Поцелуй меня, Розанов!

Шёлк холодит веки. Шейн судорожно пытается вспомнить, как дошёл до жизни такой. Но мысли упорно не хотят складываться в вразумительную картину. Они в панике разбредаются по тёмным углам, оставляя своего хозяина наедине с пустотой. Скрипит под цепкими пальцами выглаженная простынь. Обнажённая кожа горит, лишённая ласки. Уязвимость перед неизвестностью будоражит и так взвинченные нервы. А тишина давит на горло, не давая сглотнуть вязкую слюну. Шейн ничего не видит. Боится пошевелиться. Он совершенно беззащитен. И способен только… чувствовать. — Шейн…, — шёпот обжигает ухо, вызывая непроизвольную дрожь. — Рассказать тебе, что я вижу? — мелкий кивок, тяжкий глоток. — Твоя кожа покрыта испариной. В тусклом свете она сияет, будто облитая Солнцем. Просит ласки, чуть розовея. Манит меня разукрасить её смачными засосами. Держусь из последних сил, чтобы не искусать тебя, знаешь? Шейн медленно выдыхает. Сильнее вдавливается в спинку кровати, запрокидывая голову. Облизывает пересохшие губы, скользя языком по колючим трещинкам. И замирает… — Твоя грудь красиво вздымается при каждом загнанном вздохе. Не терпится пощекотать твои соски. Они твердеют и темнеют, притягивая, раззадоривая своей терпкой солоноватостью. Шейн тихо всхлипывает. По венам пробегает новая волна возбуждения. — Ты дрожишь. Твои губы приоткрыты в немом крике. Я теряю контроль. Мне хочется поскорее овладеть тобой. Но… Голос становится громче. Он звучит как-то отчаянно. Словно вот-вот оборвётся. — Приласкай себя, Шейн… Слова клеймят кожу, выжигая крохи проёбанной воли. Шейн усмехается уголками губ, понимая, что ему за это не стыдно. Очерчивает кончиками пальцев их искривлённый контур, мечтая о прикосновении чужих суховатых губ. Ведёт ладонью по шее, плавно спускаясь к груди. Пощипывает, покручивает, потирает чувствительные соски, шипя от лёгкой боли. Долгим движением оглаживает литые мышцы пресса, обрисовывая его глубокие линии. И обнимает дрогнувшей рукой вставший член, неспешно скользя по всей длине. Теребит большим пальцем головку, подразнивая. Щекочет ногтем уздечку, глухо постанывая. Сжимает ладонью ствол покрепче и методично ласкает, поглаживая пульсирующие вены. Ёрзает на постели, толкаясь в кулак всё быстрее… Шейн замирает. Он вздыхает с театральной печалью, выпаливая с неприкрытым недовольством: — Поцелуй меня, Розанов! А то без яиц останешься, понял? — Резонно! — шёпот жжёт губы едва ощутимым касанием. — И правда, хватит игр! Шейн успевает сделать короткий вдох. А потом теряет его в яростном поцелуе. Обхватывает руками шею, роняя на себя. Отвечает жадно, страстно покусывая мягкую кожу. Дерётся с шустрым языком, что бесстыдно хозяйничает, вылизывая и дразня порхающими прикосновениями дрожащее от стонов нёбо. Задыхается, хрипит в чужой рот, но не отпускает, жёстко целуя в безумном исступлении. Шейн хочет больше… Шейн хочет злее… Шейн хочет глубже… Илья знает. Чувствует желания Шейна в неосторожных поцелуях. Ощущает слепое негодование в хаотичных объятиях и рваных проклятиях сквозь задушенные гордостью вскрики… — Шейн, твоё нетерпение заразительно, знаешь? — замечает он. — Моя угроза в силе! — делает встречное замечание Шейн. — Шевелись! — оставаясь всё ещё слепым, но с отлично подвешенным языком. Шейн давит на плечи Ильи. Тот не противится, покорно сползая к груди. Его язык тягуче обводит торчащие горошины, грубо надавливая на них. Губы голодно посасывают каждую, с развратным причмокиванием вбирая в рот. Розанов царапает их зубами, добавляя незамысловатой ласке нотку остроты. Наслаждается бешеными ударами сердца на своей коже, слушая тихие стоны. Илья удобно устраивается в ногах Шейна. Позволяет его пальцам запутаться в своих волосах и ладонью властно сдавить затылок. Оставляет на внутренней стороне бёдер несколько красочных засосов и жарко обнимает губами головку члена, начиная интенсивно сосать. Опускается на ствол полностью, кончиком языка заигрывая с поджавшимися яичками. Втягивает щёки и задаёт темп в такт учащённому сердцебиению Шейна. Слышит скулёж и сочный мат: — Блядь… Розанов, сволочь ты дикая! Думаешь, я сорвусь! А вот хуй на глупую твою рожу! На тебе, блядь, ещё поскачу! А там посмотрим… — На мне скакать силёнок не хватит, Холландер! — хищно ухмыляется Илья, приближаясь к прикушенным губам Шейна. — Но я знаю, как тебя задобрить! — он ловит свирепое рычание мягким поцелуем и отстраняется. Шейн чувствует, как мощные руки обвивают его талию, подтягивая и заставляя перевернуться на живот. Локти упираются в подушки, колени тонут в продавленном матрасе. Повязка слетает с глаз. Первое, что видит Холландер после густой темноты — глаза Розанова, в которых бушует буря. — Держись крепче! — его голос звучит пугающе твёрдо. Илья сжимает ладонями талию плотным кольцом, пригвоздив Шейна к постели. Дразняще скользит членом по ложбинке, успокаивая лижущими поцелуями. Входит размеренными толчками, постепенно растягивая тугие стенки. Останавливается, давая время привыкнуть. Зарывается пальцами в смоляные пряди и резко оттягивает их, вынуждая Шейна откинуть голову. Покрывает укусами раскрытую шею, глубоко вздыхая запах пота, цитруса и пепла. Так пахнет возбуждение Шейна… Удары точные и грубые. Шейн срывает криком голос, потому что стонать уже нет никаких сил. Ноги трясутся от натуги, колени разъезжаются в стороны. Тело точно иглами пронзают. Кожа пылает от поцелуев и жалящих укусов. Член пульсирует, болезненно дёргаясь. Илья не щадит. Распирает нутро рваными рывками. Утыкается лбом между лопаток и шумно дышит, двигая бёдрами в неистовом ритме. Елозит телом Шейна с такой силой, что они чуть не сваливаются кубарем с кровати. Затыкает рот поцелуем, заглушая несдержанный крик. А Шейн лихо подмахивает ему, подаваясь навстречу толчкам. Готов шею свернуть, лишь бы чувствовать поцелуи на иссушенных губах. И кидается в искрящую тьму, утягивая Илью за собой. Шейн лежит, блаженно прикрыв глаза. Не спешит выбираться из-под тяжелого тела дикой сволочи. Напротив, кутается в эти объятия, как в паутинный кокон. Слушая дыхание своего человека. И думая, что не против повторить эту сумасшедшую Джигу-Дрыгу. Только пусть станет константой: — Поцелуй меня, Розанов!