Chapter Two. Threshold.
5 июля 2026 г., 21:58
Солнце только начинало золотить верхушки деревьев в саду, когда Изуку открыл глаза.
Не от будильника — этот звук он научился игнорировать еще на первом курсе бакалавриата, — а от света. Свет здесь был особенным: он просачивался сквозь огромные панорамные окна, заливая комнату тягучим теплом. Дом просыпался не сразу. Сначала длинные тени от плетеной мебели на балконе ложились на белый пол, потом солнце добиралось до тяжелых штор цвета слоновой кости, и только затем — до кровати.
Кровать была огромной. Двухспальная, с высоким изголовьем из светлого дерева, она тонула в ворохе подушек и легком, почти невесомом одеяле. Брюнет по привычке потянулся на середину, ища чужое тепло, но нащупал лишь прохладу простыней. Он уже привык. Год привыкал, второй — перестал замечать пустоту.
Изуку сел, взъерошив и без того растрепанные темные кудрявые волосы с зеленым отливом на закрученных концах, и потянулся всем телом, чувствуя, как приятно тянутся мышцы спины и плеч. Свет утра скользнул по его коже — теплой, оттенка, той, что приобретает правильный загар, когда много времени проводишь на солнце.
Тело у Изуку было красивым. Не накачанным до брутальных объемов, а именно красивым — подтянутым, гибким, с четкой линией плеч и тонкой талией, которая расширялась к бедрам. Плоский живот, но с едва заметными вертикальными полосками мышц, которые сокращались при каждом движении. Ноги — длинные, в силу его невысокого роста, с округлыми икрами и крепкими, но не перекачанными бедрами. Круглые, упругие ягодицы, которые он ненавидел в юности за их «слишком выраженную» форму, теперь казались ему просто частью его силуэта.
Он бросил взгляд на свои руки, лежащие на одеяле, и на секунду замер.
На внутренней стороне левого предплечья, чуть выше запястья, светлели тонкие, почти белые линии. Их было много. Они были разной длины и глубины — одни почти исчезли, другие еще хранили легкую розовинку, напоминая о том, что шрамы не всегда заживают до конца. Он провел пальцем по одному из них, самому старому, и почувствовал легкое покалывание.
«Ну перестань, два года прошло, всё».
Тогда ему казалось, что если он будет причинять себе боль, то сможет удержать. Что если он будет страдать достаточно громко, достаточно ярко, его заметят, пожалеют, перестанут издеваться.
«Какая глупость».
Боль никогда не была валютой любви, она была лишь билетом в один конец — в пустоту, где он оставался совершенно один.
Изуку мягко улыбнулся, прогоняя воспоминания, и встал с кровати.
Он подошел к огромному зеркалу во всю стену, встроенному в шкаф. На его лице, на правой скуле, едва заметно белел старый шрам. Изуку помнил тот день — ему было семь, он бегал в парке, какой-то мальчишка сильно раскачался, а он подбежал слишком близко, и тяжелая металлическая сидушка с размаху прилетела ему по лицу. Кровь, крики мамы, больница. Шрам почти не виден, только если солнце падает под определенным углом, или если провести пальцем — тогда чувствуется неровная линия под кожей.
Он развернулся к выходу из комнаты, зевая, лениво плетясь в ванную.
Она была его личным убежищем. Выполненная из молочного мрамора, с огромной чашей на изящных ножках, она стояла у окна. Отсюда открывался вид на их небольшой ухоженный сад — зелень кустов, маленький фонтан в углу и синяя гладь кафельного бассейна, пристроенного к открытой веранде. Шезлонги и мягкие плетеные кресла на веранде пустовали, ожидая тепла, но Изуку любил это время — утро, когда дом еще не проснулся, а тишина была густой и сладкой.
Он долго сидел под горячим душем, позволяя воде стекать по плечам, по ложбинке позвоночника, по ягодицам, смывая остатки сна. Пальцы скользили по влажной коже, касаясь шрамов на запястьях. Намывая тело гелем с запахом бергамота и мяты — запахом, который ассоциировался у него с чистотой и новым началом. После всех процедур на голое тело был накинут махровый белый халат. Ткань мягко легла на плечи, касаясь сосков, и на секунду Изуку задержался у зеркала, которое не запотело благодаря системе подогрева. Отражение было спокойным. Загорелое лицо, зеленые глаза, влажные волосы, прилипшие ко лбу. Он провел ладонью по груди, чувствуя ровный стук сердца, и уголки пухлых губ слегка приподнялись вверх.
Спускаясь по широкой лестнице, Изуку ступал босыми ногами по прохладному светлому дереву. Дом дышал утром. Молочные стены, перила, сделанные под бежевое дерево, цветы в вазах на тумбах — Инка, его мама, обожала цветы. Она привозила их из каждой командировки, и дом всегда пах свежими букетами, даже когда самой хозяйки не было по две недели. Она работала в администрации, занимала хорошую должность, и это означало, что Изуку привык к одиночеству.
На кухне, залитой светом через панорамные окна, его ждал холодильник, битком набитый готовой едой от личного повара. Но Изуку прошел мимо. Он открыл бар, взял бутылку красного полусладкого, плеснул в хрустальный бокал и поплелся к себе на второй этаж.
Надев молочные летние шортики, которые мягко облегали его круглые ягодицы и открывали длинные загорелые ноги, и просторный белый лонгслив, он бесшумно прошел на балкон. Солнце уже поднялось, но воздух все еще хранил утреннюю свежесть. Изуку поставил бокал на стеклянный столик, сел в глубокое плетеное кресло и, изящно вытянув ноги, положил одну на другую,откидываясь на спинку. Лениво вытягивая тонкую сигарету из пачки, что лежала на перилах балкона, он закурил, полностью расслабившись.
Он смотрел на свой сад, на бассейн, на пустые шезлонги, чувствуя, как никотин мягко ударяет в голову, смешиваясь с кисло-сладким вкусом вина. Наслаждение разливалось по телу. Шортики чуть задрались, открывая еще больше кожи, и Изуку не стал их поправлять. На балконе он был один. Здесь никто не видел его шрамов, никто не осуждал его за утреннее вино, никто не называл его слабым.
Здесь был только он. И его свобода.
Но идиллия была нарушена вибрацией телефона.
На экране засветилось имя.
/Чаки/
— Подружка, ты не спишь? — голос в трубке был звонким и живым, несмотря на раннее время. Очако была его якорем в этом мире. Они познакомились на первом курсе, когда он, зеленый и неуверенный, потерялся в коридорах университета. Тогда она подошла к нему, улыбнулась и сказала: «Идем, покажу, где тут кормят». С тех пор они были неразлучны. Она работала юристом по гражданским делам в крупной компании по недвижимости, заканчивала магистратуру вместе с Изу, и всегда находила время позвонить, даже когда они виделись каждый день.
— И тебе привет, — усмехнулся Изуку, делая глоток вина. — Я как раз медитирую.
— В десять утра? С бокалом вина? Это не медитация, Изу, это депрессия, — пробурчала она слегка недовольным тоном.
— Это искусство жизни, — парировал он, закатывая глаза.
В трубке повисла пауза, и Очако сменила тон на тот, который Изуку называл «деловой, но обеспокоенный».
— Слушай, я вчера дуру включила, смотрела новости по дурацкому каналу. Угадай, кого крутили в интервью?
Сердце Изуку пропустило удар. Он уже знал ответ. Как только она замолчала, он почувствовал это — холодное прикосновение прошлого. Его левая рука непроизвольно сжалась в кулак, и он почувствовал, как натянулась кожа на шрамах.
— Ареса, — сказал он ровно, безразлично, выпуская колечко дыма в прозрачное утро.
— Именно, — фыркнула Очако. — Ублюдок. Стоит там в своем идеальном костюме, разливается соловьем. Говорит, что все собранные деньги с фондов его конторы он отправляет в детские дома и дома престарелых. Слушай, у меня чуть истерика не случилась.
Изуку рассмеялся.
Это был не смех — сдавленный, горький выдох. Он запрокинул голову, и свет упал на его шею, открывая тонкую линию кадыка и ключиц, влажных от недавнего душа. Он рассмеялся снова, и его плечи дрогнули, а живот напрягся под белым лонгсливом.
— Знаешь, — сказал он, успокаиваясь. — Если бы у него была душа, он бы давно ее продал. Но у него нет даже этого ресурса. Вранье. Сплошное и огромное вранье.
Голос Изуку дрогнул, но не от страха. Он уже прошел через ад.
Два года назад, когда они расстались, Изуку был сломан настолько, что год таскался по психологам, пытаясь собрать себя по кусочкам. Еще год ушел на то, чтобы научиться смотреть в зеркало и не видеть там чужую марионетку. Только теперь, сидя в этом кресле, с бокалом вина, он мог спокойно посмеяться над этим спектаклем.
Но лишь на расстоянии.
Он не знал, что сделает, если увидит его вживую. Руки сожмутся в кулаки, шрамы запульсируют, голос сорвется, а перед глазами потемнеет. Или, что хуже, он снова замрет, как тогда, на дебатах, боясь сделать лишнее движение.
Он вздохнул и мягко перевел тему.
— Ладно, хватит об этом. Что у тебя на сегодня?
— О, у меня сегодня встреча с клиентом, — быстро подхватила она, чувствуя его настрой. — Какие-то богатенькие дядьки хотят переоформить особняк за городом. Там, судя по документам, сумасшедший развод. Можешь себе представить?
— Еще бы, — улыбнулся брюнет, и его лицо расслабилось. Он выдохнул, и его грудь поднялась под тканью лонгслива. Он снова опустил взгляд на руки и на секунду задержался на шрамах. Чаки видела, она знала. Но она думала, что всё, это пройденный этап, и Изуку показывал это своим поведением, словами. Но он не признается ей, что его до сих пор перебрасывает моментами в прошлое.
— Слушай, может, увидимся вечером? Я хочу выпить чего-нибудь крепкого и пожаловаться на жизнь.
— Идет, — кивнул он. — Я закажу столик в том ресторане на набережной. Где мы были в прошлый раз.
— Ты лучший, Изу. Ладно, бегу. Целую.
Она сбросила вызов.
Изуку положил телефон экраном вниз на столик и откинулся на спинку кресла. Он сделал еще один долгий глоток вина, чувствуя, как терпкая сладость растекается по горлу. Затем закрыл глаза. Солнце грело лицо, ветер шевелил волосы и касался его ног, открытых молочными шортами.
Он вспоминал.
Четыре года назад.
Зал дебатов гудел — сотни студентов, профессора, приглашенные эксперты. Изуку стоял за трибуной, и его голос, сначала тихий, с каждой секундой набирал силу. Он говорил о неравенстве, о том, что деньги не должны решать судьбу человека, о том, что система сломана, и что каждый ребенок заслуживает равных возможностей.
Он сыпал статистикой, цитировал исследования, приводил примеры из скандинавских стран. Его голос дрожал — не от неуверенности, а от искренней, почти болезненной веры в каждое слово. Его пальцы сжимали края трибуны, на скулах выступил румянец, и даже сквозь темно-синий пиджак было видно, как напряглись его плечи.
Зал взорвался аплодисментами, когда он закончил.
Изуку выдохнул, провел рукой по взъерошенным темно-зеленым волосам и позволил себе улыбнуться. Он видел, как члены жюри перешептываются, как его оппонент бледнеет, как профессора в первом ряду одобрительно кивают. Он победил. Он знал это.
Но он не знал, что в жюри сидел человек, который смотрел на него совсем иначе.
Арес Канье не хлопал.
Он сидел в кресле с идеально прямой спиной, положив ногу на ногу, и наблюдал за этим зеленоволосым мальчишкой с таким видом, будто рассматривал экспонат в музее. Безупречный костюм от итальянского портного, часы за полмиллиона, легкая полуулыбка, которая не касалась глаз. Ему было двадцать четыре, он уже состоял в коллегии адвокатов, и он никогда в жизни не проигрывал — ни в суде, ни в жизни.
Арес вырос в семье, где деньги были воздухом. Где любая проблема решалась звонком нужному человеку или чеком на нужную сумму. Он знал, что мир устроен просто: есть те, кто платит, и есть те, кто получает. Все остальное — декорации, слова, спектакль для наивных.
И сейчас он смотрел на спектакль.
Мальчишка был прекрасен. Правда. Эти горящие глаза, этот надрыв в голосе, эта святая вера в справедливость — все это было настолько искренним, настолько чистым, что Арес почувствовал странный холодок в груди. Не сочувствие. Нет. Интерес.
Он видел таких раньше. Дети богатых родителей, которые читали умные книжки и думали, что знают жизнь. Которые ни разу не держали в руках последнюю купюру, не ночевали на вокзале, не просыпались от холода в пустой квартире без отопления. Они не знали боли, они знали лишь ее описание. И это описание было таким красивым, таким благородным...
Арес перевел взгляд на руки юноши. Длинные пальцы, тонкие запястья... Он уже тогда подумал, как красиво будут смотреться на этих запястьях его пальцы. Как они будут сжиматься до синяков, как он будет оставлять отметины, которые никто не увидит, потому что они будут спрятаны под манжетами.
Арес усмехнулся про себя.
«Какой чистый лист. Как много можно на нем написать».
Когда объявили победителя, и Изуку, сияющий, поднялся на пьедестал, Арес не аплодировал. Он ждал.
Он ждал, пока суета схлынет, пока толпа поклонников и сокомандников отпустит своего героя, пока мальчишка останется один у столика с забытыми заметками. И тогда Арес поднялся. Неспешно, плавно, как хищник, который не торопится, потому что жертва уже никуда не денется.
— Мидория.
Голос был тихим, но Изуку вздрогнул и обернулся, будто его окликнули во сне. Он увидел перед собой блондина с холодными голубыми глазами, и сердце пропустило удар.
Не от страха. От того странного чувства, которое невозможно объяснить в восемнадцать лет — когда красивый, успешный взрослый обращает на тебя внимание, и это внимание кажется даром богов.
Арес смотрел на него сверху вниз, и его взгляд скользнул по лицу Изуку, задержавшись на шраме на скуле. Изуку инстинктивно дернулся, но Арес улыбнулся еще шире.
— Отличная речь, — заметил он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. — Мне понравилось, ты молодец.
Изуку покраснел. Он всегда краснел, когда его хвалили. Это было его проклятием — эта детская, непроходящая застенчивость, которую мама пыталась выбить годами, но так и не смогла.
— Спасибо, — пробормотал он, теребя край своей рубашки. — Я просто... я много готовился.
— Видно, — кивнул Арес и сделал шаг ближе. — Ты так убежден, что деньги портят людей? Что бедность — это всегда трагедия, а богатство — всегда вина?
Изуку моргнул. Вопрос был неожиданным, почти провокационным. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что Арес смотрел на него так, будто действительно ждал ответа. Будто этот ответ был важен.
— Я... я так не говорил, — выдавил Изуку. — Я лишь хотел сказать, что...
— Знаешь, — перебил его Арес, и это перебивание было мягким, почти невесомым, но Изуку замолчал мгновенно. — Я вижу в тебе потенциал. Не как оратора. Как человека, который способен понимать реальность, а не просто ее описывать.
Он наклонил голову, и свет люстры упал на его светлые волосы, делая их почти серебряными.
— Приходи ко мне в офис. Я покажу тебе, как на самом деле устроен мир. Не по учебникам.
Он протянул руку, и Изуку, не успев подумать, вложил свою ладонь в его. Рука Ареса была сильной, холодной и уверенной. Она сжала его пальцы, и Изуку почувствовал легкое давление — не больно, но ощутимо. Предупреждение.
Или обещание.
— Я... подумаю, — выдохнул Изуку.
Арес улыбнулся.
Это была улыбка, которую Изуку потом будет вспоминать тысячи раз. Ночью, когда не сможет уснуть. Днем, когда будет сидеть на лекциях и смотреть в одну точку. Он будет прокручивать ее в голове, пытаясь понять, что в ней было такого особенного.
Сейчас, сидя на балконе, Изуку открыл глаза и стряхнул пепел с сигареты.
Он снова улыбнулся, но на этот раз — себе. Тому наивному мальчишке, который поверил в улыбку хищника.
Он докурил сигарету и поставил бокал на стол.
***
11:47 утра. Полицейский отдел округа Шелби, отдел по борьбе с организованной преступностью (OCU) Тишина в кабинете давила на уши. Где-то в коридоре гудел старый вентилятор, нагоняя спертый воздух, смешанный с запахом кофе и пота. Кацуки сидел в черной форменной куртке департамента, под которой темнела обтягивающая футболка, прилипшая к влажной от пота спине. Бессонная, шумная ночь пронеслась как одно мгновение — выстрелы, крики, отраженный свет фар на мокром асфальте, и хорошо, что никто не подумал подсовывать им на облаву новичков. Иначе всего лишь прикладом лица об угол металлического стола Бакуго бы не отделался — пришлось бы вытаскивать либо подстреленного младшего, или, того хуже, труп. Дверь захлопнулась с глухим звуком, и перед красными глазами предстал Киришима — с такой же замученной миной, но у него еще хватало сил на мелкую, едва заметную улыбку. — Сказали, рана быстро затянется, но шрам останется, — негромко произнес он, плюхаясь на потрепанный кожаный диван, который просел под его весом с жалобным скрипом. Эджи протянул небольшую пачку льда, обернутую в тонкое полотенце. — Кто же, сука, знал, что их там будет толпа. Он прижимал такой же пакет к бицепсу, там, где пуля прошла вскользь, оставив после себя рваную борозду, и тихонько уложил голову на спинку дивана, прикрывая глаза. Грудь тяжело вздымалась, и даже сейчас, в относительной безопасности участка, в его теле еще вибрировал адреналин. Кацуки тут же взял лед, прижимая его к правой скуле. Холод обжег, но боль в разбитой кости притихла, отступив на второй план. Он смотрел в пол, на потертый линолеум, где чья-то неосторожная нога оставила черный след, и сжимал челюсть так сильно, что зубы скрипнули. — Если бы я был быстрее, этого проеба бы не было, — просипел он, не отрывая взгляда от пола. Он хотел сказать что-то еще, но Эджи грубо его перебил, резко приоткрыв глаза: — Кац, этот ублюдок прятался за спиной ребенка. В голове Кацуки резко пронесся тот взгляд — напуганный пацан лет десяти, худощавый, в одежде, которая висела на нем как на вешалке, грязные ладони сжаты в кулаки, и одними губами он кричал: «Пожалуйста, не стреляйте». А после — глухой удар сзади, потеря координации, и грубая рука на затылке, дергающая его назад, как тряпичную куклу. Все, что тогда успел сделать блондин, — подставить правую скулу вместо глаза, а дальше — глухой звук рвущейся кожи о металл, острая боль, ослепительная вспышка, и выстрелы. Много выстрелов. — Пацан в больнице? — вопрос прозвучал безэмоционально, настолько сухо, что отвечать на него было даже не обязательно. Киришима невесомо кивнул, прикрывая глаза: — Да. Медсестра сказала, что у него в крови нашли опиум в перемешку с медом. Еще острое истощение и проблемы с ЖКТ. — Он тяжело вздохнул, и этот звук растворился в тишине, словно камень, брошенный в темную воду. Лед в его пакете уже почти растаял, превращаясь в теплую воду, но даже сейчас он продолжал прижимать его к руке, будто ища опору. — Нелюди нахуй, — гаркнул Бакуго, и голос его сорвался на хрип, который он не пытался скрыть. — Нелюди. — Он откинул голову назад, уставившись в потолок с одной единственной треснувшей плиткой, и позволил тишине затянуть их обоих. Но покой длился недолго. Допросная комната «Б». 12:39. Свет люминесцентных ламп мертвым белым светом заливал комнату без окон. В углах собирались серые тени, воздух был спертым, тяжелым, пропитанным потом, страхом и дешевым одеколоном, которым задержанный пытался заглушить свой естественный запах. За столом, прикованный наручниками к металлической петле, сидел «Черный покупатель» — мужчина с тяжелым, грубым лицом, которое не знало ни капли сострадания. Глаза его, холодные и цепкие, напоминали старую, закаленную в крови сталь. Даже в наручниках, даже в бетонном мешке допросной, он источал ту глухую, животную уверенность хищника, который знает, что его клетка ненадолго. Бакуго и Киришима зашли в комнату, но в руках у них не было папок с нераскрытыми вопросами. В руках у них были листы — готовые, заполненные, заверенные подписями оперативников, которые уже два часа как отрабатывали все адреса. Каждая точка была взята. Каждый склад вскрыт. Каждый курьер задержан. — Джаггер Кроу, — начал Киришима, садясь напротив и кладя перед мужчиной стопку бумаг. — Ваша сеть — вчерашний день. Все склады нашли. Всю цепочку выстроили. «Черный покупатель» медленно перевел взгляд на бумаги, и под его тяжелым взглядом даже лампы, казалось, задрожали. Он растянул губы в усмешке. — Молодцы. Быстро работаете. Бакуго стоял у стены, скрестив руки, и молчал. Он ждал. — Тебе пожизненное, в курсе? — сказал Киришима, постучав пальцем по верхнему листу. — Без права на апелляцию, без права на досрочное. Мы взяли всех. Ты последний. — Да неужели, — мужчина хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Наручники звякнули, и в этом звуке слышалось презрение, смешанное с ленивой, почти скучающей насмешкой. — А вы уверены, что у вас есть на меня хоть что-то, кроме детских сказок? — Он медленно, с чувством собственного достоинства, которое не могли поколебать ни наручники, ни бетонные стены, перевел взгляд на Киришиму. В его глазах — холодная, выверенная пустота. Ни тени сомнения. Ни капли тревоги. — Ваши улики? — Он растянул слова, смакуя каждое, как дорогое вино. — Давайте по порядку. Пистолет, который вы нашли в машине? Мой адвокат принесет справку, что он числится украденным полгода назад. Кто украл? Понятия не имею. Я купил машину с рук, а там, случайно, лежал этот ствол. Я даже не знал, что он там есть, ребят. Разве это моя вина? — Он пожал плечами, и металл наручников звякнул снова — но теперь этот звук звучал как мелодия его правоты. — Наркотики на складе? — продолжал он, наклоняясь вперед, и на губах его заиграла улыбка. — Какие наркотики? Тот склад я сдаю в аренду. У меня договор аренды есть. Кто там хранит товар? Откуда мне знать? Я же не могу проверять каждую коробку у каждого арендатора. Это не мой бизнес. Мой бизнес — легальный. Он откинулся обратно, закинул ногу на ногу, насколько позволяли наручники, и в его позе читалась расслабленность человека, который знает, что ему ничего не грозит. — Свидетели? — усмехнулся он, и усмешка эта была пропитана искренним, почти детским весельем. — Ваши свидетели — это либо наркоманы, которые готовы продать мать за дозу, либо конкуренты, которые мечтают меня засадить, чтобы самим занять мое место. Да их показания в суде разнесут в пух и прах. Две минуты перекрестного допроса, и они запутаются в собственных словах. Я видел такое сотню раз. — Он постучал пальцем по столу — единственный свободный жест, который ему позволили, но этот стук звучал как приговор их попыткам. Он уставился прямо на Бакуго, на его разбитую скулу, на его красные глаза, и усмехнулся. — Ты-то должен понимать, парень. Сколько раз ты уже хватал таких, как я? И всех отпускали. Всех. Потому что на вас — форма. А на нас — деньги. Такова жизнь. — Он откинулся на спинку стула и громко, «победно» выдохнул, сложив руки на груди, и замер в ожидании. Он знал, что сказал достаточно. Теперь оставалось только ждать. Тишина. Киришима сжал челюсть, но промолчал. А Бакуго... он почувствовал, как кровь в венах начинает закипать. Там, на коже, где под футболкой пряталась глубокая гематома, пульс участился. Но мужчина не остановился. — Особенно ты, — обратился Кроу прямо к Кацуки, и в глазах его зажглось откровенное веселье. — Как там пацан? Дышит еще? Бедненький, я даже не помню, как звали того мальчика, которого я... использовал? — Он задумчиво поднял бровь, изображая усилие памяти. — Нет, не помню. Знаешь, почему? Потому что за всю свою жизнь я таких детей, как тот, через свои склады прогнал — тысячи. И они все одинаковые, знаешь? Глаза полные слез, руки трясутся. И каждый так же на меня смотрел, как ты сейчас... с ненавистью. А я жив. И буду жить. — Он улыбнулся — широко, с обнажением желтоватых зубов. — И знаешь, что самое смешное? Через месяц меня отпустят. А твой пацан либо сдохнет, либо сядет на иглу, и ничего ты не сделаешь, щенок. Абсолютно ничего. В тот миг что-то внутри Бакуго оборвалось. Тот образ, который он пытался запихнуть в самую глубину сознания, — худые пальцы, сжавшие его рубашку, губы, шепчущие «пожалуйста», и страх, который невозможно передать словами, — взорвался у него в голове как бомба. И он шагнул вперед. — Кац, — предупреждающе сказал Киришима, но было поздно. Бакуго перехватил мужчину за грудки, одним движением оторвав его от стула, и с силой впечатал лицом о металлический угол стола. Раздался глухой, мокрый звук, и по железу растеклась алая струйка, падающая на бетонный пол каплями. Но Кацуки не остановился. Его правая рука взметнулась и обрушилась в бок мужчины — в область печени, и тот выдохнул с хрипом, воздух вылетел из легких, как из сдувшегося шара. — Сука! — проревел Бакуго, и голос его, сорванный до хрипоты, отражался от бетонных стен, многократно усиливаясь, превращаясь в звериный рык. — Ты вспомнишь его имя! Вспомнишь, сука. — Удар за ударом. Кулаки входили в тело мужчины, оставляя после себя мокрые следы, разбивая кожу о кости, кроша пальцы на суставах. Кацуки бил — по почкам, по позвоночнику, снова по печени, и каждый удар сопровождался сдавленным стоном жертвы. «Черный покупатель» больше не улыбался — он скрючился, пытаясь защититься, но наручники не давали ему поднять руки, и он лишь дергался как тряпичная кукла под градом сыплющихся ударов. — Скажи, сука! Скажи его имя! — орал Бакуго, и в голосе его было столько боли, что стены, казалось, дрожали вместе с ним. Киришима сидел на своем месте, прикрыв глаза. Он слышал каждый удар. Чувствовал каждое движение. И не двигался. В голове его проносилась мысль, которая останавливала его. Кац не оставлял выбора. Не себе. Не Эйджи. Если бы он сдержался — пламя пожрало бы его изнутри, оставив лишь выжженную скорлупу. Эйджи знал это. Потому не мешал. Потому ждал, сомкнув губы в немом согласии. Но когда до его слуха донесся хруст — треск ломающейся кости, он приоткрыл глаза. За мгновение перед ним пронеслась картина: лицо «Черного покупателя», превратившееся в кровавое месиво, глаза, которые уже ничего не видели из-за заплывших век, и кулак Бакуго, занесенный для нового удара, но уже без цели, просто чтобы бить. Эйджи понял — сейчас, если он не вмешается, Кацуки убьет его. Прямо здесь. Прямо сейчас. И тогда они оба проиграют. Он резко встал, набрасываясь на Кацуки со спины. Правая рука Эджи захлестнула грудь блондина, левая — перехватила его руку, заломив ее в локтевом суставе и прижимая к собственному телу. Он удерживал Бакуго в жестком «клинче», вплотную прижимая его спину к своей груди, зажимая в тиски. — Кац! — рявкнул он ему прямо в ухо. — Кац, остановись! Блять, если убьёшь его, мы проиграем! — Сука, Эйджи! — заорал Бакуго, и в этом крике слышалась истерика, которую он так долго сдерживал. — Отпусти! Он заслужил! Ты видел, что он сделал с тем пацаном?! Ты слышал, что он сказал?! Это животное не имеет права жить! Отпусти, блять! — Он дернулся, пытаясь вырваться из захвата, и сила его была такова, что Эйджи пошатнулся, впечатываясь спиной в стену. Но он держал. Стиснул зубы до скрежета, чувствуя, как в бицепсе, в свежей ране, разрывается стяжка, и по руке течет тепло. Но он держал. — Лейтенант Кацуки! — заорал Киришима, на секунду ослабляя хватку, чтобы развернуть Кацуки и себя, впечатывая блондина лицом в стену, прямо свежезашитой скулой о холодный бетон, затем снова зафиксировать его руки. — Я знаю, Кац. Я все знаю. Я тоже хочу его убить. Но если ты сделаешь это — ты сядешь. А пацан останется без того, кто его спас. Ты понял? Ты нужен ему живым. Бакуго замер на мгновение. Острая боль прошлась по всему телу. Его дыхание резко стало ровным, но грудь ходила ходуном, глаза горели алым, и в них плескалась такая первобытная ярость, что Эйджи почувствовал, как мурашки пробегают по коже. Но где-то в глубине этого пламени мелькнула искра осознания. Он остановился. Но не сдался. — Я забью его! — прохрипел Бакуго, уже тише, но в голосе его все еще звенела сталь. — Я забью его. И это будет правильно. — Нет, — твердо сказал Киришима, и его руки сжались еще крепче. — Мы сделаем это по-другому. Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое охранников — здоровые, накачанные парни, которые мгновенно оценили обстановку. Киришима кивнул им: — Забирайте. Быстро. Они подхватили «Черного покупателя» под руки, но тот едва стоял на ногах — сломанное тело отказывалось слушаться, ребра хрустели при каждом вдохе, лицо представляло собой кровавое месиво, из разбитой губы сочилась слюна, смешанная с кровью. Глаза его заплыли, но даже сквозь опухшие веки чувствовалась ненависть, которая превратилась в животный страх. — Скорую, — бросил Киришима, когда дверь захлопнулась за охранниками. Он все еще держал Бакуго, но теперь — мягче. Руки его дрожали от напряжения, но он не отпускал. — Выдохни, — прошептал Эйджи, касаясь лбом затылка Кацуки. — Просто блять, выдохни. Кацуки опустил голову, и в тишине допросной было слышно только его тяжелое, сбитое дыхание. Потом он разжал кулаки. Кровь с разбитых костяшек капала на пол, оставляя алые точки на сером бетоне. Киришима медленно отпустил его, удерживая лишь за плечо. — Уёбок, — бросил он негромко Бакуго. — Из-за тебя шов разошелся. — Эджи устало растянул губы в болезненной, но дружеской улыбке, прижимая ладонь к простреленному бицепсу. — Мм, правда что ли? — издевательски усмехнулся Кацуки, указывая на пульсирующую от боли скулу. — Гондон, до сих пор в башку отдаёт. Они были под стать друг другу — выверенный баланс двух тяжёлых тел, что держали равновесие, только когда упирались друг в друга. В критические мгновения они останавливали один другого — через хруст костей, через глухие удары, через сбитое дыхание. Иногда хватало короткой фразы, сухой, как треснувшая земля, — и она звучала громче любых признаний, резала острее любой нежности. Обида меж ними не приживалась — её просто нечем было подпитывать. Слишком много свинца они делили на двоих. Слишком много боли, слишком много палат с белыми стенами, слишком много чужой крови на своих руках, чтобы тратить силы на пустые счёты. Бакуго медленно поднял голову, глядя прямо перед собой на пустой стол, на котором лежали подписанные бумаги. Кровь капала с его пальцев, и он смотрел на нее без всякого выражения. — Я хочу, чтобы он подписал признание. Сегодня, — твердо произнес он. — Подпишет, — кивнул Киришима, и в голосе его звучала сталь. Они вышли из допросной, оставляя за спиной запах крови и страха, который уже начал выветриваться, уступая место холодному, безжизненному запаху бетона. Кроу подписал всё, как и сказал Киришима. Кровь с разбитых губ пачкала бумагу, пальцы дрожали на первом листе, но уже к третьему он просто ставил закорючки механически, как робот, сломленный и пустой. Игра кончилась. Суд через две недели — чистая формальность. Пожизненное без права пересмотра. Приговор, который Кроу вынес себе сам ещё в тот миг, когда решил, что чужая жизнь — дешевле его амбиций. Бакуго сидел в своём кабинете, уставившись в одну точку. Бинты на пальцах пропитались желтоватой мазью, скула ныла глухой пульсацией, но эта боль сейчас была единственно правильной — честной, заслуженной, осязаемой. Она напоминала: он был на грани. Он почти переступил черту, превратившись в то, что преследовал. И только чья-то чужая воля удержала его над пропастью. Киришима стоял у окна, разглядывая свинцовое небо. Молчал. Не лез. Знал: Кацуки должен переварить это сам, прежде чем позволить кому-то прикоснуться к тому, что внутри. — Эйджи. — Голос — хриплый, почти чужой. Киришима обернулся. Встретил взгляд красных глаз, в которых больше не было ярости — только выжженная до углей усталость и что-то хрупкое, спрятанное глубоко под слоями стали. Киришима просто кивнул. Молча. Без слов, которые тут были лишними. Без прощений, без благодарностей — они уже давно вышли за пределы, где такие вещи имеют вес. В этом беззвучном обмене было больше смысла, чем в любых речах. Они вышли из участка вместе, когда часы показывали начало одиннадцатого. У входа Бакуго остановился, бросив короткий взгляд на руку Киришимы — перемотанный бицепс до локтя. — Мина увидит — убьёт, — хмыкнул Кацуки, и в этом хмыке прорезалось что-то живое, почти тёплое. Киришима усмехнулся, потирая здоровой рукой затылок, язвительно улыбаясь. — Скажу, что это из-за тебя. — Только попробуй, — буркнул Бакуго, отворачиваясь. Киришима не нашёлся с ответом. Только хлопнул друга по здоровому плечу, и этот жест — тяжёлый, неловкий, пропитанный болью собственных ушибов — сказал всё. Бакуго довёз его до дома. Весь путь молчали, радио играло какой-то старый рок, и это было идеально: не нужно разговоров, не нужно объяснений. Просто присутствие человека, который уже видел тебя на дне и не отвернулся. У подъезда Киришима выбрался из машины, опёрся на дверцу, глянул внутрь. — Если завтра не напишу, значит, меня жёстко трахнули, а после убили, так и знай, — он улыбнулся, глядя на то, как Кацуки тихонько посмеивается. — Понял. Мине привет, — бросил Бакуго на прощание. Киришима захлопнул дверцу, махнул рукой — здоровой, левой, потому что правая висела на перевязи, туго замотанная поверх куртки, и направился к подъезду. Шёл медленно. Не потому, что было больно — боль уже стала фоновой, привычной, как шум в ушах после выстрела. Просто усталость навалилась свинцовым одеялом, и каждый шаг давался через силу. В лифте он прислонился спиной к зеркальной стене, прикрыл глаза. В ушах всё ещё звенел тот самый момент — когда пуля прошла в сантиметре от кости, когда рука перестала слушаться, а перед глазами поплыли чёрные пятна. Но он не упал тогда. Не позволил себе. Потому что знал: если он рухнет — Кацуки сорвётся, и тогда уже никто не остановит эту лавину. Дверь в квартиру открыл с третьей попытки — пальцы плохо слушались, замок никак не поддавался. Наконец щёлкнуло. В прихожей пахло домом: Миниными духами, жареным луком, чем-то тёплым и живым. — Эйджи?! — раздался голос из кухни, и через секунду она появилась в проёме — руки в муке, глаза огромные, полные того самого беспокойства, которое он так любил и так ненавидел одновременно. Длинные нежно-розовые волосы распущены по поясницу, чёрные короткие домашние шортики с кружевом по кромке, и чёрный свободный, тонкий лонгслив. — Я дома, — сказал Киришима и улыбнулся той самой дурацкой улыбкой, которая всегда её обезоруживала. Мина подошла, посмотрела на его перевязанную руку, на бледное лицо, на тени под глазами. И, конечно, не удержалась: — Я ненавижу твою работу… — тихо, но серьёзно сказала она, глядя, как он разувается. — Знаю, знаю, — перебил он, наклоняясь и чмокая её в лоб. — Просто прострелили. Бывало и хуже. Кацуки вырулил со двора Киришимы, когда часы на приборной панели мигнули половину первого. Улицы были пусты — редкие фары встречных машин, мокрый асфальт после вечернего дождя, светофоры, мигающие жёлтым. Бакуго вёл машину на автомате, пальцы левой руки лежали на руле, правая — покоилась на колене. Голова гудела, но это была та усталость, которая уже перестала мешать, став частью тела. Он заехал в гараж, заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу — густая, тягучая, как патока. Секунду сидел, глядя в тёмное стекло перед собой. Слышно было, как остывает мотор, как где-то за стеной капает вода. Потом выдохнул — протяжно, через зубы — и выбрался из машины. Железная дверь в квартиру щёлкнула замком. В прихожей было темно, только ночник у зеркала горел тусклым жёлтым светом. И в этом полумраке — он уже ждал. Зевс. Доберман стоял в проёме кухни, как чёрная статуя, поджарый, с ушами-локаторами, направленными на хозяина. Ни лая, ни скулежа. Просто глаза — тёмные, умные, вглядывающиеся в лицо Кацуки с той спокойной настойчивостью, которая была у этого пса с самого щенячьего возраста. «Ты здесь. Я ждал. Всё в порядке». Бакуго бросил ключи в чашу у двери, стянул ботинки, не разгибаясь. Прошёл мимо Зевса, на ходу проведя ладонью по его тёплой голове. Пёс развернулся, бесшумно двинулся следом — тень, привязанная к ногам хозяина. — Сейчас, — хрипло бросил Кацуки через плечо. — Дай мне пять минут. Зевс понял. Опустился на подстилку в углу кухни, положил морду на лапы, но глаза оставались открытыми — следили, ждали, не отводили взгляда от фигуры, которая исчезла за дверью ванной. В ванной Кацуки включил воду на полную. Горячую, почти до боли. Пар пополз к потолку, запотело зеркало, и он даже не взглянул на своё отражение — знал, что увидит там чужое лицо: уставшее, в синяках, с разбитыми скулами и глазами, которые видели слишком много за эти сутки. Разделся медленно. Каждое движение отдавалось в рёбрах, в спине, в затекших плечах. Футболку стягивал с осторожностью — пропотевшая ткань прилипла к горячему телу. Чёрные джинсы упали на пол. Бинты на пальцах набухли от влаги, но он не стал их менять — позже, потом, когда поест. Вода обрушилась на голову, побежала по спине, смывая пот, грязь, этот проклятый день. Кацуки стоял, запрокинув лицо, и позволял горячим струям бить в глаза, в скулы, в свежую, зашитую косметическим швом рану, в губы. Мыслей не было — только белый шум, только тепло и ноющая боль скулы, только ощущение, как напряжение по миллиметру покидает тело. Он намылил волосы, потом грудь, плечи, смыл пену, и снова стоял под водой — пока та не начала остывать, пока пальцы не сморщились, пока дыхание не выровнялось до ровного, глубокого ритма. Выключил кран. Насухо вытерся грубым полотенцем, натянул старые треники и мягкую чёрную футболку, которая висела на крючке. Перевязал пальцы по-новому — сухо, плотно, привычно. На кухню вышел уже другим человеком: чистым, остывшим, готовым к тому, что осталось. Зевс поднял голову, как только услышал шаги. Не встал, но весь подобрался, считывая: хозяин двигается спокойно, значит, можно не беспокоиться. — Ешь, — бросил Бакуго, открывая холодильник. Он насыпал в миску сухого корма, добавил сверху кусочки сырого мяса, нарезанного крупными ломтями, плеснул тёплой воды из чайника — Зевс любил, когда корм чуть размокал. Поставил миску на подставку, и пёс — только тогда, когда услышал команду — встал, подошёл, опустил морду в еду. Кацуки секунду смотрел на него, потом заставил себя открыть холодильник для себя. Но что-то внутри отказывалось. Аппетита не было. Во рту — сухо, в желудке — пустота, но она не хотела заполняться. Он достал бутылку воды, сделал несколько глотков и закрыл дверцу. Сил на готовку не осталось совсем. — Соррян, парень, — тихо сказал он псу, хотя тот его не слушал. — Я завтра нормально поем. Блондин прошёл в спальню. Комната встретила его темнотой и прохладой — форточка была приоткрыта, чёрные шторы колыхались от лёгкого ветра. Он лёг на кровать, не зажигая света, вытянулся на спине, глядя в потолок. Тело гудело, но это уже было где-то далеко, на периферии. Главное — внутри наступила та самая глухая тишина, когда больше не нужно ничего делать, никуда бежать, никого спасать. Он ждал. Через несколько минут по коридору послышались лёгкие шаги — когти Зевса мягко стучали по паркету. Пёс зашёл в спальню, остановился у края кровати, и Кацуки, не глядя, похлопал ладонью по матрасу. — Давай. Зевс не заставил просить дважды. Запрыгнул — тяжело, с глухим ударом, развернулся несколько раз на месте и улёгся рядом с хозяином, привалившись тёплым боком к его бедру. Морда легла на грудь Кацуки — тяжёлая, живая, преданная. Бакуго запустил пальцы в густую шерсть у холки, закрыл глаза. Под веками дрожали световые пятна, где-то вдалеке всё ещё слышались отголоски голосов, шагов, хлопков дверей. Но здесь, в этой кровати, под этим псом, всё это теряло власть. — Завтра никуда не идём, — прошептал он в темноту. — Спим до обеда. Зевс в ответ выдохнул — шумно, с лёгким рычанием внутри, как делал всегда, когда был доволен. Ткнулся носом в шею хозяина, втянул его запах, и, успокоенный, положил голову обратно. Кацуки провалился в сон почти сразу. Без сновидений, без тревог, без того, что мучило его последние недели. Просто — темнота. Просто — дыхание пса у самого лица. Просто — тяжесть чужого тела, которая, как ни странно, была единственным, что могло его удержать. Утром можно не вставать по будильнику. Утром нет вызовов, нет допросов, нет подписанных признаний и глаз перепуганных детей. Утром есть только этот дом, этот пёс и тишина, заслуженная, как награда. И он спал — впервые за долгое время глубоко, спокойно, безмятежно. А Зевс охранял его сон, как охранял все эти годы, когда мир пытался разорвать хозяина на части.
