планы ильи малинина vs паратонзиллярный абсцесс

Говорила ему мама: не влюбляйся на первом курсе. Ещё она говорила не начинать курить, но с этим Илья и до поступления справился, не попадаться полицейским, не пропускать пары, не злить охранников общежития и всегда-всегда закапывать глаза Систейном, желательно ультра. Илья, по всем заветам истинного иногороднего первокурсника, на её советы не то чтобы хер забил, но так вышло, что не получилось. Обстоятельства были, так скажем против. Обстоятельства звали красивым именем Миша, он волею судьбы оказался илюхиным одногруппником, носил отвратительно уродливые, что у Ильи аж сердце болело от того, как ему шло, ботинки, пользовался языками так изящно, что илюхин французский казался рычанием хомо эректуса, и был настолько умён, насколько сам прекрасен. — Миша, — улыбнулся он при первой встрече и сел прямо за Малининым, которого угораздило приземлиться за первую парту. — Илья, — кивнул ему тогда тот, думая о том, что Мише очень идут его брекеты с синими резиночками. — Ты шаришь, сложно будет, нет? — На психологии? На психологии будет интересно. Но это если преподаватель попадётся адекватный. — Если неадекватный, прогуливать будем вместе. — По рукам. Это уже потом, после долгих дискуссий за сигареткой на перерывах — Миша беззаботно делился, просто открывал пачку и взглядом приглашал угоститься, — обмена инстаграм-аккаунтами и первой ночи бесконечных сообщений Илья выяснил, что Шайдоров был таким же счастливым обладателем места в общаге ввиду переезда из другого не то что города — страны, тоже любил смотреть Формулу 1 и читать по ночам странные книжки про любовь и драконов, а тогда, перед первой парой, Миша был просто Мишей. Он ведь даже не сразу Илье понравился. Честно-честно. С Мишей просто было весело. Обсуждать теории, перетирать за владыку нынешнего президента, прикуривать в две сигареты сразу. Просто весело. На пальто расстёгнутое смотреть вместо лица, цокать языком на дурацкую привычку поправлять волосы взмахом головы, отпускать низковатые шутки по поводу всё тех же ботинок. Правда, просто весело. *** Илья Мише понравился сразу. Шебутной, с сигареткой за ухом, вечно с руками в рюкзаке, потому что в складе нужных и не очень вещей всё очень легко теряется. Такой Илья был, ну, светлый, что ли. Илью хотелось трогать. Вот так сразу. По волосам гладить, воротник поправлять, с прохода уводить, потому что хрен ли ты, Илюшенька, людям дорогу загородил, направлять к нужной аудитории, придерживать за локоть в метро, чтоб под поезд случайно не сиганул, и ещё ямочку на щеке пальцем потрогать хотелось. Можно не пальцем, хотя бы костяшкой. Лучше всего — носом. — Готов к трудовой неделе, Илюшка? — встречал он Малинина у метро, невзначай предлагал пока ещё свой кофе и совсем не противился, что Илья выпивал почти весь. — Готов вздёрнуться на подтяжках, Мишань, но настрой боевой, а то нас с тобой Рафик первой парой точно угрохает, а уже потом можно и в спячку. Желательно — в спячку. Месяцев так на шесть. По утрам Илья всегда так тараторил и много-много-много говорил; у Миши невольно улыбка растягивала вечно прямые губы по таким утрам. И с рассказов про таракана Сашку в ванной, и с недовольства тем, что на завтрак нет времени, и с обсуждения последней серии очередного сериала от Нетфликс, — со всего на свете Миша улыбался. Скорее потому, что это была илюхина жизнь, а не потому, что это правда было интересно. Илюхина жизнь вообще была чем-то для Миши важным. От первого поцелуя до первого привода в отделение, как петарды взрывал, как на корове катался, как подкачаться в шестнадцать пытался безуспешно. Каждый такой о Мише фактик — любовь к капуччино, яблокам Гренни Смит и крекерам от Яшкино, привычки, манеры, — Миша бережно записывал у себя в голове, аккуратненько складывал в долговременную память и с этим потом жил. И звонил. Вставал раньше, чем самому было нужно, звонил Илюхе, чтобы разбудить, и брал клятву, что тот пойдёт завтракать, а не завалится обратно в свою берлогу из одеял. Брал с собой якобы лишнюю пачку печенья со злаками, чтобы втюхать Илюхе хотя бы одну, угощал в столовой, провожал до метро, хотя у него от корпуса автобус ходил, фоткал с утра, дескать, чтобы создать фотоальбом деградирующего пекуса, но на деле попросту ради того, чтобы сохранить в галерее как можно больше снимков илюхиного лица. И рук. И щиколоток, потому что, дурак, штаны подкатывает. — Пойдём после пар до кофикса? У меня как раз двадцать фишечек, — всю эту малининскую тему с кофиксом Миша не понимал, но усердно кивал, потому что это с Ильёй, а с Ильёй ему было хорошо. У него вообще не было предрасположенности к быстрым влюблённостям, предыдущие отношения закончились совсем недавно, а вкус одинокой жизни ещё не был прочувствован. И всё равно, всё это отходило на второй план, потому что Илья был Илья, и с этим сложно было что-то поделать. *** К марту все понимали всё: Миша был отчаянно и бесповоротно влюблён, Илья играл в дурачка и, видимо, сам ещё не догонял, почему проверял каждую мишину сторис, а одногруппники, да и некоторые преподаватели тоже, усиленно держали рот на замке и делали вид, будто не видели ничего между двумя студентами с нуждой в длинные выходные рваться в другие города. У Миши пароль на телефоне стоял незамысловатый, illlia, с тремя l, чтобы по количеству символов подходило, в списке контактов около имени Илюхи стояло фиолетовое сердечко, а в рюкзаке всегда лежала запасная толстовка, на случай, если этот идиот замёрзнет. Илья слушал в метро аудио с мишиной страницы Вконтакте, не скрывал в общем-то, что на обоях у него стояла его фотография, и прокручивал голосовые от Миши по несколько раз, и это не потому, что у него было плохо со слухом. Со слухом у него всё было отлично, с сердцем — не очень, но это уже никак не лечилось. К первой сессии понимать что-то начал уже Миша. В какой-то из очередных дней, когда Илье было лень катиться на метро на другой конец города в свой второй корпус, где и тараканы, и обои старые, а у Миши вот и общага поближе, и ремонт пару лет назад закончился — так он себе всё объяснял, ещё тем, что соседа у Миши не было, укатил тот по обмену во Вьетнам, а Дюха сошёл с ума по одногруппнице и тем бесил, — они сидели на кроватях напротив друг друга, штудировали Хайдеггера и совсем не могли понять, зачем чувак заново выдумал концепцию времени. Илья жевал морковку, Миша — принесённые Ильёй сухарики со странным вкусом, такие, что зубы сломать можно, а ещё Миша смотрел на него, а не в книжку, долго и пристально, и не мог сложить в голове, почему этот красивый, светлый, забавный парень продолжал водиться с ним, тихим и закрытым Мишей, а не с ордой сохнущих по нему первокурсниц. Вариант ответа был один, но и тот — полнейшее сумасшествие. То, что Илья ему нравился, Миша давно понял. Не дурак. Возможно, это понимала уже даже мама, переставшая спрашивать, нашёл ли он себе девочку, стоило Мише провести с пять часов чистого времени за один сентябрь в разговорах только и исключительно о своём классном одногруппнике. “Илья отжимается на физре больше всех,” “Илья сегодня принёс всей группе конфет, потому что вчера уснул на парте и захрапел,” “Мы сегодня с Ильёй в киношку ходили. Он взял с собой йогурт, мам! Клубничный!” — наверное, про йогурт было последней каплей. Миша обожал илюхины привычки в еде, потому что кто вообще любит персиковый мажитель заедать копчёным сыром. Илья, казалось, вообще не вдуплял, что залипать на мишины руки — это что-то из ряда вон выходящее. Ещё не вдуплял, что с мишей делало его вечное желание обниматься. Совсем-совсем не вдуплил, как сделал мишину жизнь в сто раз лучше, просто пригласив летом к себе в Питер. Почему он учился в Москве, будучи из Питера, Миша не стал спрашивать. Миша только покивал на приглашение и построил многоступенчатый план, как отпросится у родителей и поедет вместо бабушки в деревне в другую страну к какому-то там Илюхе, про которого весь год не затыкался. Оставалось только злоебучую психологию сдать. Илья сдал на уверенную пять. Миша — на неуверенную, но тоже, возможно, просто на мандраже, потому что не смог себе потом объяснить, как перепутал поначалу эвристики доступности и репрезентативности. Потом его всей группой откачивали в ближайшей блинной, Илья поил его яблочным соком и сетовал, что бросил курить сигареты, ведь мишины закончились, а приторная ягодная кибердудка, на которую Илья заменил подорожавший пафосный Чапман, Мишу в восторг не приводила. Курить хотелось всё равно жутко, так что Илья побежал в табачку, а Миша пожалел об этом тут же, ведь коммуницировать с московской молодёжью, из которой на 90% группа и состояла, без Илюхи, ему было трудно. Когда Илья вернулся, Миша выглядел хуже, чем до того, как ушёл, так что пришлось откачивать в два раза сильнее. Выяснилось, что Мишу завалили вопросами о том, как в Казахстане относятся к его отношениям с Малининым, что давило на психику по трём прозаичным причинам: они не встречались, относились бы, вероятно, не очень, а ещё, видите ли, про его вселенский краш уже весь поток шушукался. Но Илье этого было знать не обязательно, ну, последнего пункта точно, так что он лишь приструнил группу по пункту первому, сказал, чтоб не лезли больше, а потом, уже в общаге, спизданул: — Это было б странно. Ну. Если бы мы встречались, — и не задумался, что ставить “просто очень красивую” фотку одногруппника на локскрин — гораздо страннее. — Потому что я парень? — тихо уточнил Миша. Через три дня у него был самолёт домой. Просто три дня вытерпеть, а дома уже подумает, как себя вести, когда окажется у Илюхи в Питере. — Потому что ты казах, — рассмеялся Малинин. — Не знаю, почему. Просто странно. — А пораспространённее? — попросил Миша, на него не глядя. Он пялился в потолок, но знал, что Илья пялится на него. Вообще-то обычное у них дело. Ещё иногда между ними на табуретке в такие моменты остывала большая тарелка пельменей, из которой они ели двумя вилками. Зачем ведь пачкать вторую. — Ну представь. Это ж жить, типа, вместе. Кошку заводить. Планы строить, куда перебираться и кому, а нам ещё универ заканчивать. Я тупой слишком, ты слишком умный. И, я вычитал, с брекетами больно целоваться, — перечислил Илья. — Не мне, тебе. Или гугл мне напиздел? А Миша ни с кем не целовался в брекетах. Мише не с кем было проверять, пиздит гугл или нет. Миша и хотел-то проверять только с великим планировщиком, для которого было странно с кем-то встречаться. Докатились. — Почему обязательно кошку? — удивился Миша. — А кого? Сына? У нас не получится. Или в Казахстане другая биология? В любой другой ситуации Миша бы прыснул со смеху, но его до предынфарктного состояния довела эта серьёзная манера Малинина раскладывать такую хрупкую вещь, как чувства, по полочкам, и было бы даже нормально, но доводы, которые тот приводил, были такие дикие. Какой сын. Какая, блядь, блоха. Они не целовались даже ещё. Или это Илья простроил в голове всё их будущее, понял, что не готов, а значит, и начинать нет смысла? Миша не понимал. Миша многое в жизни понимал, но не Илью Малинина. — Такая же. Захочешь — усыновим. Про брекеты не знаю, не пробовал, да и не с кем было. — А Айслу? — Мы расстались до того, как я их поставил. — А, — Илья проморгался. — И что, никто не украл сердце красавчика Шайдорова за всё это время? Врёшь. Миша еле сдержался, чтобы протяжно не застонать. И вот за что ему на голову это недоразумение, не слышащее определённый подтекст в “усыновим”, будто Миша не вкладывал туда обещания вечности, не видящее ничего вокруг себя важного, будто Миша не проводил с ним все свободные часы, иногда занятые тоже, и не замечающее, что они уже живут вместе. Почти всегда. Когда Илья вообще последний раз ездил в свои Текстили? Вот и Миша не помнил. — Ну, почему не украл. Украл, — пожал он плечами, пытаясь звучать безэмоционально. Кажется, не вышло. — Вау, реально? И кто? — и ведь он реально искренне спрашивал. С улыбкой. Интересовался, видите ли. Вздохнув, Миша перевёл взгляд с потолка на лежащего напротив Илью и многозначительно промолчал. С пару секунд поразмыслив, Илья немного тупо ткнул себе в грудь пальцем. Миша не менее тупо кивнул. Сказал: — Но это будет странно. Ну, ты так говоришь. — Миш… — А ещё ты и так у меня живёшь. За три года, может, придумаем чего. Но я не настаиваю, если тебе странно. Может, я тебе вообще не нравлюсь. — Дурак ты, Миш, — кинул в него подушкой Илья. Не попал. — Правда что ли? Ну. Я думал, я никому не нравлюсь. Я ж, типа, странный. Болтливый или типа того. — То, что Стёпа считает тебя выскочкой, а Софа — дураком со словесным поносом, не значит, что ты им не нравишься. Ты прикольный. Мне вот нравишься. Сильно. Мише не хотелось раскрывать душу так, а ещё не хотелось раскрывать душу такому дебилу, как Илья Малинин, но сдерживаться было сложно, а разговор уже сложно было назвать хоть сколько-нибудь адекватным. К чему Миша точно не привык — так это признаваться в глубоких чувствах странными обсуждениями кошек и в метре друг от друга на противных пыльных общажных матрасах. Он ведь рубашку после экзамена до сих пор не снял. Мда. — И что, даже кошку со мной заведёшь? — В общаге — только черепаху. Или улиток. Рыбок, наверное, тоже можно. Чтоб ничего не убежало, потому что ругаться будет моя коменда, а не твоя, — размышлял Миша. — Я же не об этом. — А о чём? Миша его и без ответа понял. Ну, почему про кошку. Илья на пару минут замолчал. Потом выдал, вот вообще что-то совсем неадекватное: — Я не хотел, чтобы мы начинали встречаться сегодня. — Чего? — Потому что тебе скоро уезжать и будет грустно. И будет время понять и передумать. Я так долго откладывал, что решил ещё отложить. А это всё Ника. Чё он начал, да? — насупился Илья, но быстро отошёл. — Я же, ну. На самом деле. Люблю тебя очень. Потому что я несу хрень, а ты поддерживаешь. Терпишь меня. Какие, блядь, кошки, да, Миш? А напрямую сказать не могу. Ну, вот сказал. Делай, что хочешь с этим. Хотя, я уверен, что твоя бесконечная рациональность нас с тобой из этого тоже выведет, в любую сторону, а я помолчу, потому что это пиздец. Кошки. Мать моя женщина. И замолчал, наконец. Мишу так и тянуло опять посмотреть в потолок, но больше не хотелось. Хотелось смотреть на Илюху, на его панически расширившиеся глазёнки, красивые такие, светлые, на спутанные кудри и румянец на щеках, на его всего, такого красивого, развалившегося на кровати напротив, только руку протяни — вот он тут, рядышком. Хотелось встать, подойти и повалиться на него всем весом, чтоб никуда не убежал. Хотелось взять и поцеловать, ласково, а потом позвать жить реально вместе, можно даже в Казахстане, а только потом раздеть и завладеть, в таком порядке. Но это было бы странно. Пожалуй, да, очень странно. — Если думать рационально, — начал Миша, которому Илья позволил подумать, молодец какой, — то ты меня любишь, а ещё ты мне нравишься, что в целом хорошо, и ты прав, будет грустно. Я не захочу уезжать. Не то чтоб сейчас хотел. А ещё ты правда несёшь хрень, и это мне в тебе нравится больше всего. Потому что я бы хотел думать про кошек, а не про то, что очень сильно хочу тебя поцеловать. — А дальше-то что? — тихонько поинтересовался Илья. — А дальше мы поедем к родителям. Отдохнём друг от друга. Я приеду к тебе в Питер. Там мы нормально всё обсудим, дав себе три недельки на подумать. И, если ты ещё захочешь, я тебя поцелую. Окей? Нравится такой план? Илья недолго подумал. — Нет. Хочу целоваться сейчас, — вздохнул он. — Но ты из нас умный. Так что, пожалуй, ты прав. У Миши в башке звенела сирена, что нихрена прав он не был, но раз они, два студента лингвистического, сошлись и решили, что серьёзные люди и к отношениям подходят серьёзно, по-взрослому, с обуждений и дав себе время повариться в открывшихся чувствах, то так тому и быть. Он сказал только: — Ты тоже не дурак. — Ага, — пожал плечами Илья. — Сессию лучше тебя сдал. Миша рассмеялся, и все три дня дальше они только и делали, что смеялись. Больше об этом не говорили. Смотрели кино и друг на друга, долго, пристально, Миша считал дни, а Илья — веснушки на его щеках. И уже даже они всё-всё понимали. *** У Ильи были планы. Сходить в Севкабель, накормить Мишу пиццей в Крэнге, посидеть на стене Петропавловки и потом покататься на кораблике по местам, на которые они бы там смотрели, ночью под разводными мостами, а ещё побесить Мишу походами по парапетам и дать ему попробовать настоящих петербургских пышек. Познакомить с семьёй, день на пятый, но сначала сутки после прогулки с уставшими ногами проваляться в кровати, наверное, соблазнить и развратить, но это не обязательно, можно просто целоваться, если правда с брекетами не больно, а потом признаться, что у Ильи это впервые. После, не перед. Чтоб стыдно не было. В планы не входил паратонзиллярный абсцесс. Горло у Ильи заболело с левой стороны и резко, за пару дней до мишиного приезда. Мама откармливала противовирусным и заставляла полоскать рот солью и содой, папа удивлялся, где сын умудрился простыть, и никто особо не ставил на то, что это что-то серьёзное. Ну горло и горло. Поболит и пройдёт. В караоке мальчик не сходит, не так и жалко. В такси до аэропорта на третий день Илья сидел скрюченный и чуть не плакал — боль с утра начала отдавать в ухо, к середине дня вообще потянуло до плеча, а обезбол перестал помогать. Ну, ничего. Миша обнимет — станет полегче. Родители с ним не поехали, потому что он тихонько и по секретику рассказал, что Миша не просто друг, ни разу не бывший в Питере, папа сидел в трихуе, мама гладила по голове, и никто из них не решился ехать с ним, чтоб не смущать. И правильно. Илья повис на Мише прямо у выхода с зоны выдачи багажа, забыв на три минуты про пульсирующую боль в горле, и выглядело это достаточно компрометирующе и без поцелуев, которые ввиду вирусной активности во рту Илья себе запретил. Мише потребовалось примерно десять минут, чтобы заметить, что что-то не так. Ещё с полчаса, когда они уже доехали до квартиры и кинули чемодан, чтобы уточнить, всё ли в порядке. Часа через два, когда Илья всё же привёл Мишу жрать пиццу, а сам грустно сидел и медленно жевал в надежде, что глотать не придётся, Миша наступил ему на ногу, чтоб не убежал, и настоятельно потребовал: — Давай к ЛОРу сходим, если так сильно болит. — ЛОРы по выходным не принимают. Да и что нового мне скажут. Гексорал у меня и так с собой. — Не сходишь — до конца недели целовать тебя не буду, — прошептал Миша, и это, на удивление, сработало. В ближайшей платной клинике ЛОР принимал, и на том спасибо, даром, что за три тысячи деревянных и только вечером. Миша покорно держал Илюхину джинсовку и рюкзак, пока он заполнял бумажки в регистратуре, потом покорно же сидел с ним на пуфиках в ожидании, а затем совсем не покорно попёрся с ним в кабинет и отказывался выходить. — Молодой человек, вы пациенту кто? Миша ни капли не смутился. — Друг. — Друзья ждут в коридоре. — А мужья? Дама, судя по бейджу, Вероника Анатольевна, на удивление, не разоралась, только глаза закатила. — А мужья кольца носят. Идите уже. Не убью я вашего ненаглядного. Поняв, что крыть нечем, Миша всё-таки повиновался и вышел. Веронике Анатольевне потребовалось на две секунды заглянуть Илье в рот, чтобы поставить диагноз и неутешительно отчитать, что так поздно пришёл, а потом и припереть его к стеночке совсем неожиданным: — Скорую сюда будем вызывать, или вы до дома собраться доедете? Из дома точно повезут в инфекционку. Отсюда, может, в обычную, но не обещаю. Илья не знал разницы между инфекционкой и обычной больницами. Илья не знал, что такое абсцесс. Илья вообще-то планировал получить рецептик на антибиотики и отлежаться, а не ехать на скорой куда-то в три пизды, чтоб ему гланды резали. — А без этого никак? Ко мне друг приехал вот… — Можно и без этого. Но представьте, что гной вам не в рот вскроется, а куда-нибудь в предсердие. Нравится такое? — Не нравилось. Вообще. Ещё не нравилось, что на направлении на госпитализацию было написано “5 дней”, до того не нравилось, что на глазах выступили жалостливые и такие обидные слёзы. Миша приехал к нему на семь. Ну, дней. А его везут в больничку. А Миша приехал и будет тут один. Нет, правда обидно. — Не плачьте, не так это страшно. — Не страшно мне. Больно просто, ну, горлу, — отговорился кое-как Илья и заставил себя успокоиться. — В скорой попросите, вам обезбол вколят. Илья и кивнул. Подождал все бумажки, вышел из кабинета и попытался натянуть улыбку, хотя встревоженный Миша встревожился ещё сильнее от одного его вида. Хотел было подняться, но Илья упал на диванчик рядом с ним и посмотрел куда-то в глубь коридора. Рука так и тянулась переплестись с мишиной — Илья так и сделал, чуть скрывая пальцы ото всех курткой и бумажками. Чуть болело слева в груди, но Илья это скидывал на то, что его врач напугала перспективой разрыва абсцесса куда не надо, а не на реальные проблемы. И на то, что Мише будет грустно тут одному. — Ниче хорошего мне не сказали, — начал Илья. Усмехнулся невесело. Сжал мишины пальцы посильнее. — Скорая по мою душу едет. — Чего… Что-то серьёзное? — Абсцесс запущенный. Не смертельно. Я, когда гуглил, почему болит левое горло, успел до рака дойти, — попытался разбавить обстановку шуткой Илья, но Миша явно не оценил. — Илюш. Ты почему раньше не сходил? — прошептал он, стараясь не звучать обвиняюще. — Потому что ты приезжал, — честно признался Илья, и от обиды опять сжало горло. Не плакать. Плакать больно. Блин. Цокнув языком, Миша крепко прижал его к себе и ткнулся носом в волосы. Илья позволил себе ровно одну слезинку и тут же хлюпнул заложенным носом, чувствуя, как неприятно течёт вниз по горлу, и как же его всё это раздражало. Он хотел гулять, смотреть закат и целоваться. Спросить, что за хрень с мужьями была. Покормить уточек. Да много чего хотел, на самом деле, а в итоге… А в итоге Мишу не пустили с ним в скорую, потому что и правда повезли в инфекционную больницу. Выдали скупую инструкцию ждать, пока Илья узнает, в какой он палате и какой режим передачек в этой богадельне, и до завтра не рыпаться. Или вообще до конца недели не рыпаться. Всё равно в инфекционках запрещено посещение. Вот на этой информации Илья заревел совсем в открытую, но опять отговорился на боль в горле. Миша умудрился пролезть через двух врачей и взять его за руку, а те его не попёрли сразу, пока один заполнял бумажки с илюхиных слов, а вторая колола обезбол внутримышечно. В итоге горло прошло не сильно, только плечо заболело. Илья так и сидел, заливаясь редкими, но болезненными слезами, пока Миша остался стоять у клиники, пока Миша обещал ему сказать всё родителям сам, и пока закрывалась дверь да скорая везла его, как дрова из анекдота про Буратино, через город. Девочка, молодая совсем, ординатор, наверное, смотрела на него с каким-то осуждением, но Илье было насрать. Насрать и обидно. И горло болело. Могла бы и пожалеть. Ехать было недолго. Уже минут через двадцать его подвезли к пятому боксу, завели внутрь и выдали ещё пару новых бумажек. С другой стороны вышла женщина, поставила пару штампов и отпустила врачей скорой восвояси. Ощущалось, будто он — заказ с вайлдберриз, потому что и сама женщина тут же ушла, пообещав, что за ним придут. Лучше бы пришёл Миша и забрал его нахрен отсюда. Пришла медсестра. Взяла мазки изо рта и носа и ушла тоже. Доктора Илья ждал с полчаса, успел пересказать всё Мише, поплакать ещё раз, позлиться, поссать в не очень приятном туалете. Ответить папе. Папа рад особо не был, сказал, что Миша позвонил ему расстроенный и совсем взволнованный, так что они с мамой заставили его поехать к ним, а не в съёмную квартиру в центре, которую Илья снял на неделю. Ещё папа сказал, что они привезут ему полотенце и тапочки, забытые утром наушники и что-то поесть, пообещал успокоить Мишу и попытаться выписать его пораньше, но настоял, чтоб Илья реально лечился и слушал, что ему говорят. Даже не ругался, что не пошёл ко врачу раньше. И волновался, слышно было. — Что ещё тебе привезти? Не говори чипсов. Чипсы нельзя, — спросил он. — Мишу, — пробормотал Илья сквозь ком в горле. — Заечка, ну ты же в курсе, что его к тебе не пустят? — грустно уточнил папа. — Давай там не раскисай. Сегодня порежут, уже легче будет. Может, шоколадку какую хочешь? — Не знаю, — Илья позорно и непослушно раскисал, пока никого рядом не было. Перед папой было не стыдно. Папа вон там сам раскисал, заечкой звал впервые илюхиных лет с пяти. Капец. — Сыр-косичку. Не копчёную. И сок виноградный. — Хорошо. — И трусы запасные. Парочку. — Да это-то я понял. Я тоже в больнице лежал, помню, что там надо. Чтобы отвлечься, Илья начал спрашивать, чего папа делал в больнице. Папа ломал ногу и болел ангиной в детстве. Мама лежала с ковидом, это Илья помнит, но если его условия будут такие же, Илья на стенку полезет, серьёзно, и папа это понимал, потому что молил сына отказаться от плана сбежать через окно, который тот уже очевидно выдумал. А потом Илья отвлёкся и как завыл в трубку, и пришлось папе рассказать: — Миша написал, что не будет есть пышки без меня. Папа вздохнул. В голосе слышалась улыбка, когда он ответил. — Любит тебя, — сказал он, Илья только шмыгнул носом вместо адекватной реакции. В сердце кольнуло. — Не бойся, обижать его не буду. Накормлю. Мама убережёт, если буду как-то неправ. — Покажите ему Питер, пожалуйста, — сдавленно попросил Илья. — Сам покажешь, — отмахнулся папа. — Ладно. Свожу в Эрмитаж. Даже фоточек тебе понаделаю. Договорились? Илья тихонько угукнул и вытер мокрый нос. В бокс зашла миловидная женщина средних лет, так что разговор пришлось прекратить, и Илья по третьему разу пересказал историю своего больного горла, всё больше задумываясь, а не попал ли он в Лимб или ещё куда. Женщина принесла ему зарядку для телефона, когда он попросил, за это спасибо, но всё равно бросила его одного в боксе на час. Список поз, в которых Илья повалялся на неудобной кушетке, исчислялся сотнями. Он записал кружочки Мише, папе, подружке по переписке Эмбер, в три чата одногруппников, бабушке в Новосибирск, потом ещё выложил пару сторис, полистал рилсы, полистал тик-ток, опять поплакал. Его бесило плакать, потому что из-за этого дышать становилось совсем тяжело, но поделать с этим ничего не получалось — то ли так сильна была обида, то ли реально больно, он уже перестал понимать. Миша уже успел доехать до его дома, мама прислала фотку, как он жарит что-то у них на плите, чтобы привезти Илье с утра, а на нём — илюхины треники. Как почувствовать себя самым главным дебилом планеты: гайд в трёх частях. Первое — не зовите встречаться самого лучшего парня во вселенной через секунду после того, как он скажет, что вы ему нравитесь. Второе — а уже и не важно, первого пункта хватит, нет? Илья бы разревелся опять, но в бокс постучался стрёмненький старенький дяденька-кавказец и жестом позвал за собой. Собрав бумажки и малочисленные пожитки, Илья двинулся за ним по старенькому коридору, через двор, где на каждой стене висело предупреждение, что посетителям дальше нельзя, следом в скрипящий лифт, не закрывшийся сразу, и в шестнадцатую палату, где на второй койке уже храпел дедулечка в слишком тёплых для летней жары носках. Кавказец бросил Илью в палате с обещанием, что к нему придут — да сколько можно, — Илья увалился на койку и принялся опять написывать Мише, не жалея низкого заряда батарейки на телефоне. Когда наступил поздний вечер, Илья позволил себе вольность тырнуть зарядку у спящего дедулечки. Больно всё ещё было, вся больница будто про него целиком забыла, Илья был голодный, как собака, и ещё хотел курить. Ягодная кибердудка преспокойненько чиллила в кармане джинсовки, которую он забыл забрать у Миши, а обе двери в палату запирались на магнитный замок, так что сбежать в ближайшую табачку не представлялось возможным. В общем, Илья страдал. Картинно и красочно. Часам к десяти вечера в палату забежала замыленная девчонка, спросила, новенький ли он, а Илья от шока только развёл руками. Она, сетуя, что ей никто не сказал, сбегала куда-то за очередными пробами на анализы, потом притащила капельницу с антибиотиками и совсем не сразу попала Илье в вену. Илья низким болевым порогом не отличался, но накопленная усталость и ноющие ощущения вообще везде в теле довели его чуть ли не до истерики. Хотелось шоколадку и чтоб Миша держал за руку, а он тихонько заливался слезами, позорясь перед медсестрой, и потом, дурак, наорал на бедную девочку, что ему тут больно, плохо и одиноко, можно ему уже всё там вырежут и домой отпустят? Домой было нельзя, девочка только предложила прохладное полотенце и опять слёзно пообещала, что скоро его позовут. Вытащила иглу она тоже неудачно, так что следующие полчаса Илья валялся калачиком и шмыгал носом. Разбуженный его неукротимым нравом дедулечка попытался его успокоить: — Малец, да не бойся ты так. При коммунизме страшнее было. Даже лидокаин не кололи, — он усмехнулся, а Илье хотелось кинуть в него подушкой тоже. — У тебя ж нет аллергии на лидокаин? — Нету, — буркнул он. — И я не боюсь. Мне больно. — Да знаю. Потерпи чуток. Суббота сегодня, нет никого, — объяснял дедулечка, но Илье было до пизды, кого тут нет и какой день недели, ему хотелось убивать и обнимать Мишу, а получалось только подушку. — У вас тоже? — спросил Илья, чтоб отвлечься. — Гланды? Да. Мама наврала, что в детстве вырезали, — посмеялся дедулечка. — Я бы так на неё наорал. Ну да ладно, меня-то, понимаю, некому было сослать ко врачу, а ты чего сидел ждал? И Илью прорвало. Он вскочил, сел на свои коленки и выложил, как на духу, дедулечке всю подноготную, про Мишу, про весь первый курс, про то, как они гуляли по Москве ночами, про дискуссии на философии, про разные корпуса общежитий, переросших в один, про то, как Миша таскал ему энергетики и поправлял волосы, про их дурацкий разговор и обещание подумать, а ещё о том, как всё, о чём Илья эти три недели думал, было неукротимое желание залезть Мише под кожу, и в конце концов: — Теперь он ко мне приехал, совсем один, его терроризирует мой папа, нет, мой папа хороший, но бывает совсем невыносимый, а я тут, один, мне жарко и больно, и я его не поцеловал даже, понимаете? — закончил он и вытер нос в который раз. Дедулечка только присвистнул. — Вы этого не слышали. Пожалуйста. Но я хочу к Мише. Как маленький, блядь, ребёнок, я хочу к Мише, а мне ведь даже не страшно. — Эх, молодёжь, — вздохнул дедуля, смахнул фальшивую слезу и улыбнулся ему. — Хорошо всё будет. Он ж у тебя кто, казах, да? Казахи живчики. Ещё сам от него не отлепишься. — Да я не… — Не-ет, малец, ты именно что это. Думаешь, он обидится, что у тебя гной в гландах? Тьфу, дурак. Помяни моё слово, — покачал дедуля пальцем. — Я, конечно, не понимаю, как у вас там что, и ты дурень, Илюшка, но чувство ж светлое? Светлое. У тебя всё болит, а ты о нём думаешь. Хорошо всё будет. Илья опять хлюпнул носом и кивнул, но ответить не успел — в дверях возникла медсестра и строго позвала ко врачу. Глянув на дедулечку, чьё имя так и не удосужился спросить, Илья увидел, как тот показал ему два пальца вверх, и с чуть более спокойной душой пошаркал в недозавязанных кроссовках по коридорчику. Неприятное открытие номер раз: лидокаин невкусный. Очень неприятное открытие номер два: колоть лидокаин больнее, чем когда режут гланды после него. Илья так скулил и упирался затылком в стену за собой, что не сразу заметил, когда колоть закончили. Как потом гной давили — заметил, потому что, ну, неприятное открытие номер три. Это очень невкусно. Сначала его вырвало в ближайшую мусорку мимо предложенных салфеток, потом, когда уже прибежал в палату и, обливаясь раствором фурацилина, промывал горло, вырвало и в раковину, от вида крови мутило ещё сильнее, и даже тот факт, что, наконец, боль отпустила, легче не делал. Наоборот, стало как-то унизительно, что ли, особенно когда дедуля подобрался рядом и поддерживающе гладил по лопаткам, пока Илья корчился над светлой керамикой и выхаркивал внутренности. Так что он, слабак, блин, опять заплакал. Его бесило так много плакать. Да, реакция организма, всё такое, да, больно и стрёмно, но сколько можно-то, а? Он на этом фоне даже позволил дедуле вытереть себе лицо, отвести усадить на койку и сунуть в руки горячий чай. — Всё, малец, хуже уже не будет, — причитал дедуля, присев рядом. — Давай, пей, потом опять промоешь — и спать. Молодец. А завтра твой придёт, гостинцы принесёт, так? — Его даже сюда не пустят, — тихо пожаловался Илья. — В окошко полюбуешься. Давай, так надо. Пей, тёпленькое. И сразу спать! А то знаю я вас, молодых. Дедуля — Алексей Николаевич, оказалось — был прав, потому что Илья уже планировал в красках расписывать Мише, что удалять абсцесс — это как давить очень больной прыщ. И потом половину ночи слушать его голос, и чтобы он обязательно поведал, что ему там папа наговорил. Всё равно делать нечего, ещё неделю, а так хоть приятно будет. Но дедуля был прав. Так что вместо ответа всем взволнованным одногруппникам, от которых помощи в другом городе ждать точно не приходилось, хотя Дюха бы его вытащил и без летающего Фордика, и звонка Мише часа на три, Илья послал всем стикер с пускающим слюни котом, разделся до белья и вонючей футболки, потому что новой пижамы в этой богадельне ему не предложили, свернулся калачиком и обнял одеяло так, словно это был Миша. Они никогда и не спали в обнимку, так что сравнивать было не с чем, но Илья надеялся, что Миша пах лучше, чем пыльное больничное одеяло. *** Утром Илью повели на дренирование, но после второй капельницы. Капельницу ставила другая женщина, в этот раз было совсем не так больно, но когда ему щипцами надавили на только подзаживший разрез, в отличие от вчерашней ночи, больно было, так что Илья орал там дурниной и вылетел из кабинета, хлопнув дверью на весь коридор. Злая тётенька-врач тоже была другая, поэтому его детскую необходимость подержаться за ручку и услышать, что будет просто немного неприятно, проигнорировала, отнеслась к нему, как ко взрослому парню, а Илья позорно истерил. Ну а как тут не истерить? Вокруг тебя только такие же болезные, на дворе лето, на завтрак только невкусная каша и подсохший кусок сыра на батоне, тебе уже сильно лучше, а мариноваться в больнице всё равно придётся. Даже смешные истории дедули Алексея Николаевича не отвлекали, хотя тот продолжал рассказывать, как делает шоколад с коньяком в виде ёлочных игрушек с Путиным — хочешь, ставь, хочешь, вешай. На ёлочку, да. Обычно вешали. В двенадцать Илье позвонили. — Выгляни, — попросил телефон мишиным голосом. Илья примчался к окну, как ужаленный, посмотрел, а там внизу Миша внимательно высматривал в одинаковых окошках кого-то сильно знакомого, размазанного и лохматого. Илья помахал рукой, лохматый и размазанный. Миша помахал в ответ и так широко улыбнулся, что свело в груди. — Дальше мне нельзя. Сюда тоже, но я откупился. Как ты? — спросил он. — Окно не открывается, — пожаловался Илья. — Знаю. Поэтому и звоню. — И душно ещё. — Да, понимаю. Я тебе там вентилятор на батарейках положил, — кивнул Миша. — И конвертиков напёк, с яйцом и шпинатом. И сыром. Вкусные. Вроде даже диетические, тебе можно. Беш только завтра принесу, там долго. И шоколадка бы растаяла. Остальное, вроде доживёт. Может, ещё что-то хочешь? А Илья слушал-слушал, усевшись на подоконник, прижимался к прохладному стеклу лбом и не мог понять, как можно быть таким дураком. Ну как, правда. Ему там парень приехал конвертики привёз. С сыром и шпинатом. Говорит, что вкусные. А Илья его ещё замуж не позвал. — Тебя, — прошептал Илья, а потом, по покрасневшему там внизу на асфальте лицу Миши понял, что только что сказал, и поправился. — Ну, поцеловать. — Меня нельзя, ты болеешь, а у меня брекеты, — посмеялся Миша. Рациональный и добрый Миша. Илье хотелось водить пальцем по стеклу и считать капли дождя, но было жарко, а если бы был дождь, Миша бы там не стоял. — Знаю. Но хочу, — согласился Илья. — И я тебя. Илья кивнул и подтянул к себе коленки. Где-то за спиной явно улыбался довольный до смерти дедуля Алексей Николаевич. Хотелось курить и долго-долго целоваться. — Я дебил, — сказал Илья. Миша коротко хохотнул. — Все в курсе, но почему на этот раз? — Это не странно. — В смысле? Илья прикрыл рот рукой и прошептал, чтобы слышал только Миша: — Встречаться с тобой. Это не странно. Это лучшее, что я могу себе представить. — Потом обернулся на мгновение, Алексей Николаевич учтиво сделал вид, что не подслушивал, так что Илья перестал смущаться. — Ты — лучшее, что я могу себе представить. А мне представлять даже не надо. Вот он ты, только я дебил и поэтому не могу тебя потрогать. А это нихера не странно. Я с самого начала хотел с тобой и рыбок, и кошку, и жить тоже, с того самого момента, как ты мне сказал, как тебя зовут. Миша там внизу стоял и долго молчал, переваривая. Илье казалось, что вот он сейчас допереваривает, поймёт, что ему такой подарочек не надо, и уйдёт, а Миша только улыбнулся опять и спросил: — Рационализировал, да? — тряхнул волосами и покачал головой. — Это моя прерогатива из нас двоих. Лечись давай, умник. — Миш… — А когда долечишься, — перебил Миша, — я тебе доступно докажу всю правильность этой рационализации. Потому что я тоже с самого первого момента хочу с тобой быть. Это странно, на самом деле, но это прикольно. — Ничё не странно. — Странно, — настоял Миша с таким напором, что трудно было не согласиться. — Странно, когда двоим так одновременно надо. Но я не против. Это даже хорошо. Даже если ты там больной валяешься и раскисаешь, потому что мозги на место встали. Против воли, Илья широко улыбнулся, но всё равно попытался спрятать улыбку в коленке. Миша там внизу тоже улыбался. Алексей Николаевич опять протянул своё “эх, молодёжь,” и ткнулся в кроссворд, а Илья только и рад был быть странным. Ну, странный и странный — он вот сам не от мира сего, скачет, как сайгак, и маму не слушается, и Миша тоже, знаете ли, не самый обычный человечек, наоборот, самый прикольный и немного долбанутый, и вместе они будут тоже странные, но и хорошо. Чего обычность плодить. — Будь моим парнем, — прошептал Илья в трубку. Миша на том конце совсем в открытую рассмеялся: — Да как будто я уже. — Будь по-настоящему, — настаивал Илья. — Три недели терпел — ещё одну не потерпишь? — вздохнул Миша, приложил пальцы к губам и помахал ими в сторону Ильи. Вот тебе и первый поцелуй. Не так Илья себе это представлял. — Буду, конечно. Но ты меня по-нормальному потом тоже спроси. Договорились? Энергично кивая, Илья приложился лбом об стекло снова и как-то по-дурацки помахал Мише пальцами, пока дурацкое сердце зашлось в ритме вальса где-то в груди. Птичка за окном вспорхнула и полетела в ясное небо, ни единого облачка, санитар принёс передачку, а Илья всё смотрел на Мишу и молчал в трубку, и тот молчал тоже, пока его не попросили, наконец, на выход, но Илья продолжал смотреть ему вслед. Ему и собственной футболке на нём, чуть свободной, такой дурацкой, как он сам, и всё было так правильно. Нет, и всё-таки, такой он “эх, молодёжь”. Самый настоящий. Конвертики были вкусные, Миша не соврал. И сок виноградный. Илья запивал им долбанный сыр-косичку и всё больше хотел жить, хотя в палате всё ещё оставалось жарко, пыльно и одиноко. Алексей Николаевич рассказывал ему про свою “армянскую молодость”, ехидно посмеиваясь, медсестра приходила проверять температуру, горло не болело, а Илья, наконец, переодевшись в пижамку с динозаврами, всё сильнее чувствовал себя детсадовцем в изоляторе. Забылась опостылевшая учёба и вечное волнение о будущем, с каждой новой тяжечкой украдкой в туалете мозги тормозили, и Илья просто отдался потоку, поток на девяноста девять процентов состоял из мыслей о Мише, и, в целом, Илье всё нравилось. На следующий день Миша, как обещал, принёс беш и ещё что-то своё казахское, сладкое. Через день – колу и, втихаря от папы, чипсов. И каждый раз стоял под окнами и разговаривал, не обращая внимания на то, как солнце слепило глаза; рассказывал, что мама с папой илюхины приняли его ласково, Лизка только не давала проходу, что дядя Рома отвёз его в Петергоф посмотреть на фонтаны, а тётя Таня сводила в Эрмитаж. В остальное время он гулял сам, скупал сувениры сумками, а ещё фоткал всё для Ильи, хотя и планировал потом пройтись по всем те же местам и с ним тоже, ещё он успел сходить в кино и поесть настоящей питерской шавермы, но донеры были всё ещё лучше, и в довесок ему понравились набережные, но не понравились на них голые люди. Мише загорать в Питере казалось дикостью, Илья, в целом, его мнение разделял, но чисто для проформы поспорил, чтобы Миша поговорил с ним подольше. Илья так делал и в универе. Дискутировал и не соглашался — лишь бы Миша продолжал говорить, заряженно и страстно, защищая своё сугубо объективное, конечно же, мнение. Родители ему тоже звонили. Даже бабушка с дедушкой. И бывшие одноклассники, с которыми он год не общался. Илья вообще впервые в жизни ощутил себя таким популярным — а надо было-то всего лишь в больничку загреметь. Нет бы там за успехи в учёбе, за классный вайбик, за тусовки в общаге (Илья не то чтобы там тусил, Илья предпочитал пить байховый чай с молоком в другом корпусе сами знаете с кем), за внеучебную деятельность или достижения в универской команде по бадминтону, куда он пошёл, лишь бы на пары по физре в другой конец Москвы по утрам не кататься, ан-нет. Помучайся пару суток с болью в горле, поплюйся гноем, полежи под капельницей — и вот у тебя плюс сто уведомлений в соцсеточках. Ещё немного, и можно открывать свой микробизнес по развитию успешного бренда. Об этом, собственно, они с Мишей и болтали, когда тот ему писал или звонил. Ещё об эргономичности резиновых тапочек в сравнении с фетровыми и о том, что шоколадные подушечки вкуснее ванильных, да и в целом о всякой чуши, как Кайрат вышел в Лигу Чемпионов или зачем утконосам такой нос, обо всяком, в общем. Возможно, о чём-то они говорили по третьему разу, но Илью смущало мало, потому что слушать Мишу вообще было любимым его занятием в жизни, после обнимания Миши и Миши же целования, и что, что он ни разу не пробовал — Илья уже знал, что понравится. А в четверг, после долгих дней мучительной жары и ещё более мучительного одиночества, сотен рассказов дядь Лёши и бесчисленных вскрытых стерильных инструмнентов, которыми ему лезли в горло, Илью выписали. Он еле собрал натащенные за пять дней контейнеры и вещи в один рюкзак, даже не стал переодеваться и прямо так в пижаме выбежал, забыв документы сначала, во двор, где его уже ждал и Миша, и мама с папой, потому что у Миши не было тут машины. — Свобода! — заорал Илья, смеясь, и бросился Мише на шею. Тот подхватил его без особых трудностей и закружил на месте, так резво, что Илья чуть не пнул отца по коленям. — Что, справился, боец? — усмехнулся папа, стратегически отступив на шаг. Мама потрепала сынишку по голове, а сынишка только вис на Мише и довольно лыбился, как сметаны нажрался. — Ага, — только и кивнул. — Вы моего не обижали там? — О, он уже твой? — хмыкнула мама. — А чей ещё? — зарделся Илья. Миша только посмеялся, забирая рюкзак из его рук. — Пойдём, собственник, — сказал он. — Ты мне ещё пышки обещал. И, залезая на заднее сидение знакомой машины с мишиной знакомой рукой в своей руке, Илья не мог перестать улыбаться и попросту быть счастливым. Выглянул потом в окошко, нашёл свою палату в череде таких же и помахал довольному дедулечке дяде Лёше, что махал ему в ответ. Переодеваться и есть пышки. А потом жить совместную счастливую жизнь. План был такой.