Полымя берёз

      Моя скука глубока и всепоглощающа. Я боролся с этим, старался, когда был боле молод. Однако вскоре я опустил руки, смирился со своим недугом. А ещё позже мне пришло осознание, что вовсе это и не недуг.  В противном случае, кем бы я был сейчас, если бы не он? Развалился бы, подобно сотням несчастных душ. Я принял дыру в своём сердце. Я благодарен дыре в моём сердце.       Я превосходен в своём естестве. Идеальное сочетание как ума, так и тела. Иные люди мне далеко не ровня. Куда же другим равняться на меня? Я выработал в себе это всё сам. Воспитал себя так, как подобало.       Сослуживец Павел понимал меня в этом вопросе. Он тоже чувствовал своё превосходство, однако оно не такое: оно тупое, тщедушное, мнимое и зависящее от иных факторов ему неподвластных. Кремешков понимал меня лишь отчасти, оттого и не был мною принят так тепло и близко. Признаться, человека, понимающего мой разум, я не находил нигде. Это льстило гордой душе и заставляло меня думать, что я единственный такой. Мир крутится вокруг, а я могу воротить как мне угодно.       Мать любила меня, баловала много и часто. Я думаю, это отразилось на мне отчётливо. Отразился и портрет матери на моём лице. Она запечатлена в сердце и внешности, впечатана уже навсегда и её черты проглядываются в лице. Матушка не была также умна, как я, однако хитра и знала многое. Сгубило её безрассудное желание. После этого она умерла для меня как мать, хотя она всё ещё жива. Личность умерла в ней, она перестала видеть во мне сына и помнить, что мне пришлось сделать для её благополучия.       Возвращаясь к теме чувства, не могу не упомянуть о сложившейся ситуации.       Скука вновь овладела мной. Сильно.        Есения не могла веселить меня так долго, как я думал. Её любовь глубокая и искренняя, но, на удивление самому себе, она наскучила мне быстро. Деревенская девка не могла утолять меня в полной мере. Молодая её душа отныне заставляла мои пальцы дрожать от гнева, а может быть и от расстройства, что посещало мою голову. Я злился на неё из-за столь нежного и чистого чувства ко мне, что заставляло мою грудь щемить от одного взгляда Есении. Несчастная, жалкая душа земного ангела.        Жалеть её я не хотел, слишком горд, да и более того, я добился её любви и расположения. Большего мне и не нужно было. Цель была достигнута, что будет дальше — меня не столь сильно волновало. Интерес угас, а значит, нужно искать утоления в ином.       Стоял мучительный вопрос в том, как же отстранить Есению от себя. Заставить испытывать ко мне отвращение и ненависть, но точно уже знать, что она не прицепится ко мне вновь со своей чистой и девственной любовью.       Я стал груб. Не слушал, перебивал, давал понять, что не очень уж сильно уважаю крестьянку. Порой игнорировал, а потом лез с чрезмерным вниманием, но в конце концов отстранялся. Я ждал, когда девке самой это надоест и она по-хорошему уйдёт. Однако как же ошибался я в нашу первую встречу. Насколько моё первое мнение было ошибочным, что Есения не видела меня изнутри. Через все мои слова и жесты она подметила, а после выстроила картину моей истинной личности. И даже так не отпрянула, а влюбилась ещё больше. Я хватался за голову в отчаянии.       Я отчётливо помню тот день, когда прямо намекнул Есении о своём равнодушии.       Тело нежного создания пылало подо мной. Я отчётливо чувствовал потоки тепла, исходящего от него. Прядь Есении выбилась из прически, небрежно спустилась на лицо. Руки мои бездумно блуждали по её нагому телу. Выработанный алгоритм действий моих закрепился в голове, и я выполнял его уже подобно машине. Пальцы вырисовывали каждую ямку, которые за несколько месяцев игры с Есенией я заучил наизусть.        Крестьянка легко выгибала свой стан под моими прикосновениями. Она обвила руками мою шею, словно утопающий. Неровно дышала, прикрыв глаза. Темп был небыстрый, в моей голове — цифры. Один, два. Один, два.       Я услаждался телом. Я в сотый раз убеждался, насколько создание это внешне соответствовало моим идеалам. Нетронутая душа, куда я нагло вторгся.        — Фадей…       Дрожащий голосок её раздался в густой тишине. Есения слабо выдыхала. Я был увлечён чем-то иным. Она виновато прикусила губу.       Когда моё ублажение закончилось, Есения спросила меня:       — Ты сам не свой. Ты изменился.        — Никак нет. Я такой же, душа моя, — в словах моих проскользнула надежда на скорое расставание.       — Лгать мне не надобно. Я ведь вижу тебя… какой ты. Не дура.       — Наскучило.        Удивительно искренне это прозвучало. Я поначалу пожалел, что произнёс это вслух.       — Я наскучила? — уточнила Есения, слабо склонив голову вбок.       — Ты, ангел, просто прелесть. Не ты наскучила. Любовь твоя, — последние слова прозвучали несколько холодно и грубо. — Места не нахожу от любви твоей.        — Да что же я сделаю? — отчаянно прошептала Есения.        — Дай мне места, вздохнуть чем-то кроме тебя. Люблю тебя, ты не вздумай своею головкою чего дурного. Хочу подумать наедине с собою, — сказал я, однако всё это давало жалкую надежду Есении.       Крестьянка вздохнула. Я видел, как на её глаза наворачивались слёзы, поэтому поспешно утирал их пальцем. Есения хотела отстранить голову от очередных прикосновений, но смиренно их принимала. Я улыбался.       С того дня я решил отдаться себе чуть больше. Однако тяжёлые думы, подобно мыслям моим вначале моего письма, накрыли голову. Она отяжелела и мир вокруг изуродовался до крайности. Вкус жизни притупился для меня, заменяясь чем-то горьким и терпким. Стало невмоготу находиться в этой деревне, в этой проклятой избе.       Разве я должен был обеднеть? Разве я заслужил эту ссылку? Разве Бог меня не любит? За что карает? За желание жить хорошо? Это всё так неправильно и несправедливо. Я явился на свет, чтобы вершить дела высокие, но вместо этого я предназначен гнить здесь! Среди мусора! Среди деревенщины! Уж точно Бог любит меня, да? Я никогда не верил в Него, но когда начинаешь жить несчастно — обращаешься к религии. От отчаяния и я обратился к Всевышнему.        Нет Его. Сумасброд. Ересь юродивых.       Я бы хотел сказать себе, что я поступаю со всеми справедливо. Однако я всё ещё честен с собой. Зачем лгать, когда ты знаешь себя намного лучше, чем другие? От своей головы убежать невозможно, поэтому я принимаю натуру свою циничную и эгоистичную. Разве это дурно?       Когда я пишу это сейчас, тяжесть с головы не уходит. Да и признаться честно, щемящее чувство в груди, принесённое мне Есенией, никуда не девалось. Хотелось разодрать грудь и рёбра, чтобы вынуть его из себя и жить как прежде.       Виновата она. Все виноваты. Поплатятся. За всё, что вызвало у меня большее расстройство.       Нет сил писать. 

Вечер 24 сентября 19** года. Изложено рукою Сухорукова Ф.В