года, отказывая себе во всём, закрывая дела, получая премии, которые не пропивал и не спускал на женщин. Каждая деталь этого автомобиля пахла потом, кровью и недостатком сна. Разрешение на использование личного авто в патруле он выбивал полгода. Аргумент был железным: три служебные машины подорвались за прошлый год, а его Porsche прошёл баллистическую защиту днища и имел возможность глушить GPS-трекеры по желанию. Департамент, скрепя сердце, согласился. С тех пор Кацуки сам обслуживал машину. Проверял давление в шинах каждое утро — сегодня стрелка показывала идеальные 2,6 атмосферы. Салон пах горьковатой кожей и оружейной смазкой — ничего лишнего. Ни одного пятнышка. — Если кто-то к ней прислонится грязной рукой, — прошептал Бакуго, заводя мотор, — я скормлю его Зевсу. А потом уволюсь. Зевс из гаража одобрительно чихнул. Выезд на трассу в 6:40 утра. Мемфис только начинал свой день: кофейни на Бил-стрит открывали ставни, дальнобойщики тянулись к Миссисипи, а полицейская волна на рации захлёбывалась сводками за ночь. V8 выл на ровной дороге, и Бакуго чувствовал каждую неровность асфальта кончиками пальцев, лежащих на руле. С ним машина говорила. Она не врала, не торговалась, не оставляла улик. Единственное живое железо, которому он доверял. Патрульный въезд в участок OCU он сделал с ходу — резкий манёвр, без торможения, парковка впритирку к бетонному блоку. Три сантиметра до бордюра. Идеально. Из бронированных стеклянных дверей, звякнув доводчиком, выскочил молодой патрульный Рики. Ему было двадцать три, веснушки на носу и дурацкая привычка краснеть, когда начальство смотрит дольше трёх секунд. Он открыл рот, чтобы доложить об утреннем инциденте в порту — тело, почки, синие губы, стандартный понедельник в Мемфисе, — но осекся. Потому что из машины вышел не лейтенант, который будет жестко въёбывать за каждый просроченный рапорт и чей голос пробивает бронежилеты на расстоянии. Вышел Напалм. Конечно, его так никто не называл. Даже самые близкие в участке — Кесс позволила бы себе такое только в кошмаре, а Киришима просто рассмеялся бы в ответ. Но у молодых, у новичков, которые слышали истории, перешёптывались в курилках и тихо ненавидели ночные смены, это прозвище жило своей жизнью. Напалм. Потому что он мог не взрываться часами — выжидать, накапливать, смотреть спокойно и даже скучающе. А потом в одно мгновение выжечь всё вокруг так, что не остаётся ни улик, ни алиби, ни надежды. Но сейчас, в 6:52 утра, из матово-чёрного кузова вышел мужчина с мокрыми после душа волосами, зачёсанными назад, с лицом, на котором ещё не проступили жёсткие линии дня, и взглядом человека, который пока не влил в себя стакан чёрного кофе без сахара и поэтому о работе слышать ничего не хочет. Спокойный. Почти домашний. Опасный, как спящий вулкан, у подножия которого построили город. — Утро, мелочь, — бросил Бакуго. С Рики он здоровался по-своему: без рукопожатий, без фальшивых «как дела», просто коротко и грубо, но именно так — снисходительно-терпеливо — он признавал существование человека во Вселенной. Ключи от Porsche — второй любви после Зевса — он сжал в кулаке, и металл тихонько звякнул. Рики выдохнул — шумно, по-мальчишески — и позволил себе осторожную, краешками губ, улыбку. Не широкую. Не подобострастную. Просто улыбку облегчения: жив, не разорвал, сегодня точно будет хороший день. — Доброе утро, Бакуго, — сказал он тихо и развернулся, чтобы идти следом. Молча. Потому что Кацуки не терпел болтовни по утрам. Потому что за спиной старшего лейтенанта всегда шли молча — как тени, как оруженосцы, как те, кто знает: слово здесь дают только один раз. Пёс остался дома. А Напалм — нет. Внутри отдела было серо. Не грязно — нет, здесь драили полы дважды в смену. Серо, как бывает только в местах, где люди видят слишком много крови, чтобы украшать стены. Длинные коридоры уходили в глубину здания, как артерии, выложенные казённой плиткой под бетон. Лампы дневного света гудели на одной ноте — монотонной, усыпляющей, от которой у новичков к полудню начинала раскалываться голова, а у ветеранов просто плыл фокус. По стенам — редкие плакаты с номерами горячих линий и таблички: «Кабинет 14 — Аналитический отдел», «Архив», «Оружейная». Запахи смешивались в причудливый коктейль: дешёвый кофе, оружейная смазка, хлорка из туалетов и — чуть глубже, едва уловимо — страх. Тот самый, застарелый, который не выветривается, даже когда камеры пустуют. Рики шёл за Кацуки, глядя в затылок начальника: мокрые волосы, тёмная ткань футболки, туго обтягивающая плечи, чуть неровный шаг человека, который не выспался, но никогда в этом не признается. Они завернули за угол, миновали оперативный зал, где Кесси уже крутила в пальцах ручку и делала вид, что не заметила их прихода. Миновали комнату отдыха, где на диване спал вверх ногами какой-то детектив, не успевший уйти с ночной смены. И остановились перед дверью с табличкой: «ДОПРОСНАЯ „Б“ — ТОЛЬКО ПО РАЗРЕШЕНИЮ» Бакуго даже не постучал. Рванул ручку и вошёл, как в собственный дом. Внутри было полутемно. Жёлтый свет бра на стене, стол с царапинами, два стула. И на одном из них — широко расставив ноги, откинувшись на спинку так, что она жалобно скрипнула, — сидел он. Киришима Эйджиро Если Бакуго был напалмом — сжатым, грубым, готовым испепелить всё в радиусе мили, то Киришима был бронебойным снарядом. Только вместо разрыва он оставлял после себя целых людей и поверженных врагов. Крепкий мужчина, они с Кацуки не уступали друг другу ни силой, ни ростом. С плечами, которые едва вписывались в дверной проём, и руками, способными согнуть арматуру в узел. Про них даже отстегивали шутки, что если бы они поссорились, это была бы бойня без победителя, поубивали бы друг друга и всё. Короткие красные волосы торчали ёжиком, на скуле — свежий порез, заклеенный пластырем крест-накрест, шея — мощная, как у быка. Но главное были глаза. Тёплые, карие, с той редкой искренностью, которая обезоруживает быстрее табельного оружия. Эйджиро, старший детектив отдела OCU, лучший друг Бакуго ещё с усиленных войсковых сборов, вселял страх только в плохих людей. Хорошим он улыбался всегда — широко, открыто, как пёс, который рад тебя видеть даже в три часа ночи под проливным дождём. И сейчас он улыбался. Навстречу Кацуки. — Ну наконец-то, — голос у Киришимы оказался низким, чуть хрипловатым, но мягким, как бархат. — А то я уж думал, ты решил сегодня проспать весь наш рейд. Я бы даже обиделся. — Заткнись, Эйджи, — Бакуго бросил ключи на стол, и те звонко проехались по царапинам. — Ты выглядишь так, будто ночевал в мусорном баке. — Спасибо, я тоже рад тебя видеть. — Киришима хлопнул ладонью по столу, поднялся, и комната вдруг стала тесной. Он протянул раскрытую папку. — Смотри. Порт. Тело. «Тихий» уже ждёт в соседней камере, сказал, что будет говорить только с тобой. Я попробовал зайти — он даже рта не открыл. Просто смотрел на меня, как на стену. Бакуго взял папку, пролистал пару страниц, не вчитываясь. Потом поднял глаза на друга. Взгляд у него был тяжёлый — тот самый, которым он даже на миловидных девушек смотрел без намёка на улыбку, грубо и проницательно, не считая нужным смягчаться. Киришима был полной противоположностью. Поэтому в большинстве случаев разговаривал с гражданскими именно он — наклонялся чуть вперёд, включал обаяние, улыбался уголками глаз, и даже самые нервные жертвы начинали говорить спокойно. А Бакуго просто стоял за его спиной, скрестив руки на груди, и прожигал всех взглядом. Иногда это пугало даже полицейских. — «Тихий» не будет говорить с тобой, — медленно произнёс Бакуго. — Потому что ты добрый, Эйджи. Ты светишься. А он привык к темноте. — Комплимент? — Констатация. — Бакуго захлопнул папку. — Ладно. Давай его сюда. Только ты... — он помедлил секунду, — останься. У зеркала. Если я встану — значит, заходи и бей в зубы. Понял? — Понял, — Киришима кивнул без тени улыбки. Серьёзно, собранно, как перед штурмом. — Только смотри, Кац. Не перегни. Он нам нужен живым. — Живым, — эхом отозвался Бакуго и щёлкнул костяшками пальцев. — Обещаю. Дышать будет. Чем именно — покажет время. Ровно через семь минут «Тихого» привели. Сухой, пахнущий дорогим табаком и чем-то сладковато-гнилостным — страхом, который он отчаянно маскировал под спокойствие. Он сел на стул, положил руки на стол, медленно обвёл взглядом комнату. И замер. Потому что Бакуго не смотрел на него. Он перебирал что-то в своём телефоне — пролистывал, будто проверял ленту новостей, будто «Тихий» был не опасным информатором, а надоедливым продавцом, который пришёл не вовремя. Прошла минута. Две. «Тихий» кашлянул. Кацуки не поднял головы. — Старший лейтенант, — голос информатора дрогнул на первом же слоге, — я здесь, чтобы... — Ты здесь, чтобы сказать мне то, что я уже знаю, — перебил Бакуго, не отрываясь от экрана. — И проверить, насколько я глуп. Спойлер: очень. Я настолько глуп, что если ты сейчас скажешь хотя бы одну фамилию, которой нет в моей базе, я встану, уйду и вернусь через час с ордером на твою дачу. А твоя дача, Джеймс (он назвал имя — резко, как выстрел), находится в трёх милях от города, и там, по слухам, хранится что-то интересное. Может, картины. Может, трупы. Я не знаю. Угадаем вместе? Джеймс побелел. За зеркалом, в комнате наблюдения, Киришима беззвучно выдохнул и покачал головой. Он даже не встал. Даже не пришлось бить. Просто имя. Просто дача. Просто Напалм, который не взрывается — он испаряет. Через двадцать минут «Тихий» подписывал явку с повинной, а Киришима хлопал Бакуго по плечу так, что у обычного человека сломалась бы ключица. — Ты пугаешь меня, Кац. По-хорошему пугаешь. — Это аванс, — блондин сунул руки в карманы и вышел в коридор, где его уже ждал Рики с чашкой чёрного кофе — без сахара, горячий, идеальный. — Сегодня будет тяжёлый день. Он взял кружку, сделал первый глоток, и только тогда — впервые за утро — в его глазах промелькнуло что-то живое. Не спокойствие. Не жестокость. Голод. По делу. 11:47 утра Перерыв между допросами длился ровно двадцать три минуты. Бакуго засекал время по внутренним часам — тем, что никогда не врали. Они сидели в комнате отдыха на втором этаже — той самой, где диван помнил спины полусотни копов, а кофе-машина булькала агонией пережжённых зёрен. Киришима развалился на продавленном кожзаме, занимая ровно две трети дивана, и жевал сэндвич с индейкой, который принёс из автомата. Хлеб был резиновым, мясо — сомнительного происхождения, но Эйджиро жевал с таким удовольствием, будто это был стейк в «Мортанс». — Ты бы хоть закрывал рот, — беззлобно бросил блондин, стоя у окна. Одной рукой он держал вторую за сегодня кружку кофе — чёрный, без сахара, обжигающий. Другой — мял переносицу, пытаясь согнать головную боль, которая приползала всегда после третьего допроса. — Зачем? — Киришима прожевал, облизал большой палец и улыбнулся — ярко, открыто, как солнце над Мемфисом в редкий день, когда город не задыхается от смога. — Ты же меня любишь любым. — Терплю, — поправил Кацуки, но уголки его губ дрогнули. Не улыбка. Полуулыбка. То, что в отделе называли «улыбкой Бакуго» — и за что новички готовы были отдать месячную зарплату, потому что видели её раз в году под Новый год. За окном раскинулся Мемфис: бетонные коробки, пальмы, чадящие трубы, лента Миссисипи, сверкающая на солнце как ртуть. Город, который не любил копов. Город, который Бакуго ненавидел ровно настолько, чтобы спасать его снова и снова. — Кац, — Киришима отставил сэндвич и вдруг стал серьёзным — без дураков, без своей обычной дурашливости. — Ты как? На самом деле. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая пуля. Бакуго не обернулся. Смотрел на город, на свои шрамы в отражении стекла, на кружку, из которой не пил уже минут пять. — Спал три часа, — сказал наконец. Голос сел — то ли от кофе, то ли от того, что он не произносил эти слова вслух никогда. — Зевс не спал. Чуял что-то. Всю ночь ходил по дому, нюхал углы. Эйджиро молчал. Знал: когда Кацуки говорит о псе — это о большем. О том, что в доме пусто. О том, что возвращаться не к кому, кроме собаки. О том, что в двадцать шесть лет его лучшим разговором за день был этот — сейчас, на продавленном диване, с другом, который жевал дерьмовый сэндвич. — Ты бы завёл кого-нибудь, — осторожно сказал Киришима. — У меня есть Зевс. И ты. И машина, — Бакуго сделал глоток, поморщился — кофе остыл. — Хватит. — Я не про это. — Я знаю, про что ты. — Блондин наконец обернулся. В его алых глазах не было злости. Только усталость — та самая, которую он никому не показывал, даже себе. — Ответ тот же. Не сейчас. Не в этом городе. Я не притащу сюда того, кого потом не смогу защитить. Киришима хотел возразить — открыл рот, но закрыл. Потому что Бакуго был прав. Мемфис пожирал хороших людей за завтраком, а на обед оставлял кости. — Ладно, — сказал Эйджиро, поднимаясь с дивана. Диван жалобно скрипнул, освобождённый от тонны мышц и доброты. — Но когда это «не сейчас» кончится — я первый поведу тебя на свидание. Даже галстук тебе одолжу. — Пошёл ты, — беззлобно огрызнулся Бакуго, и это прозвучало почти как «спасибо». Они вышли в коридор — двое. Напалм и Броня. Огонь и Скала. И где-то там, в порту, ждало тело без почек, а на складе — правда, которую нужно было вырвать с мясом. — Едем? — спросил Киришима, на ходу застёгивая бронежилет. — Едем, — Бакуго сжал ключи от Porsche так, что металл впился в ладонь. — Долг заждался. 18:23. Склад на южной окраине Мемфиса назывался «Атланта-Логистик», но не пахло здесь ни логистикой, ни Атлантой. Здесь пахло гнилью. Porsche замер в трёхстах метрах от цели — за контейнерами, в тени старого крана, который не работал с девяностых. Бакуго заглушил двигатель, и тишина ударила по ушам, как вата. Только гул города издалека и собственное дыхание — ровное, контролируемое, холодное. — Два входа, — прошептал Киришима, глядя в планшет с тепловизора, переданным дроном с воздуха. — Основные ворота и чёрный ход с восточной стороны. Внутри — шестеро. Трое с автоматами, двое безоружных, один — в кабинете. Наш клиент. — Или не наш, — поправил блондин, натягивая перчатки. Чёрные, тактические, с усиленными костяшками. Он проверил «Глок» — магазин на месте, патрон в патроннике. Потом вытащил из кобуры на щиколотке «S&W 640» — револьвер для ближнего боя, старый, но верный, как пёс. — «Тихий» мог врать про личность. Но про адрес — нет. — Оптимист, — усмехнулся Киришима, застёгивая шлем. — Реалист. — Бакуго посмотрел на друга. Тот в бронежилете и наколенниках выглядел как боевая машина — широкий, мощный, неуязвимый. «Скала», которую не пробьёшь. — Ты — основной вход. Я — чёрный. Даёшь сигнал через минуту после того, как я скину «чисто». Без геройства, Эйджи. Я серьёзно. — Когда это я геройствовал? — Киришима оскалился в улыбке, которая могла означать что угодно: от «расслабься» до «держи меня семеро, а одного я уже завалил». Бакуго не ответил. Вышел из машины, и дверь закрылась с глухим, почти бархатным звуком — поршевским. Он двинулся к чёрному ходу не как полицейский. Как тень. Как призрак, которого нет на радарах, но который уже здесь — в трёх метрах от твоего затылка. Внутри склада воздух был густым, как старая кровь. Бакуго двигался в этом мареве бесшумно, но каждый его шаг отдавался в вибрирующих ржавых балках перекрытия — не звуком, а предчувствием. Тени под лампами дневного света лежали не туда, куда надо, и он пользовался этим, как вор пользуется отмычкой. Чёрный ход. Двое. Он услышал их за три секунды до того, как увидел. Запах дешёвого табака и пота. Один — грузный, с бычьей шеей, прислонившийся к стеллажу с ящиками. Второй — тощий, нервный, перекатывающий во рту зубочистку. — …шесть часов молчит, Чарли. Шесть! Такое уже было, когда… — Завали. Бакуго вышел не из темноты — он соткался из неё. Сначала блеснула стальная искра в его глазах, потом возник силуэт, и только затем — голос: — Полиция. Он сказал это тихо, но слово влетело в бетонный мешок склада, как пуля. Отразилось от стен, размножилось, зависло. Грузный дёрнулся. Его рука поползла к поясу — туда, где под футболкой угадывалась рукоять. Движение было резким, но для Бакуго оно длилось вечность. Он видел каждую складку кожи на затылке Чарли, каждый миллиметр, который отделял пальцы бандита от оружия. Бакуго шагнул вперёд. Не бегом — плавно, как волна, которая уже решила, какой камень смыть. Левой рукой он перехватил запястье Чарли за мгновение до того, как тот коснулся рукояти. Пальцы Бакуго сомкнулись вокруг чужой кости — жёстко, безжалостно, с хрустом, который услышали даже в другом конце склада. Правой рукой он взметнул «Глок» — не стрелять, нет. Прикладом. Удар пришёлся в солнечное сплетение — туда, где нервные узлы сплетаются в узел, от которого отказывается дышать даже самый большой человек. Чарли выдохнул. Не воздух — душу. Его глаза закатились, ноги подогнулись, и он рухнул на колени, потом на четвереньки, хватая ртом бетонную пыль. Тощий замер с поднятыми руками. Зубочистка выпала изо рта и покатилась по полу, оставляя тонкую дорожку слюны. — Умный, — сказал Бакуго. Голос его был спокоен настолько, что это пугало сильнее крика. — Мордой вниз. Руки за голову. Пальцы переплести. Если ты шевельнёшься, пока я вяжу твоего друга, я сломаю тебе указательный. Не потому что он тебе нужен. Потому что мне будет скучно. Тощий лёг. Быстро, как учили в других обстоятельствах. Пластиковые стяжки вошли в запястья с влажным щелчком — звук, похожий на перелом тонкой кости. Бакуго встал. Выдохнул. Нажал кнопку рации: — «Чисто» на чёрном. Двое готовы. Через четырнадцать секунд после этого на противоположном конце склада умерли главные ворота. Киришима не стал возиться с замками, ручками или электронными доводчиками. Он просто вошёл в них. В прямом смысле — разогнался за пять шагов, опустил плечо и ударил в стальные створки так, что они вылетели вместе с петлями, посыпав бетонную крошку искрами. Звук был как бомба. Ударная волна, сотканная из грохота, скрежета и человеческого ужаса, прокатилась по складу, сбивая с полок лёгкие ящики и заставляя лампы закачаться на проводах. — ПОЛИЦИЯ! — голос Киришимы не был криком. Крик — это когда человек боится. Это было объявлением войны. Низкое, грудное, вибрирующее в рёбрах: «НЕ ДВИГАТЬСЯ!» Трое с автоматами стояли в центре зала, у длинного деревянного стола, на котором лежали раскладки какого-то товара. Они обернулись одновременно — красиво, как в кино, но кино кончилось ровно в тот момент, когда они попытались вскинуть оружие. Первый — лысый, с татуировкой паука на шее — успел поднять «HK416» на уровень груди. Киришима не стал уворачиваться. Он перехватил ствол левой рукой — просто взял его, как берут перила, — и сжал. Пальцы толщиной в кувалду смяли цевьё, пластик треснул, металл застонал. Правой рукой Киришима ударил лысого в лицо — не кулаком, ладонью, раскрытой, как лопата. Голова бандита мотнулась назад, из носа брызнула кровь, и он рухнул, не выпуская из рук сломанного автомата — просто потому, что мозг уже не успел дать команду «разжать». Второй — молодой, с испуганными глазами и дрожащим пальцем на спуске — нажал на курок. Пули ушли в потолок, пробив бетон, осыпав всех пылью и каменной крошкой. Киришима шагнул внутрь очереди — не в сторону, не назад, а внутрь, как входят в холодную воду, — и его нога, обутая в тяжёлый ботинок, впечаталась в грудь стрелка. Тот перелетел через стол, сбил ящики, ударился спиной о стену и сполз по ней, оставляя широкий кровавый след. Третий выронил оружие сам. Увидев, как двое его друзей исчезли за долю секунды, он просто разжал пальцы, поднял руки и сказал единственное, что пришло в голову: — …блять. Право на звонок имею? Киришима подошёл к нему. Встал так близко, что бандит видел отражение собственного страха в его зрачках. На лице Киришимы — ни злобы, ни напряжения. Только лёгкая, почти дружеская усталость человека, который только что размялся. — Иметь будут только тебя, — сказал он и щёлкнул холодным металлом на чужих запястьях. Они сошлись в центре склада через три минуты — двое на фоне разгромленных столов, скованных тел и горящих ламп, которые всё ещё раскачивались от удара в ворота. Киришима — со сбитыми костяшками, в чужой крови на бронежилете, тяжело дышащий, но улыбающийся той улыбкой, которая у него всегда была после работы. Бакуго — в идеально чистой куртке, с «Глоком» в опущенной руке, с холодным, изучающим взглядом, который уже видел всё, что происходило здесь, ещё до того, как это произошло. Мужчина кивнул на металлическую дверь в конце коридора, за которой горел тусклый жёлтый свет. — В кабинете? — Там, — Бакуго прищурился. — Слышу, как дышит. Громко. Как насос. Сердце — сто двадцать, не меньше. Пот градом. Если бы мы стучались, он бы выпрыгнул в окно. Но окон нет. — Я первый? — Нет. Я. Бакуго убрал «Глок». Достал револьвер — старый «S&W 640», короткоствольный, безжалостный накоротке. Проверил барабан — все шесть гнёзд на месте. Затем шагнул к двери. Он выбил её с ноги не потому, что не было времени возиться с замком. И не потому, что хотел шокировать. А потому, что хотел, чтобы человек за этой дверью запомнил этот звук — треск вырванных петель, грохот падающей стали, — как последнюю границу между миром, где он был хозяином, и миром, где он никто. Дверь влетела внутрь с воем, упала на стол, смахнула бумаги, кружку, пепельницу. И в этом хаосе, в этом аду летящей пыли и звона разбитой керамики, в дверном проёме стоял Кацуки Бакуго. Не бежал. Не кричал. Просто стоял. Револьвер смотрел вперёд, как глаз хищника, который уже сделал выбор. — Добрый вечер, — сказал блондин. И улыбнулся. За столом, вжавшись в кресло, сидел мужчина. Не тот, с фотографии — не красивый, не опасный, не дорогой. Обычный. Серое лицо, мокрый лоб, трясущиеся руки, которые пытались, но не могли зажечь сигарету. Бухгалтер. Функция. Расходный материал. — Где он? — спросил Бакуго, перешагивая через дверь. Револьвер не опускался. — К-кто? Кацуки подошёл к столу. Не обошёл — навис. Оказался так близко, что бухгалтер видел каждую пору на его лице, каждый шрам на его руке, которую он медленно, демонстративно поднёс к лицу. — Ночной покупатель, — сказал Бакуго, и каждое слово падало на стол как гиря. — Мужчина. Шесть футов. Сто восемьдесят фунтов. Приобретает товар, который не продаётся в магазинах. Вчера он был здесь. Сегодня его нет. Вопрос: «Где он?» Ответов будет два. Первый — адрес. Второй я сделаю из твоей позвоночной артерии. — Я н-не… Бакуго сорвал перчатку с левой руки. Той самой — с ожогами, рубцами, звёздчатыми шрамами, которые шли от запястья до кончиков пальцев, как карта войны, которую он вёл внутри себя. Положил ладонь на стол перед бухгалтером, развернув шрамами вверх. — Видишь это? — спросил он. Голос упал до шёпота. Но это был шёпот ножа, который уже коснулся горла. — Каждый шрам — это человек, который врал мне. Сначала они выглядели как ты. Дышали как ты. Дрожали как ты. А потом они переставали дышать. Потому что ложь заканчивается. Всегда. Бухгалтер заплакал. Сначала тихо, скупо — одна слеза, вторая. Потом навзрыд, как ребёнок, которого оставили в тёмной комнате. Он заговорил — быстро, глотая буквы, захлёбываясь словами. Адрес. Явка. Пароль. Имя, которое использовал «ночной покупатель». Цвет машины. Марку сигарет. Даже то, что тот заказывал на обед — «говядину, medium rare, без гарнира, но с острым соусом». Киришима стоял в дверях, скрестив руки на груди. Смотрел на друга не осуждающе — с тем тихим, тяжёлым пониманием, которое не лечится ни временем, ни водкой. Когда бухгалтера увели — в слезах, в подпаленных штанах, с трясущимися коленями, — Киришима шагнул в кабинет. Встал рядом. Помолчал. — Кац, — спросил он. Мягко. Так мягко, как только может говорить человек, который ломает двери плечом. — Ты в порядке? Бакуго натянул перчатку. Застегнул липучку — медленно, как застёгивают броню перед боем. Посмотрел на свои пальцы — они не дрожали. Они никогда не дрожали. В этом и была проблема. — Нет, — сказал он. Коротко. Честно. И это «нет» повисло в воздухе тяжелее, чем вся сталь, что была на складе. — Но завтра будет лучше. Или послезавтра. Или когда мы его возьмём. Тогда точно будет. Эйджиро молча положил руку ему на плечо. Тяжёлую руку, надёжную, как стена крепости, за которой можно переждать любой шторм. — Возьмём, — сказал Киришима. — Куда он денется? У него теперь два зверя на хвосте. Они вышли на улицу. Ночь встречала их мокрым асфальтом, редкими фонарями и запахом города, который никогда не спит. Porsche ждал там же, где и был. Бакуго сел за руль, Киришима — рядом. В городе были новые трупы, новые допросы, новые зацепки. А где-то там, в темноте, за закрытыми дверями и охраняемыми входами, «ночной покупатель» делал свой следующий заказ, даже не подозревая, что его уже занесли в блокнот. И что завтра утром в этом блокноте появится новый адрес.