Вокс, выключи субтитры.

Хочу.  Убить, убиться, уебаться, разъебаться, сломаться в хлам, сломать колени, убить его, убить, убиться, разъебаться, ненавижу.  Ненавижу.  Лежишь ночью и крутишь в голове. Ненавижу, будь проклят, уничтожу. На соседней подушке кто-то еще — черт бы его побрал, завтра тяжелый день. Мерзкий ублюдок, ненавижу, будь проклят, сука. Сука сука сука. За окном почти рассвет, время поганее не придумать. Почти светло, почти спать невозможно, а этот — на соседней подушке, так громко сопит и дышит, сопит и дышит. Ненавижу блять и убью! Сука сука!  — Вокс, ты бубнишь и несешь хуйню. Как же я хочу спать. Помолчи… — Валентино вертится по сторонам. Слева свет от окна, справа чертов бубнёж. Он сонный, ленивый и пару раз случайно задевает руками Вокса.  Ничего. Он терпит.  — Прости, Вал. — Дежурно.  — Ты чо бля с этим поругался..? Его голос тягучий и томный. Сквозь подушку и одеяла даже не слышно. Если бы не поганый день, Вокс бы даже умилился.  — Вал, спи.  — Хули он на нас не смотрит..??? Вокс лежал глазами в потолок, одеяло до груди, на груди руки и вдруг дернулся.  — Что?  Он повернулся туда как раз в тот момент, когда Валентино шуршал в одеяле и наконец сел на кровать. Как маленькая худющая лягушка. Ебучий лягушонок. Его усики падали тенью на соседнюю стену и в раннем рассветном свете он выглядел так нежно и сладко. И… падший боже. Так хорошо.  — Ты бля такой нервный, котеночек. — Шелестит его голос. Всегда такой шипящий и краткий, когда он не курит и не кричит.  — Что это, если не? Эта циррозная рожа пялит на нас вечно, а сегодня он в кладовке. Вокс??? Вы бля поссорились.  — Ёбаный ты мой маленький детектив. — Вокс ловит себя на том, что смеётся. Пальцы в сладкой истоме, он бы сейчас схватил его загривок и прижал к себе. Как можно ближе. Глубже и ближе, потому что моё. И нехуй об остальном вспоминать.  — Он меня заебал. И всё.  А в голове предательски. Сука, гнида, будь ты проклят, ненавижу, падаль, мразь и шавка. Чтоб ты сдох. Чтоб ты сдох. Чтоб ты умолял и плакал, умолял и плакал у меня в коленях, а я тебя сломал. Уничтожил и сломал, сломать колени, сломать рёбра, ломать и смотреть в глаза. Смотреть в глаза. Смотреть в глаза.  —  У тебя бля мания по нему. Ты прозрачный как ультраааа…. — Голос утонул в груди Вокса, когда тот схватил его затылок и прижал к себе. Вал лишь на секунду набрал еще дыхания.  —….тонкий гандон.  — Ты хочешь спать. Хватит меня доёбывать.  — Он почти мурчит, пока поглаживает мех. Укладывает рядом с собой, по-удобнее.  Паукообразные конечности обхватывают его тело и шарят под пижамой. Пальцы хватают резинку штанов, намертво впутываются в рубашку, в отверстия для пуговиц.     — Эта хуйня, бля, тебя не получит. Моё мнение. Моя блядское постановление, если моё мнение вообще чего-то значит в Ви. Ви…. — Ты ревнуешь к Аластору?  Валентино не ответил.  Вокс рассмеялся громче.  Где-то за стеной спала Вельвет и она точно даст им пиздюлей.  — Ты ревнуешь к Аластору, Тино? — Вокс взял его за подбородок. Подтянул к себе. Вцепился взглядом.  — Это хуйня. Он мне не усрался, слышишь?  — Тогда принеси его из кладовки.  Рука тяжелеет. Сжимает подбородок крепче и тянет больно. Всё ближе.  — Чего блять? — По экрану пробегает шум, хотя ночью он старается не светить. Контролирует.  — Принеси его из кладовки сейчас. Пусть он стоит тут. Я без него теперь не могу спать. — Валентино надувает губы. Падший Боже, как же хочется их откусить.  — Не слишком много команд, детка? — Это умиление. Это его слабость. Вал слишком приятная штучка. Он такой сладкий и непринужденный и его грёбаная кокетливость, его гребаные команды…. Эти пятьдесят лет между ними вызывали привыкание. Вокс чувствовал себя жалким каждый раз, когда возвращался к этому человеческому чувству комфорта.  — Ох, папочка? — Под одеялами душно. Валентино мурлычет, его рука оттягивает резинку штанов, его рука обжигает поясницу.   — Ты не принесешь его сюда для себя. Ты поставишь его для меня, разве нет? — Это бессмысленная хуйня. — Вокс дышит и старается думать только о его руке.  — Ты не хочешь?  — Он меня достал, говорю же.  — Он тебе не даёт уже какой год? Семидесятый? — Влажное дыхание Валентино. И прямо ему на ухо. Пальцы щекочут кожу, от самой поясницы мурашки поднимаются к шее.  — Пора бы привыкнуть.  Его как электрическим зарядом бьёт.  — Только шваль захочет трахать Аластора. Сердце упало, в ушах белый шум. Сейчас так жарко, так жарко, он и пальцев не чувствует. Валентино может ему хоть член отгрызть, он не заметит. Глаза на кладовке. Гипнотизирует дверь.  Смотреть в глаза, смотреть в глаза. Ломать колени и… смотреть в глаза. Сломать тебе рёбра, чтоб ты не двигался. Чтобы добить. Чтобы сломать и уничтожить. Сломать, смотреть в глаза и уничтожить. Сломать и умолять. Поумоляй меня, мне это нравится. Скажи. Закричи. Ублажи. Помоги. Утяни. Забери. Мои. Мои.  Вокс бьет себя по лицу, пока смотрит на кладовку. Чтобы проснуться. А может он и не спал вовсе.  Перед глазами пляшут черти.  — Давай, папочка, чего ты лежишь? — Валентино изгибается. Его силуэт под одеялом очерчен утренним солнцем. Они почти не спали и сейчас проебут оставшиеся несколько часов.  — Я хочу, чтобы он стоял здесь.  — Хорошо, Вал. Я поставлю его для тебя, прямо ЗДЕСЬ.  Он сделал акцент и указал руками туда, где стояла тумбочка у изголовья кровати. С той стороны спал Валентино.  — Нет, он стоял не здесь. — Улыбка расползается по лицу, силуэт под одеялом изгибается сильнее.  — Он точно стоял вот здесь.  И показывает к изголовью с другой стороны. У Вокса.  Вокс кривится.  — Хорошо, Вал. И тогда ты заткнешь свой прелестненький ротик, чтобы он издавал только сопенья, пока ты спишь уткнувшись в мою блядскую грудь, понял? Мне надоело, что ты пиздишь всю ночь, а потом обвиняешь меня в том, что я не давал тебе спать!  Шаги отдают вибрацию по всей комнате. Почти стены дрожат. Он смотрит на кладовку, идет прямо к ней, даже думает о ней и это ужасно. Просто вынести стул и поставить, вынести и поставить. Валентино замолчит, они лягут спать, а с утра он просто поставит ЭТО обратно в кладовую. Они сядут завтракать с Ви, он поцелует Вельвет в щеку и нагнет Валентино над столом. Вынести и поставить, вынести и поставить….  — Каждый день ты спишь.. может быть часа три? — Валентино хрипит. Оттенки его голоса текут и меняются по мере того, как близко Вокс находится к двери. Угрожающе.  — Пока не смотришь на Аластора.  — Нахуй Аластора.  Хватит. Умоляю.  — На хуй Аластора?  Хватит! Умоляй.  — Я блять тебя ненавижу. Дай мне только завтрашний вечер и я на тебе живого места не оставлю. — Телевизор на тумбочке мигает экраном, колонка фонит, телефон Валентино взрывается от уведомлений.  Вал смотрит на это совершенно лениво.  — Жёстче, папочка. — И высовывает язык. И прикусывает кончик.  — Жёстче, мотылек.  Вокс распахивает дверь. Вокс грубо тащит стул, колесики скрипят. Захлопывает кладовку, швыряет стул к кровати, тот крутится, пока он не останавливает спинку. И Аластор ровно напротив их кровати. Ему всё видно. Ему всё видно… — Доволен? — Плечи дрожат, руки в сантиметре от лица радио-демона. В глазах, как помехи, в ушах, как белый шум. Сломать ребра, добить. Уничтожить и добить. Смотреть в глаза. Смотри в глаза.  Он руками тычет в немое лицо. Глаза закрыты, рот скрывает маска, дыхание ровное.  — Вот! Радио-демон!! Нравится? Теперь спи, спокойной ночи малыши кончились.  И нырнул под одеяло и прилип к чужому телу. Они обмотали друг друга руками, как воедино, как одно целое. Вокс зажмурился, хотя смотрел не туда. Хотя смотрел четко в меховую грудь Валентино.  Аластор не шелохнулся ни до возвращения в комнату, ни после. Его глаза были закрыты, а веки лишь иногда дрожали, когда их щекотал солнечный свет.