Проверка

Лето 1960. Секретная дача МГБ, Подмосковье.

Переезд состоялся в апреле. Берия не видел новой дачи до того момента, как его вывели из машины и развязали глаза. Он ожидал увидеть стандартный «спецобъект» — казённый, унылый, с решётками на окнах и конвоирами в каждом углу. Реальность оказалась страннее. Дача была старой, дореволюционной постройки — добротный кирпичный особняк, спрятанный в глубине соснового леса. Высокий забор с колючкой опоясывал периметр, охрана дежурила на вышках, а ворота открывались только по спецпропускам. Но внутри… внутри было почти красиво. Паркет, лепнина на потолках, камин в гостиной. Окна выходили в лес — сосны, берёзы, заросли папоротника. Берия подошёл к окну, провёл пальцем по стеклу — чистому, без решётки. — Хорошо, — сказал он вслух. — Чёрт бы их побрал, хорошо. Рабочий кабинет ему выделили на втором этаже — просторный, с дубовым столом, книжными шкафами и отдельной дверью в спальню. Берия обошёл владения, проверил углы, выглянул во двор. Сад был запущенным, но в нём угадывались прежние очертания — дорожки, скамейки, старая яблоня у забора. На столе в кабинете лежала стопка бумаг — проекты, которые не успел Курчатов. Сверху — короткая записка: «Приступайте. Результаты жду к осени. И.С.» Берия усмехнулся. Сел, взял перо. «Понял, принял, приступаю. Л.Б.» Через три дня приехал Маленков. Гера вошёл в кабинет без стука — как к себе домой. Снял пальто, повесил на вешалку, огляделся. — Неплохо, — сказал он. — Очень даже неплохо. — Тебе нравится? — Лаврентий не поднял головы от расчётов. — Мне нравится, что ты не в Лефортово. Он подошёл к столу, сел на стул напротив. Помолчал, наблюдая, как Берия водит пером по бумаге. Потом положил руку поверх его пальцев — остановил. — Ты хоть поесть успеваешь? Или только чернила глотаешь? — Успеваю, — Берия поднял голову, посмотрел на него поверх пенсне. — Кормят прилично. Диета, правда, дурацкая. Каши, супы-пюре, творог. — Врачи сказали — нельзя. У тебя была дырка в желудке. — Врачи много чего сказали. — Он перевернул ладонь, сжал пальцы Геры. — Но можно было бы и кусочек мяса в суп положить. Маленков покачал головой, но руку не отнял. *** Первые недели они работали. По-настоящему, вкалывая от рассвета до темноты. Берия диктовал, Маленков записывал, потом звонил в институты, согласовывал, спорил с Хрущёвым, который требовал отчётов раньше срока. Приезжал он теперь часто — два-три раза в неделю, подолгу сидел в кабинете, изучал бумаги, задавал вопросы. Они почти не говорили о том, что было, но микроклимат их отношений окончательно и бесповоротно поменялся. Теперь они могли сидеть близко, касаясь друг друга ладонями, локтями — и усмехаться на это так, что понимали эту улыбку только они двое. Иногда, когда смеркалось, они могли позволить себе и большее. В конце мая Берия поймал себя на том, что ждёт приезда Геры с той же лихорадочной нетерпеливостью, что и в Лефортово. Смотрел на часы, выходил на крыльцо, вглядывался в лесную дорогу. И когда знакомая чёрная «Чайка» выруливала из-за поворота, внутри всё переворачивалось — как тогда, в камере, когда он слышал его шаги. К июню и Маленков окончательно перестал притворяться, что его сюда тянет только работа. Он приехал в пятницу вечером, без звонка, без предупреждения. Просто — сел в машину и приехал, сам, без шофёра. Берия услышал знакомые шаги на крыльце, когда заканчивал расчёты. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, тяжело и неровно. — Ты… — он встал из-за стола, чувствуя, как предательски вспотели ладони. — Что-то срочное?.. — Нет. Я отдыхать приехал, — ответил Маленков, скидывая в прихожей туфли. — В Москве духота. А у тебя здесь тихо, лес. — Знать бы ещё, где это — «здесь», — проговорил Лаврентий, наблюдая за тем, как он прошёл в кабинет, посмотрел на стопки бумаг, на зашторенное окно. — Работаешь? — Работаю, — кивнул Берия, глядя на него. Гера был в светлой рубашке, без галстука. В руках — небольшой саквояж. — Оставайся на ночь, — сказал он, и это вырвалось раньше, чем он успел подумать. Маленков улыбнулся — той своей робкой, неуверенной улыбкой, от которой у Берии замирало сердце. — Разрешаешь? *** Вечер выдался тёплым, даже душным. Они вышли во двор, где своими силами развели мангал — впервые с тех пор, как его сюда поселили. Охрана, получив указания от Маленкова («Не стоять над душой, мы не враги, и не в камере»), удалилась за ворота, оставив их вдвоём. Берия сидел в плетёном кресле, глядя, как Гера возится с мясом. Тот снял пиджак, закатал рукава — и смотрелся почти домашним, почти своим. Не Председатель Президиума, а просто Гера. Тот, кто делил с ним вечера в Удельной. — Что у тебя там? — спросил Берия, кивая на мангал. — Люля-кебаб, — ответил Маленков, не оборачиваясь. — Из курицы. Берия скривился — не от злости, а от досады и процедил сквозь зубы что-то не по-русски. — Я не понимаю, — прокомментировал Георгий. — Ты там ругаешься — или восхищаешься моей находчивостью взять с собой фарш для люля? — Я, мингрел, ем люля из курицы, — перевëл Лаврентий, и в голосе его прозвучала такая горечь, что Маленков обернулся. — Тебе нельзя жирное, прости, — он говорил без тени обиды, только с сожалением. — Не ной, надо соблюдать диету. Берия раздражëнно откинулся в кресле. Забота о нём бесила и умиляла одновременно. Это было странное чувство. — Если бы твоя… греческая бабушка, — ядовито проговорил он, окидывая взглядом сдобную фигуру любящего покушать Маленкова, — приготовила тебе лаханоризо вместо тавче-гравче, ты бы тоже ныл. — Ну, во-первых, дедушка, а не бабушка, — ни чуть не смущаясь и не думая обижаться поправил Георгий. — А, во-вторых, македонская, а не греческая. — Всё Балканы, — небрежно отмахнулся Берия. — Какая разница. — Такая же, как между мингрелами и грузинами, я полагаю, — он обернулся и смерил Лаврентия насмешливым взглядом. Берия не сдержался и широко улыбнулся, показав мелкие ровные зубы. — А ты изменился. Спорить со мной стал. Наглеть. — У меня есть хороший учитель, — довольно улыбаясь, заметил Маленков, вновь переключая внимание на мясо. Берия опять окинул его фигуру, повернутую к нему в основном спиной, взглядом — уже медленнее, задерживаясь на некоторых её частях. Эта дурацкая перепалка на кулинарно-национальные темы неожиданно возбудила в нём аппетит… И не только к еде. Он поймал себя на мысли, что Маленков, ведущий с ним словесную пикировку на равных — это намного интереснее просто Маленкова, каким он был обычно. Люля-кебаб получился нежным, сочным, почти без жареной корочки — все диетологи мира могли бы похлопать Маленкова по плечу за старания. Они ели молча, сидя в креслах у мангала, глядя, как тлеют угли. Берия позволил себе маленькую рюмку коньяка — «для запаха», как он сказал, и Маленков не стал спорить. Он знал, что Лаврентию нельзя, но понимал, что отказ был бы хуже, чем язва. — Коньяк старый, хороший, — заметил Берия, пригубив. — Откуда? — В личных запасах держал. Ждал повода. — И дождался? Маленков посмотрел на него долгим, странным взглядом. Глаза его блестели в свете углей. — Дождался. *** Жара не спадала даже после захода солнца. Маленков расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке, потом ещё, потом тяжело вздохнул и потянулся к саквояжу, который прихватил с собой во двор. — Что ты ищешь? — Да жарко невыносимо. — Он порылся, достал что-то тёмное, струящееся, встряхнул. — Я сейчас. Берия кивнул, не сразу поняв, что именно Гера держит в руках. Он скрылся в доме, а когда вернулся через несколько минут, сердце у Лаврентия ухнуло куда-то вниз. Бордовый шёлк. Маленков вернулся обратно в длинном, ниже колена халате с широкими рукавами. В том самом. Берия смотрел, не в силах отвести взгляд. Ткань облегала плечи, струилась по груди, падала тяжёлыми складками. Гера поправил полу — машинально, не глядя, как тогда, в Удельной, в прошлой жизни. — Удобно, — сказал Маленков, перехватив его взгляд. — Холодный шёлк, приятно к телу. Берия кивнул, чувствуя, как пересохло в горле. Маленков ничего не знал о том, как этот халат едва не обрушил его, Берии, личную жизнь. Как встал стеной между ним и его влечением к собственной жене, как сломал всё в самый неподходящий момент. Было бы честно сказать всё Георгию. И попросить выбросить чёртов халат или подарить кому-нибудь. Но Лаврентий по какой-то причине не сделал этого. Молчал, в тайне боясь и одновременно желая увидеть Геру снова в этом одеянии… И вот. Мечты сбываются. Маленков сел, положив ногу на ногу. Халат разъехался, и Берия увидел голое бедро — там, где ткань разошлась слишком глубоко. Свет заходящего солнца упал на бледную кожу, на мягкую округлость, на то, как она исчезает за бордовой складкой. Он почувствовал, как горячая, тягучая волна разливается от груди к животу, ниже. Как перехватывает дыхание, как темнеет в глазах. Маленков заметил его взгляд, проследил за ним — и принял должный вид, быстро запахивая халат. — Прости, — пробормотал он, пряча усмешку. — Это всё коньяк. — Ничего, — сказал Берия, и голос его был чужим, хриплым. — Не извиняйся. Он смотрел на него — на покрасневшие щёки, на смущённо опущенные глаза, на вздрагивающие ресницы. И чувствовал, как внутри всё кипит. Хотелось подойти, распахнуть этот дурацкий халат, уложить Геру на траву, на покрывало — и забыть обо всём. «Я не могу, — он зажмурился, массируя переносицу, будто борясь с сильной головной болью. — Не могу, потому что у меня нет масла, чтобы сделать это правильно. Не знаю, как не сделать ему больно. Не знаю, как не унизить его — и себя». Он сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Маленков, почувствовав его напряжение, поднял голову. В глазах его был вопрос — и страх. — Лара? Что случилось? — Ничего, — ответил Берия. — Просто… — он не договорил, потому что правду сказать не мог, а врать не хотелось. «Я хочу тебя, — подумал он. — Я хочу быть в тебе. Или чтобы ты был во мне. Я не знаю, что из этого возможно. Я боюсь спросить, боюсь предложить, боюсь, что ты согласишься, и будет больно и стыдно. И боюсь, что откажешь — и это будет конец». Вместо этого он сказал: — Пойдём в дом. Смеркается. *** В доме было прохладнее, но воздух всё равно висел тяжёлый, плотный, как перед грозой. Берия зажёг лампу в гостиной — тусклую, с тёмным абажуром, оставлявшую большую часть комнаты в полумраке. Маленков сидел на тахте, подобрав под себя ноги, кутаясь в халат. Берия стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на тёмный сад. «Скажи что-нибудь, — думал он. — Скажи: «Раздевайся». Скажи: «Подойди». Скажи: «Я тоже хочу». Скажи что угодно, только не молчи». Маленков молчал. Только шуршал шёлк — он поправлял полу, одёргивал рукав. Берия чувствовал этот звук кожей. Чувствовал, как желание становится физическим, почти невыносимым. Он повернулся. Гера сидел, опустив голову, глядя на свои босые ступни. Бордовый шёлк струился по его телу, собирался в складки на животе, на бёдрах. — Гера, — позвал Лаврентий. Голос его прозвучал глухо. Маленков поднял голову. В глазах его было столько беспомощности, столько ожидания, что Берия понял — решать придется самому. «Если я сейчас подойду, — подумал он, — я сделаю это. Я перешагну через всё — через стыд, через страх, через непонимание. И если он позволит, я…» Он медленно, очень медленно, шагнул к дивану. Сел рядом, оставляя расстояние — не больше ладони. Шёлк коснулся его рукава — холодный, скользкий, живой. — Я хочу тебя, — сказал он, и слова эти прозвучали как удар хлыста. — Я хочу… — он не договорил, потому что не знал, как назвать то, что хочет. Маленков смотрел на него. Глаза его были тёмными, огромными. Губы дрожали. — Я тоже, — прошептал он. Лаврентий протянул руку и коснулся его колена — которое было призраком минувших лет в Удельной, которое преследовало его в камере и каждый раз — за закрытыми веками. Кожа была горячей, гладкой, живой. Гера вздрогнул, но не отодвинулся. — Повернись, — сказал Берия. — Сядь ко мне спиной. Маленков послушался. Подобрал ноги, развернулся, привалился спиной к его груди. Шёлк скользнул, оголяя плечи. Лаврентий прижался губами к его шее — там, где волосы были короткими, с проседью. Гера выдохнул — судорожно, со свистом. — Боишься? — прошептал Лаврентий ему в ухо. — Умираю от страха, — так же шёпотом ответил Гера. — Но не хочу останавливаться. Берия провёл ладонями по его плечам, по груди, по животу — поверх шёлка, чувствуя, как под тканью напрягаются мышцы. Шёлк холодил пальцы, скользил, мешал. Он потянул пояс, узел развязался, халат распахнулся. Под ним не было ничего. Лаврентий замер. Голая кожа Геры блестела в тусклом свете лампы — бледная, мягкая, с редкими волосками на груди, с выступающим животом, с бёдрами, которые он видел мельком, в тени. И тут он кое-что понял. Не было никакой случайности в том, что Маленков надел этот халат именно сейчас — как и в том, что под ним не оказалось одежды. Это был хорошо продуманный и тонко исполненный план. — Ты… — выдохнул Лаврентий ему в ухо. — Ты специально. Приехал. В этом. Маленков не обернулся. Только плечи его дрогнули — не то вздох, не то усмешка. — Ты сказал «делай, что хочешь». — Он сделал паузу. — Я подумал: а что я хочу на самом деле? — И что? — Лаврентий чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Я хочу проверить одну свою догадку, — Гера говорил спокойно, почти буднично, но Берия чувствовал, как дрожит его тело — там, где они соприкасались спиной и грудью. — Я вспомнил, как ты смотрел на меня в этом халате. В Удельной. Тогда, перед самым арестом. Берия молчал. — Ты смотрел на то, как я поправляю полу, — продолжал Маленков, и в голосе его появилась странная, тихая уверенность. — Я тогда не понял. А потом — когда мы стали… когда между нами всё это началось — я вспомнил. И подумал: а что, если не случайно? — И надел. Чтобы посмотреть на мою реакцию, — это прозвучало почти как обвинение. — Ты сам разрешил, — голос Маленкова дрогнул, оправдываясь, но он договорил. — Ты сказал: «делай со мной, что хочешь». Берия молчал долго. Смотрел на его затылок, на волосы с сединой, на родинку за ухом, которую никогда не замечал раньше. Чувствовал, как внутри всё переворачивается — от стыда, от желания, от того, что его раскусили. — А если бы ты ошибся? — спросил он наконец. — Значит, я надел бы халат, мне было бы удобно, и мы бы просто приятно провели вечер, — ответил Гера и вдруг усмехнулся — той своей робкой, неуверенной усмешкой, от которой у Берии всегда замирало сердце. — Но я не ошибся. — Плут, — Лаврентий уткнулся в его мягкое, круглое плечо, прокладывая дорожку из поцелуев через шею к уху. — Прохвост и интриган. — Сам такой. — Заткнись. Он провёл ладонью по животу — от груди до пупка, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Гера замер, перестал дышать. Лаврентий спустился ниже, нащупал жёсткие волосы и член — уже твёрдый, напряжённый, приподнятый к животу. — Лара… — выдохнул Гера, и голос его сорвался. — Заткнись, — повторил Берия. Он обхватил его член — горячий, пульсирующий — и провёл от основания до головки. Задвигал рукой — вверх-вниз — быстро, размашисто, так, как делал бы это себе. Гера выгнулся в его руках, застонал — глухо, сдавленно. Берия чувствовал, как его собственное тело отзывается на каждый звук, на каждое движение, на каждый вздох. «Так нельзя, — подумал он. — Если мы продолжим, я кончу прямо сейчас, как мальчишка. А я хочу большего. Я хочу всё». Он убрал руку. Гера замер, потом медленно повернул голову, глядя на него через плечо. В глазах его был вопрос — и мольба. — Ложись, — сказал Берия, кивая на диван. — На бок. Спиной ко мне. Гера подчинился. Лёг на левый бок, лицом к спинке, поджав колени. Берия смотрел на его спину — широкую, мягкую, с выступающими позвонками. На ягодицы — круглые, белые, с ямочками над копчиком. На то, как он сжимается, как напряжён, как ждёт. «Сейчас, — подумал Берия. — Сейчас или никогда». Он разделся, лёг сзади, прижался грудью к его спине, бёдрами к ягодицам. Член упёрся в ложбинку между ними — туда, где тело было самым мягким, самым тёплым. Гера вздрогнул и замер, перестав дышать. — Я боюсь, — прошептал Лаврентий ему в затылок. — Я боюсь сделать тебе больно. — Я верю тебе, — так же шёпотом ответил Гера. — Верю. Берия двинул бёдрами — между ягодиц, по горячей, влажной от пота коже. Трение было лёгким, скользким, и от этого по позвоночнику пробежала судорога. Гера выдохнул — длинно, со свистом — и сам качнулся навстречу. Они двигались так пару минут — плавно, в такт, чувствуя, как тела притираются, находят ритм. Берия уткнулся лицом ему в затылок, чувствуя запах пота, одеколона, чего-то родного, давно забытого. Рука Геры скользнула назад, нащупала его бедро, сжала — не останавливая, а направляя. — Лара, — прошептал Гера. — Сильнее. Берия качнулся вперёд — и член, скользнув между ягодиц, упёрся во влажное, горячее отверстие. Гера замер. Лаврентий замер тоже, чувствуя, как пульс стучит в ушах. Там было мокро. Без масла и мази. От пота, от той естественной влаги, которая сочилась у него от возбуждения. Лаврентий двинулся снова — осторожно, пробуя, — и головка вошла. Совсем чуть-чуть, на самую малость, но Гера выдохнул — не от боли, от чего-то другого, чего Берия не мог разобрать. — Лара… — снова прошептал он, и в этом имени было всё — и страх, и просьба, и разрешение. Берия двинулся вперёд — медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как тугие, горячие мышцы сжимаются, пульсируют, не пускают. Влаги было достаточно, чтобы скользить, но недостаточно, чтобы было легко. Гера дышал часто, неровно, пальцы его вцепились в подушку. — Сейчас, — прошептал Лаврентий, чувствуя, как его собственное тело напряжено до предела. — Почти. Он вошёл глубже — и остановился, давая привыкнуть. Гера дрожал, но не просил остановиться. Только дышал — часто, прерывисто, — и его дыхание было горячим, влажным. — Ещё, — прошептал он вдруг. — Давай. Берия двинулся — медленно, осторожно, боясь сделать больно. Не выходя, раскачиваясь в нём. Тело Геры постепенно расслаблялось, отпускало, и с каждым толчком становилось легче, свободнее, влажнее. Гера застонал — глухо, сдавленно, и Берия понял, что это уже не боль. Что-то другое. Рука Геры скользнула вниз, нащупала свой член. Лаврентий чувствовал, как он двигает ладонью в такт толчкам — сначала робко, потом увлечённо. Он мягко, но уверенно отстранил его, сам взял в кулак, задвигал им размеренно, стараясь не касаться самого чувствительного места. Гера всхлипнул, утыкаясь лбом в обивку дивана. — Лара, — прошептал он. — Лара, я сейчас… — Я тоже, — ответил Лаврентий и почувствовал, как волна нарастает, поднимается, накрывает. Он кончил — глубоко, сильно, чувствуя, как тело выгибается, как темнота взрывается искрами. Гера следом — замер, сжался, выдохнул, и Лаврентий почувствовал, как его ладонь становится мокрой. Несколько секунд они лежали не двигаясь. Тяжело дышали. Потом Лаврентий медленно, осторожно вышел. Лёг на спину, глядя в лепной потолок. Растёр между ладоней белые, липкие капли, очищая руки. Гера повернулся к нему — неуклюже, сонно — и уткнулся носом в плечо. — Ничего, — сказал Гера. — Всё правильно. Берия обнял его, прижал к себе, чувствуя, как бьётся сердце — часто, неровно. Ветер из приоткрытого окна холодил разгорячённую кожу, пахло ими — потом, сексом, чем-то неуловимо сладким. — Ты как? — спросил он. — Лучше, чем я думал, — ответил Гера, и в голосе его проскользнула усмешка. — А ты? — Ещё не решил, — честно сказал Берия. — Но, кажется, хорошо. Гера хмыкнул, поцеловал его в ключицу — быстро, невесомо. — Спи, — сказал он. — Завтра разберёмся. Берия закрыл глаза. Чувствовал, как дыхание Геры выравнивается, как тяжелеет тело. Чувствовал, как сон подступает, мягкий, тёплый, невесомый. «Всё, — подумал он. — Теперь всё по-настоящему». И уснул. *** Утром он проснулся от того, что в гостиной пахло кофе и яблоками. Гера стоял у стола — в том самом бордовом халате, подпоясанном, застёгнутом, с аккуратно причёсанными волосами — и разливал горячий напиток из кофейника в чашки. — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Доброе, — ответил Берия, глядя на его спину, на плечи, на то, как шёлк обтекает мягкие бока. И чувствуя, что внутри, внизу живота, снова разгорается тепло. «Неужели можно так? — подумал он. — В шестьдесят лет, после всего…» Он усмехнулся, откинулся на подушку. — Гера, иди сюда. — Кофе остынет. — К чёрту кофе. Маленков обернулся, посмотрел на него долгим, странным взглядом. Улыбнулся — робко, неуверенно, но в глазах его было что-то новое. Спокойствие. — Хорошо, — сказал он и пошёл к дивану, по дороге развязывая пояс. Берия смотрел, как бордовый шёлк падает с его плеч, открывая бледную, тёплую кожу. Как он перешагивает через халат, идёт к нему — голый, смущённый, но не прячущийся. — Уверен? — спросил Гера, останавливаясь перед ним. — Ни в чём, — ответил Берия. — Иди сюда. Гера лёг рядом, прижался, уткнулся носом в его шею. Лаврентий обнял его, чувствуя, как сердце бьётся ровно, спокойно. — Это не проверка, — сказал он. — Я знаю, — ответил Гера. И больше они не говорили.