Часть 1
20 мая 2026 г., 02:48
Панталоне с трудом открывает глаза. В них будто насыпали раскаленного песка — тут же хочется закрыть обратно, больше не смотреть на мутную тень в расфокусе взгляда.
Сколько он спал? Панталоне с трудом отскребает мысли от стенок черепной коробки. Они лениво шевелятся, но сказать ему ничего не могут.
Он должен был умереть. Он совершенно точно умер — с такими ранами не живут, это просто лимб, переходный этап для его души. Перед глазами появится прекрасное создание, и его отправят в то место, которое он заслужил при жизни. Ничего хорошего точно не ждет.
Будто сквозь толщу воды до него доносятся звуки. Панталоне пытается прислушаться, но слишком мешает шум в ушах. Он — ощущения. Ничего не видит, ничего не слышит.
Кожи шеи что-то касается. Ползет выше, трогает мочку уха.
— Проснулся? — кажется, раздается внутри головы.
Он пытается кивнуть, но выходит хреново — только небольшое движение на исходе сил.
— Скоро станет лучше, — еще один отзвук в черепной коробке. — Поспи, нам обоим нужно отдохнуть.
И Панталоне послушно закрывает глаза. Почему-то уверен в том, что слушаться он должен.
***
— Я собирал тебя по кускам часов десять, не меньше, — устало выдыхает Дотторе. Откидывает голову на спинку дивана, сжимая переносицу пальцами. — Шрамы будут побаливать несколько недель, ты уж потерпи. Панталоне почти стыдно. Он виновато улыбается, он в десятый раз за последний час говорит «спасибо», стараясь не смотреть на свежие швы. Они никогда не говорят о том, что с ним случилось на этот раз. Дотторе отсыпается после длительных операций, Панталоне — честно, не хочет вспоминать. При смерти он всегда говорит всякую чушь, лучше и не думать. Он разминает негнущимися пальцами шею, аккуратно, боясь, что разойдутся швы, и кидает очередной взгляд на Дотторе. Его фигура слишком хорошо вписывается в кабинет, Панталоне бы хотелось сделать его постоянной частью своего интерьера. Но насильно зверя не приручишь. Он будет заходить в гости, есть с рук и подставлять шею под беспорядочные касания, но никогда не останется насовсем. Взгляд снова утыкается в стопку бумаг на столе. Ему нужно подписать новый бюджет, нужно рассчитать сроки, финансирование новых проектов... Но Панталоне только сутки как восстал из мертвых. Это веская причина для выходного, да? Диван рядом с Дотторе проминается. Он даже не открывает глаз, только склоняет голову чуть в сторону, чтобы щекой касаться чужого плеча. — Через несколько дней я отправлюсь в Натлан. — Хорошо. — Протянешь без меня? — Постараюсь. — Улыбка выходит кривая. — Обещаю вести себя осторожнее. — Обрабатывай швы дважды в день, не забывай. От заражения умирать очень больно, поверь мне. — Его пальцы постукивают по коленке Панталоне. Максимум близости, который они могут себе сейчас позволить. — Мне стоит извиниться, что я умер невовремя? — усмехается Панталоне. — Прости, проводить и помахать платочком не смогу. Устроит денежная компенсация? — Устроит, — Дотторе едва заметно улыбается. Пальцы ползут по коленке выше, до бедра. Панталоне не попросит остаться. Он никогда не просит.***
Бессмертие иногда утомляет. Кажется, Панталоне понял это только лет через десять. Эмоции притупляются, испытанные тысячи раз, они перестают иметь смысл. Ощущения стираются, больше не такие яркие, как прежде. Жизнь скатывается в один серый ком бессмысленности — вокруг меняются эпохи, умирают некогда близкие, и только он остается прежним. Почти. С каждой почти-смертью все-таки что-то меняется. Лицо Дотторе, когда Панталоне наконец открывает глаза и может мыслить ясно, каждый раз разное. Сначала он радовался, не сдерживал никогда улыбки, гордясь тем, что вновь обманул смерть — всего-то несколько суток со скальпелем в руках и Панталоне снова живой. Чудо, правда? Потом радость сменилась раздражением. Потому что, честное слово, сколько можно испытывать чужое терпение, цирроз печени всего через несколько лет — это уже слишком. Но у Панталоне всегда находилось оправдание. Целей в жизни настолько великих, как у Дотторе, у него никогда не было. Он помощник, он — правая рука для гения, кошелек и безопасное убежище на случай чего, никогда не гений сам. Его бессмертие — вынужденная мера, а не необходимость жить сотни лет. Он жив, пока живет Дотторе. Маленький грустный тандем, о сути которого лучше не задумываться, пока гладишь голубые волосы. Целуй сухие губы и молись, чтобы на этот раз он тоже вернулся живым, потому что умирать навсегда все-таки страшно. В одиночестве — особенно. Когда нет пепельницы под рукой, затуши окурок о только начавшую заживать руку, тогда тревога обязательно уйдет. Кури побольше, чтобы он вернулся хотя бы для того, чтобы заменить твои легкие на новые. Улыбайся в ответ на раздраженные обвинения, ты же знаешь, что он все равно ответит на поцелуй после. Выдели сумму на новый проект посолиднее, это все, что ты можешь сделать в ответ.***
Дотторе всегда возвращается. Через несколько лет, месяцев, никогда не узнаешь точно, но увидишь на пороге собственного дома и улыбнешься, потому что тревога наконец убрала свои щупальца. — Надолго? — Панталоне приваливается плечом к косяку двери. Можно ли это считать новогодним чудом? Наверное, да. Что-то такое он, кажется, и загадывал месяц назад. — На пару недель, — Дотторе неуверенно мотает головой. Он улыбается, скрещивая руки на груди. — Пустишь? Я принес тебе подарок. Рука выскальзывает из-под плаща. Пальцы аккуратно держат за горлышко стеклянную колбу. Панталоне не хочет спрашивать, сколько лет жизни Дотторе притащил ему на этот раз. Каждый эликсир — год порознь, парочка в запас, но никогда меньше. Он бы обязательно сказал что-нибудь про повторяющуюся непостоянность, но говорить красиво Панталоне никогда не умел. Лучше всего у него выходят долговые расписки, но не любовные письма. Тело будто деревянное. Конечности едва ли слушаются, сигналы от мозга до точки доходят с задержкой — никогда не пей позже положенного, помнишь? Панталоне помнит. Но бессмертие на вкус — сущая гадость. — Я не успел выбрать тебе самые уродские носки на ярмарке, — кается Панталоне. — Что насчет премии? — Обговорим сумму? — Обговорим. Его пальцы ледяные с мороза. Кожа, расслабленная теплом, покрывается мурашками. Каждое место, где Дотторе его касается, отзывается покалыванием. Эти ощущения еще не успели притупиться. Держа его лицо в своих ладонях, Панталоне кажется, что живет он первую жизнь.***
— Курение портит твои легкие, — вздыхает Дотторе. Сигарета проходит короткий путь от губ Панталоне до пепельницы, морщится на дне изломанным червяком. — Знаешь, у меня есть отличный доктор как раз для такого случая, — Панталоне улыбается, поднимая на него взгляд. Бедра Дотторе потрясающе смотрятся на его рабочем столе в окружении раскиданных бумаг и ровных стопок отчетов. Его злой вид — то, на что хочется смотреть чаще. Это приводит к хреновым последствиям, Панталоне знает. Но никогда не наедине с ним, это он знает тоже. Ручка катится в сторону, упираясь в незапечатанный конверт. Одно из писем, которое он никогда не отправит. Надо убрать. — В пятый раз я не буду их пересаживать, — хмыкает Дотторе. — Относись к своему здоровью ответственнее, пропахший табаком старик мне не нужен. — Брось, мне нет и пятиста, какой я старик, — качает головой Панталоне. Отросшие волосы рассыпаются по плечам от движения, очки ложатся на стол, теперь он не видит лица Дотторе так же четко. — Но если хочешь, я начну чистить зубы перед твоим приходом. Расфокусированная улыбка становится ему ответом. Как только Дотторе выйдет из кабинета, из ящика стола появится сигарета взамен недокуренной. Но ему об этом лучше не знать.***
Горло сводит спазмом, было бы чем блевать. Картинка перед глазами мутная настолько, что ваза начинает приобретать человеческие очертания. Новые легкие еще боятся дышать, в прошлый раз было слишком больно. Он видел это сотни раз. Смазанный силуэт, нависший сверху, падающая безвольно рука, прошедшая проверку на пульс. Надо поспать, Панталоне это знает. Крохотный вдох — и спать, пока не станет легче.***
— Иногда мне кажется, что ты намеренно себя убиваешь, — сомнение прячется в словах Дотторе. Он сидит напротив, положив нога на ногу, и наблюдает. Его творение снова видит свет, самое время для оваций. — Тебе кажется, — голос выходит хриплым, незнакомым. Теперь он действительно звучит как старик. Палец утыкается в горло. — Надолго это? — Пока не бросишь курить, — пожимает плечами Дотторе. Но через мгновение смягчается — от вековых привычек отказываться особенно трудно. — На пару месяцев. Связки скоро восстановятся. Сложно сказать, на сколько хватит легких. Если не уймешься — лет двадцать максимум. — Я брошу, — врет Панталоне. Чужие руки накидывают ему на плечи простыню. — Хотя бы наполовину. Дай посмотрю, что с носом. — Ударился пару дней назад, — неохотно признается Панталоне. — Ничего серьезного. — Ложись. — Опять? — Половина, договорились?***
Две недели в рамках вечной жизни — почти как моргнуть. Панталоне старался моргать реже. Только тогда, когда начнут болеть и слезиться глаза. Глупая попытка отсрочить новое прощание, растянуть короткий миг еще на несколько секунд. Перед смертью пытаешься дышать чаще, как будто правда веришь в то, что это спасет — кому как не Панталоне об этом знать. Но все равно надеется каждый раз, закрывая глаза, оказаться переломанным телом на операционном столе. Тогда они проводят вместе чуть больше времени. — Когда вернешься? — Пока не знаю. Они продолжают молчать. Панталоне чувствует недосказанность кожей. Сегодня Дотторе уйдет. Сегодня скажет вместо «до встречи» — «прощай» в седьмой раз. Панталоне слишком хорошо помнит предыдущие шесть, чтобы не отличить. Но у них еще есть время до вечера. Остывший чай покроется мерзкой пленкой, из открытого окна полетят внутрь хлопья снега, оставляя на полу мелкие капли. Пальцы зароются в светлые волосы, распутывая сбившиеся пряди. Он скажет много вещей, но ничего о любви, потому что они слишком стары для этого. Лови момент, пока он рядом. Ты — ощущения, помнишь? Каждое прикосновение записывай на подкорку, это будет твоей личной библиотекой, когда он уйдет. Редкие улыбки и судорожные вздохи — все пойдет в коллекцию, пока не наступит следующий раз. Капли на полу превратятся в отчетливую лужу, когда Дотторе накинет меховой плащ. В чае появятся первые намеки на лед, когда они неловко обнимутся на прощание. Панталоне скажет ему привычное «захвати мусор», ляжет спать, а утром отправится в банк, чтобы подписать документы. Панталоне будет ждать, как и всегда, потому что даже десять лет в рамках вечной жизни — всего лишь моргнуть. Просто чуть больше раз.***
Знакомые вещи теряют привычные свойства. Кофе не бодрит, вкус кажется отвратительным. Свитер больше не греет замерзшее тело, не спасло даже отсутствие аллергии. У него осталось три эликсира. Никогда меньше, помнишь? Календарь услужливо подсказывает, что прошло чуть больше года, когда ему приносят письмо с синей печатью. Он уже знает, что внутри. На обороте сбивчивым почерком написано «открыть немедленно». Против всех сказанных слов, в груди все равно щемит мерзким чувством. Панталоне надеялся, что перед восьмым разом отсрочка у них будет чуть больше. Серое небо хмурится тучами, когда он приходит на место. Это совсем не обязательно, но традиция должна быть соблюдена. Они прощаются в восьмой раз. Это на семь раз больше, чем нужно. Скомканно, будто бы не взаправду. Никаких слов о любви, потому что они слишком стары для этого. Никаких объятий напоследок, потому что Дотторе на самом деле здесь нет. Всего лишь традиция, закономерный итог, когда позволяешь себе слишком многое. Панталоне свое сердце похоронил ещё несколько сотен лет назад. Отложенным действием, потому что настоящий Дотторе умирал в одиночестве. Сегодня Панталоне хоронит душу. С опозданием примерно в десять минут. Он поднимает голову, когда с неба истерично срывается первая капля дождя. Теперь Панталоне стоит один. Он действительно стал курить вдвое меньше, срок службы нового тела увеличился еще на двадцать лет. Десять сигарет в день — его урезанная планка, обещанный компромисс. Но Панталоне позволит себе еще одну, всего раз. Крохотный огонек освещает мимолетную улыбку. Скорее нервное дергание уголка рта, чем облегчение. Еще не время. Еще не все сделано. Он докуривает до половины, потому что о компромиссе помнит. Огонек прячется в пожухлой траве и гаснет через секунду. Панталоне не оборачивается, когда уходит. Панталоне старается моргать как можно чаще, пока не заболят и не заслезятся глаза. Пойдем домой, еретик. Сегодня небо тебя не примет.
