Полымя берёз

      Мысли о Господе появились за дни моего уединения с собой. Я долго размышлял о своих делах и жизни, к которой я пришёл. Создалось впечатление, будто бы я ею недоволен. Я не отказывался от прошлых суждений своих из дневниковых записей, однако что-то неведомое заставило на мгновение подкоситься моё мнение. Помимо прочего, действительно задумался, раскаиваюсь ли я за все свои грехи и проступки. Голова в те дни была забита удивительно светлыми думами. Отсюда вытекла иная мысль — решение наведаться в местный храм.       Стоит ли говорить, что о правилах посещения столь высоко духовного места я не знал даже близко? Я привык вторгаться бесцеремонно, поэтому храм исключением быть не мог.        Храм белел на фоне выжженной знойным солнцем травы, обезображенной болезненной желтизной. Забор неподалеку покосился. Купол бледно блестел под лучами света, а блеск этот в свою очередь поднимался куда-то ввысь. Тропинка была неровная, крутая, из-за чего я то и дело едва ли не спотыкался.       Стоило переступить порог, как передо мной появился отец Димитрий. Юноша молодой на вид, возможно, мой ровесник. Я больно долго оценочно вглядывался в его внешность. Создавалось ощущение, что я однажды уже видел его, но я поспешно отогнал эти мысли прочь.       Я прошёл мимо него, взора не спуская. Подойдя к прихожанке, я спросил, где бы мог исповедоваться. Она указала мне на отца.        Отец Димитрий стоял на том же месте. По виду его я мог сказать, что видно было в юноше остатки аристократии. С прямой спиной и безупречной осанкой он глядел на алтарь, рукою едва касаясь рясы своей. А позже, почувствовав пристальный мой взор на своей спине, он повернулся.       Взгляд его был глубокий, недурный. По юноше уж точно можно было сказать, что он способен видеть других глубоко. Это награда для священника от Бога? Или все в этой деревне с такими проницательными глазами, которых в столице я не видел и подавно?       Какой человек в здравом уме оставит столичную жизнь, приедет в эту глушь за жизнью менее интересной и важной? Поверить в такое я мог слабо, поэтому отметал мысли о том, что нечто дворянское в священнике было.        Несмотря даже на всё описанное выше, я чувствовал — есть большее с этим человеком, что нас объединяло. Нечто сокрытое в душе, чего каждый из нас явно сторонился.       Я отбросил эти мысли.       Уважения особого я не питал, поэтому без всякой вежливости я начал разговор, как только подошёл.       — Здравствуй, отец Димитрий.       Он кивнул в знак приветствия. Клянусь, у него скрипели зубы. Тяжело вздохнув, я сжал руки.       — Я слышал, что исповедоваться.       — Ты молод для священника.       — Фамильярничаете, что слушать тошно. Я в первый раз вижу Вас.       — Я тоже впервые вижу…       Я почувствовал запах. Чистый. Тонкий запах мыла. Я было не поверил обонянию своему, однако быстро понял, что вновь ошибся. Дворянин он налицо. Такого мыла в деревне не достать.       Мы отошли в угол уединённый, где я негромко начал исповедь свою.        Я перебирал события по порядку с неким чувством и расстановкой, делая паузы между каждой мыслью своей.       — Грешил. Всю жизнь. Мать оставил. Никого не любил. Предавал. Лгал во благо себе. Крестьянке душу терзаю… Я замолк. Задумался.       А точно ли я раскаивался? Я перебирал прошлые слова в голове, ища сожаления где-то в глубинах сознания, однако его не находилось. Быть может, хотелось убедить самого себя, что я имею сердце? Вдруг я словно оказался в своём теле, откуда меня выбила какая-то нарочито приторная мысль о Боге и рае. Я насупился.       Зачем мне эти призрачные мечты и ожидания? Зачем гнаться вдруг за тем, от чего ты крайне далёк всю сознательную жизнь? Деревня ужасно повлияла на мой рассудок, истощила его и вбила мысль странную и нелепую.        — А знаешь... Нет, не сожалею.       Курчатов непонимающе посмотрел на меня. На мгновение он будто бы даже потерял дар речи от дерзости сей. Я отчетливо проследил на его лице тень гнева.       — А зачем пришли тогда?        — Мне самому не ведомо, — сказал я, не сдержав издевательской усмешки.       Мы молчали. Он смотрел на меня, постукивая пальцами.       — Вы в Бога верите?       — Нет.       Мне стало легче.       В разы легче, чем было бы от этой исповеди, которая изменила бы ничтожно мало в моей судьбе.       Курчатов выдохнул, прикрывая рукою глаза свои и тихо нашёптывая мне, быть может, оскорбления.        — Да поможет Вам Господь, коль Ваше «я» оставит Ему хоть немного места. Боюсь лишь, что Ваша спесь — задача невыполнимая даже для моих молитв, — едко выплюнул Дмитрий и в словах этих чувствовалось презрение к сущности моей. — Не мучайте меня, уйдите.       — И тебе всего хорошего, отец.       Я вышел из храма, постояв пару минут на воздухе. Всю обратную дорогу я смеялся нелепости надуманного величия столь жалкого места.       После неудачного исповедания, я захотел наведаться к сослуживцу Павлу Кремешкову.       Неожиданная наша встреча заставила меня вытащить из памяти те события, которые ценности не имели. Одним из таких событий было знакомство с Кремешковым.       Вид парня был жалок до одурения. Рыжие волосы были тогда чуть длиннее, а лицо не приобрело тех морщин, которые отныне красовались на лице бывшего солдата. А глаза… они и сейчас не изменились. Щенячьи, большие и живые.       Карьера военного была смыслом жизни для Кремешкова. Он часто грезил мне о ней, говорил, как страстно желал подняться по карьерной лестнице. Не получилось.       В войне мы участвовали с ним вместе. Тогда ещё я не дослужился до чина офицера и был рядовым солдатом, как и Кремешков. Он был в моём отряде, а я чувствовал тогда некую уверенность, что долго он не проживёт, и принялся ждать, считать дни. Смерть до него не доставала; я крайне удивлялся такому везению. В это же время мы с Павлушей сдружились ещё больше, он многое рассказал о себе, и, из жалости к этому дурному человеку, я решил для себя, что буду его защищать как придётся.       Но получилось так, что спас меня он. Ценой своей ноги.       Я стоял в окопах, перезаряжая ружьё. Вдруг почувствовал толчок в спину, заставивший меня рухнуть лицом в землю. Затем несколько выстрелов. Последующая тишина меня вовсе расстроила, вывела из себя; я разозлился, поворачивая голову.        Увидел неприятеля, лежащего с лицом нелепым: глаза его были обращены в небо, отчего оно в глазных яблоках отражалось мутно, со странной пустотой, а рот был приоткрыт, словно военный обращался к Господу с мольбами и прощениями. Струя крови текла со лба его неохотно.        Мне стало дурно, не по себе. Я не верил. Жизнь резко потеряла всякий смысл. Я не верил, что меня возможно было убить, но какое-то странное чувство облегчения заставляло меня думать иначе, сомневаться в моей жизни. Не знаю, сколько я был в этом нездоровом состоянии, думая, словно был уже мёртв, что пуля пригвоздила мне меж рёбрами, выкручивая лёгкие от боли. Отпрянув от ужаса, я взглянул на сослуживца. Павел корчился от боли, но сдерживал стоны. Тогда-то я и заметил, что кровь хлещет на его бедре.       Я мысленно благодарил его. Тогда я даже пал на колени, целуя бледное лицо мученика Павла Кремешкова. Он не сдержался и заплакал от нестерпимой боли. Горячие слёзы его лились непрерывно, отчаянно. Похоже, в тот момент я тронулся головой и думал, что вижу перед собой ангела хранителя.        На звуки боли Павла пришли сослуживцы поблизости. Другие товарищи насильно отрывали меня от Кремешкова, оказывая ему помощь.       Его отправили в лазарет. Из лазарета он уже в отряд не вернулся. А я и вовсе забыл, что такой человек был в жизни.       В голову взбрела мысль, что так всё и должно было сложиться, что жертва Павла была обязательной частью всего существования этого человека. Он был сотворён для того, чтобы спасти меня от гнусной и жалкой смерти. За данное нам не благодарят.       Я подошёл к его усадьбе, входя без стука. Первый вопрос слетел с моих уст стремительно:       — Ты знаешь что-то о священнике местном? Отце Димитрии?       Кремешков чуть не свалился со стула от появления моего. Он смотрел на меня своими большими глазами, некоторое время не осознавая, о ком шла речь. Сослуживец зажёг сигарету, делая затяжку.       — Димитрий? Курчатов! Как мог забыть… — Павел почесал затылок почти что виновато. Я же закатил глаза. — Знаю, да. Чудесный человек. Да впрочем, много ли знать тебе надо, братец?       — Что ведомо, то и говори.       — Отец Димитрий тут раньше тебя уже поживает. Общаться мне с ним доводилось. Резок он, груб бывает. Однако человек интересный, с крестьянами ладит. Да большим, я думаю, поделиться не могу, Фадей.       Описание это позабавило меня сполна, ведь встретиться со священником мне уже пришлось. Павел тут же спросил:       — Тебе с ним встретиться довелось?       — Довелось. Действительно груб. Кретин, — оскорбление я прошипел в сторону.       — Ну, братец, с ним добрее надо… Зная тебя, вежливостью там и не пахло… — парень смущённо улыбнулся. — Я с ним крайне мало знаком, на самом деле.       Заметил, однако же, что странно неравнодушен Павел к этому Курчатову.       — На тебя не похоже. Я думал, ты уже тут со всеми сдружился, — ехидно подметил я.       — Да если бы… — с некой досадой Павлуша стряхнул пепел с сигареты. — С ним мы далеко не близки. Близок он с Есенией. Да только я и то с нею крепче дружен. Она мне как сестра.       — Он ухаживает за ней что ли?       — До того как ты ей голову вскружил. Есения от тебя с ума сошла, если ты ещё не заметил.        Я промолчал. Павел долго смотрел на меня, после чего отвёл взгляд. Злоба начала подступать к глотке, перекрывая воздух. Он заходил на тему, которую поднимать с человеком жалким и глупым я не желал. Что мог понять Павлуша своей дурною головою?        — Да тебе то что? Ты же сказал ей, что наскучила тебе любовь. Оставь Есению.

Она виновата. Все виноваты.

      — Ты многого не понимаешь.

Поплатятся.

      — Вижу зато, что ты её терзаешь. У неё душа тонкая, с ней так нельзя. Шутишь? Она же живая, у неё сердце тоже болит…       Я прервал Павла, не желая слушать эти нравоучения:       — Не тебе учить меня. Тебе какое дело? Захочу и душу ей выверну — она всё равно ко мне придёт, кого ж слушать станет?        Я увидел на лице Павла смятение. Какое-то осознание ударило его по голове, из-за чего он замер. Лицо его побелело как в тот раз, находясь точно вновь на грани жизни и смерти. Ноги мои сделались ватными. Не желая больше слышать ничего, я вылетел из усадьбы Кремешкова, оставляя его одного.       Никто меня не поймёт. Гложет, что я один тут имею голову на плечах и всё ещё думаю головой, а не поганой душой. Зачем сцепился с Павлом? Дуракам глупо что-то объяснять.       Остаток дня я провёл в избе. Голова сделалась тяжёлой невыносимо. Злоба к миру окружающему не угасала. Виноваты. Поголовно.       В столицу бы скорее. Я умираю медленно.

Ночь 28 сентября 19** года.

Написано рукою Сухорукова Ф.В.