Мельничий оброк

Все знают — мельник мужик не простой. И если приключится какая беда у тебя, что ни бабки, ни дьякон не сладят, мельник обязательно поможет, потому как знается он с нечистой силой, и даже с водяным дружбу водит. Говорят, что борода у него длинная, густая, — несколько раз вокруг пояса обернуть можно, а в бороде той он чертей прячет. Говорят, пять чертей у мельника есть: первый — зерно в жернова засыпает, второй — муку в мешки вяжет, третий — их наверх поднимает, два других — мешки таскают. Говорят, что ночами мельник не зерно мелет, а кости человечьи. Только вот выбора у Глеба кроме него и нет, считай, если уж ни иконы не помогли, ни вода святая. Про мельника Глебу повитуха старая шепнула, когда уж совсем худо стало. Когда даже отец Сергий так жалостливо на него смотреть начал, прямо как на покойника, а ведь с вечера и орарь ему на затылок клал и молитвы начитывал. Братья сперва смеялись над Глебом, и в избе на ночь запирали, и в бане, ну а потом не до смеха стало, когда он под утро к порогу возвращался по колено в грязи речной и с травой в волосах, и от дрожи трясся так, словно молния в него попала. Говорят, у всякого мельника договор с водяным имеется, по которому мельник водяному жертвы отпускает, а тот мельнику силу дает, против которой ни черт, ни человек сделать ничего не может. Если окажешься, говорят, рядом с мельницей, а вокруг никого, мельник тебя с пути твоего сманит, омут столкнет, да и поминай, как звали. Да только Глеб уже и сам готов под колесо мельничное прыгнуть, только бы конец его беде пришел. Страшно к мельнику идти, но он идет, несется так, что земли под собой не чует, будто черти за пятки кусают. Мимо дворов, мимо околицы, вдоль опушки, путь до мельницы на своих двоих не близкий, хоть Глеб и с рассветом вышел, только небо чуть зеленым окрасилось, добежать хотя бы к середине дня. По воде он идти не рискнул, помнит еще запах речной, все стоит во рту привкус тины, как туман белый — что саван, цеплялся за него, водил вдоль берега, не пускал в деревню. Сердце у Глеба в груди колотится, кисло на языке, будто кровь в горле плещется. Все бежит он по темноте, взгляд от дороги отвести не смеет. И по сторонам, за деревьями все шуршит что-то, шепчется, перекрикивается голосами не по-человечьи, да только и на звериный голос тоже не похоже. Все в тумане густом, еще с ночи, не видать ничего толком. А на росстани вдоль дороги светится что-то, и за деревьями грохот и веселье стоит, будто свадьбу играют. Стучат бабки по столу и дудки гудят так протяжно, как человек от боли воет, будто тянут из него все жилы. Перекрестился Глеб на бегу, зажмурился крепко, чтобы даже случайно лишнего не увидеть. Знает — если человек хоть краем глаза заметит, как нечистая сила на росстани гуляет — черти тут же унесут и заставят плясать, пока замертво не упадет. Сбоку завыло что-то, грохнуло от смеха, засвистело издевательски в спину, Глеб только сильнее припустил. Так и бежал, пока небо не посветлело. А потом дыхание переводил, и дальше бежал. Солнце уже почти забралось на верхушки осин, когда дорога вынырнула из-за поворота и перед Глебом показался пустырь с мельницей, а за ней — омут в оправе из камышей. Выдохнул тогда Глеб, чуть не упал, будто кости из него все вынули. Вот и все, теперь за малым дело, да только страшно. Пока бежал, он все думал, как бы не попасться нечистой силе или лихому человеку, а как добежал, дошло до него, что мельник вообще-то и то и другое. Глеб остановился, переступил с ноги на ногу, не решаясь идти дальше. Солнце за его спиной почти совсем встало, уже пальца на два выше леса, а мельница все равно будто на дне оврага глубокого, словно не могут лучи солнца ее коснуться. Вся черная на фоне неба, и в окнах темно, колесо не стучит — значит мельник не занят, будто его ждет. Тихо так, не слыхать ни насекомых, ни птиц, только вода о берег плещется, а перед входом, на лавке, кто-то сидит, что-то в руках вертит, рассматривает. Глеб поежился, сколько не раздумывай, а идти нужно. Тряхнул он головой и зашагал вперед. Зря что ли бежал от самой деревни, страху всякого по дороге натерпелся? Человек на лавке разогнулся, поднял голову, Глеб поймал его взгляд и сбился с шага. Мужик, не старый еще, совсем не старый, может моложе даже старшего брата Глебова, а тот всего пару лет как женился, только худой весь и жилистый. Лицо гладкое, ни усов, ни бороды, а у глаз морщины от прищура, он будто все время в даль глядит. Скулы острые, а глаза-то — еще острее. Снял с Глеба кожу этими глазами, как шкуру с зайца, и смотрит, молча изучает так внимательно, будто не Глеб перед ним, а потешники на ярмарке целое представление устроили, с песнями и танцами. А когда он уже совсем близко подошел, отложил в сторону нож и какую-то чурку из дерева незнакомого, слишком темного, как ил речной. Сидит, молчит и смотрит, ждет, что Глеб скажет. А тот бы и рад, да только слово на ум никакое не идет, будто черт его язык украл. На мельника этот мужик не похож, молодой больно. Может, ученик его? Говорят, перед смертью, как и всякий колдун, мельник берет ученика, чтобы колдовскую силу ему передать и всех чертей, что на него работают, иначе никак не отойти ему так просто в мир иной, будет сила колдовская мучить его и терзать, жечь его заживо долго-долго, пока не испустит тот последний вздох. Стоит Глеб перед ним ни живой не мертвый, пожалел уже обо всем, только обратно идти и вовсе глупо. Потому и пришел, что колдун ему был нужен, а не простой человек! В тишине скрипнуло мельничное колесо, Глеб вздрогнул. — А мельник где? — брякнул он со страху, и тут же сморщился. Вот ведь, рот раскрыл! Куда девалась вся вежливость, что матушка с тятей ему в голову заколачивали? — А он тебе на что? — сощурился мужик ответ и оскалился, будто в развлечение ему Глебовы терзания. Глеб губы поджал, щеки жаром обдало. Вот же сын шишигин, забавляется еще! Чего ему от мельника надо, он мельнику и расскажет!.. Мужик еще немного понаблюдал как Глеб наливается злым обиженным румянцем и заявил, с ленивой ухмылкой: — Я здесь мельник. Только вижу, ты сюда не муку молоть пришел. И кивнул ему за спину, будто намекая, что прибыл Глеб на своих двоих и с пустыми руками. Тот в ответ недоверчиво оглядел сухую фигуру и гладкое лицо, и, помявшись немного, сказал: — Я Глеб Тихонов, из Белой Холуницы. Мне нужна помощь с… нечистой силой, — споткнулся все-таки на последних словах, подавив порыв перекрестится. А ну как еще за оскорбление примет, кто ж его, колдуна, знает! Мужик непонятно дернул бровями в чем-то между удивлением и пониманием, и заметив, как Глеб глазеет по сторонам, будто пытаясь разглядеть еще кого-то, более подходящего для того, чтобы называться мельником, представился: — Андрей, меня зовут, Васильев сын. Один я тут… мельник, — он слегка запнулся в конце и тут же криво ухмыльнулся своей заминке. Не понравилась Глебу его ухмылка. Мельник медленно поднялся с кряхтением, которое скорее ожидаешь от человека гораздо более старого, и прошел мимо, туда, где в густой тени, незамеченная Глебом, стояла большая бочка с водой. Так же не торопясь, он зачерпнул из нее большим ковшом и протянул двумя руками. Глеб замер, разглядывая нарядную резьбу и ручку в форме лебедя, не решаясь ни принять подношение, ни отказаться. Брать у колдуна еду и питье, с одной стороны — верный способ попасть под колдовство. С другой стороны, Глеб здесь гость, а гостю негоже отказываться от предложенного хозяином. — Можешь сам к воде спуститься, если не боишься, что водяной утащит, — пожал плечами мельник, заметив его сомнения. Глеб скривился и, стараясь не дрожать руками так явно, забрал у него ковш, зажмурился и ополовинил жадными долгими глотками, а вторую половину вылил себе на голову. Сразу стало зябко, зато в голове будто ясность появилась. Вода у мельника была вкусная, свежая, холодная и будто даже сладкая самую малость, и так она пришлась ему кстати, что Глеб даже подумал, что ежели отравят его, то и не жалко: будь, как говорится, что будет. — Так что с тобой случилось, Глеб, в Белой Холунице, что тебя ни мамка с тятей не спасли, ни дьякон, ни бабки деревенские? — спросил мельник, присаживаясь обратно на лавку. Он задумчиво повертел в руках давешнюю чурку, к большому удивлению Глеба, вблизи оказавшуюся гребнем, и достал откуда-то из-под лавки плошку с маслом и тряпицу. Волос у мельника, к слову, был короток и белес, как паутина, такой и расчесывать не надо. Больше не удостоив гостя и взглядом, он окунул тряпицу в плошку и, сдвинув брови, начал тщательно втирать масло в темную древесину. Слова не шли. Мельник, получив в ответ лишь тишину, поднял взгляд на Глеба и вопросительно выгнул бровь. Глеб мигом погрустнел и забыл про гребень. Уселся рядом, не решаясь начать, и только крутил в руках ковш, царапая пальцами простой узор на ручке. Тайком покосившись на мельника, он убедился, что тот занят свое поделкой. Почему-то было легче рассказывать, когда никто не смотрит в ответ. Помявшись еще немного, Глеб вздохнул и начал рассказ. В первый раз во сне он увидел бабу в озере на Русальную неделю, даже половины еще не минуло, как это случилось. Точнее сначала он увидел ее не во сне, а вечером, когда братья, упросив мать разрешить взять его с собой к кострам, где вся молодежь гуляла и пела песни. Он увидел ее в толпе. Он тогда, разомлевший от танцев, веселья и медовухи, сперва даже не понял, кого увидел. Вытаращился на нее, сам не понимая, почему, а только потом узнал. Стоял, как телок, с открытым ртом — того и гляди муха залетит, пока хоровод не увел его дальше. Баба как баба, не молодая, но и не старая, простоволосая, как все тем вечером, и румяная. Глаза ее, навыкате, были невнятного линялого цвета, не то светло-серые, не то зеленые. Быстро забыл Глеб о бабе, отвлеченный соседскими красавицами и медовухой, да только ненадолго. Той же ночью баба эта ему приснилась. Во сне она трогала его лицо холодными белыми руками, проводила по нагим бокам и улыбалась злой какой-то улыбкой. И смотрела не так, как смотрят недавно замужние молодухи, уже попробовавшие крепкой мужниной затрещины и их неласковой любви, на всех едва вошедших в брачный возраст парней — с обещанием и темным прищуром, с игривым лисьим намеком, а будто искала что-то, очень важное, и наконец-то нашла. Во сне они опускались под воду медленно, и отсветы с поверхности плясали у бабы на лице и на руках, которые она все к нему тянула, а потом дотянулась, обхватила ладонями, ледяными и жесткими, и поцеловала. Всунула ему в рот язык длинный и скользкий, с силой, сразу до горла достала, да так что Глеб захлебнулся, забился в ее руках, силясь вырваться, да и проснулся. Лежал на своей лавке весь мокрый, и вдыхал воздух, не мог надышаться. И ноги у него по колено были измазаны иле и зеленом травяном соке, будто он на четвереньках выбирался изводы и скользил по травянистому склону, падал и снова полз. Мамка его отругала, конечно, за то, что шлялся ночью непонятно где, еще и грязи натащил. Как только не перебудил всех, пока по избе шарохался? Другим утром мать нашла его в овине, в ворохе сена, а затем братья нашли его у поленницы, когда собирались на первый утренний клев. И в бане его запирали, и в избе, дошло даже до того, что сам отец Сергий над ним полночи молитвы читал, да только на следующий день Глеб все равно проснулся в траве у реки, весь в тине и со вкусом ила во рту. После того пошла молва, тогда-то все и узнали, что младший у Тихона-то — оказывается малахольный. Тогда-то и сжалилась над ним старая повитуха, дернула за рукав после воскресной службы и, хоронясь от мамки и других любопытных глаз, быстро прошептала на ухо про единственного, кто может ему помочь. Про мельника то есть. Глеб сначала, конечно, к колдуну идти не хотел. Но потом стал замечать, что с каждым днем будто становится все слабее и слабее, и каким-то рассеянным: то рука соскользнет, пока по дереву режет, то чуть на косу чужую не наткнется, и в глазах то и дело темнеет. По воду пойдет — обязательно расплескает. То лежит без сна, ни жив ни мертв, слушает, как скребется что-то в темноте по углам. И вот, наконец, когда Глеб проснулся по грудь в реке, а вокруг никого, только туман густой и белый, как молоко, он со страху даже подумать не успел, как ноги сами понесли его к мельнице. Никому прежде Глеб не рассказывал, что ему снилось, ни мамке с тятей, ни братьям, ни даже дьякону Сергию, не рассказал, и словом не обмолвился, как баба из озера целовала его, щупала холодными руками за бока, а мельнику — пришлось рассказать. Замолчал Глеб, опустил глаза на землю. Сладкая мельникова вода будто прогнала изо рта гнилой привкус, да только воспоминания вмиг его обратно вернули. Дернулся Глеб весь от омерзения, будто язык бабы снова огладил его по шее и залез в ухо, скользкий, и закапало под ворот вязким и холодным. Мельник перестал втирать масло в гребень и вытянул его в руке, рассматривая со всех сторон и, на Глеба не глядя, задумчиво проговорил: — Это кикимора на тебя глаз положила, хочет женихом своим сделать. Глеб рот разинул. — Что? — На Зеленые святки не только русалки меж людей пляшут, случается и кикиморы выходят, если время им пришло. Ходят, присматриваются. Вот одна тебя себе и присмотрела. Вовремя ты ко мне пришел, еще чуть-чуть и опоздал бы — до Ивана Купала совсем ничего осталось, тогда она бы точно тебя достала. — Присмотрела?.. — слабым голосом повторил Глеб. — Да, — мельник поднес гребень к глазам и озабочено нахмурился, увидев какой-то огрех. Снова окунул тряпицу в масло и принялся с удвоенным усердием тереть дерево. — От начала Зеленых Святок и до Ивана Купалы ищут они себе жениха, чтобы понести, а как находят и… — мельник замолчал, бросив взгляд на позеленевшего Глеба и закончил смазано, — и тогда бедолагу уже не спасти, поминай, как звали. Носит кикимора недолго, как раз успевает мясо с его костей обожрать. Глеб зажмурился и часто-часто задышал ртом, пытаясь сдержать тошноту. Вмиг бросило его не то в жар, не то в холод, от загривка до лопаток будто рукой провели, оставив после себя что-то мокрое и тягучее. — Значит… значит ты мне поможешь, верно? Раз я пришел до Ивана Купалы… и ты говорил, что если до… то можно… еще есть… — зачастил он, все не в силах совладать с непослушным языком. — Что ты мне принес? — вдруг прервал его мельник, покосившись с интересом. Глеб так и обмер, даже дышать забыл. Так торопился, что совсем забыл, чем будет отдариваться мельнику за помощь! Тот под полным паники Глебовым взглядом раздраженно нетерпеливо цыкнул языком. — Крещеный? — спросил он, наклоняясь к Глебову лицу. Глаза у мельника темные, синие, ледяные. Проткнули Глеба насквозь, даже думать сложно. Ох, не к добру его вопрос, не надо было слушать повитуху, не нужно было приходить!.. Плеснула вода, скрипнуло колесо, где-то в недрах мельницы что-то стукнуло, заставив Глеба пугливо сглотнуть. Облизав сухие губы, он выдавил из себя: –Д-да!.. — Тогда сымай крест, — приказал ему мельник. — Что? Нет! — Глеб выпучил глаза и схватил горстью рубаху, где под ней висел медный крест на льняном шнурке. — Сымай, сымай. Ты же к мельнику пришел, а не к Христу на поклон, про нечисту силу пытать, а не за житие святых. — Придумай что-то другое! — взмолился Глеб. Сразу вспомнилась ему гульба на росстани, огни дьявольские и грохот, смех чужой и страшный. Да он, может, до мельника-то по ночной темноте добежал только кресту благодаря! Мельник покачал головой. Слетела с него все радушное спокойствие и доброжелательность, перед Глебом был колдун: лицо белое, страшное, а глаза совсем темные, и смотрит так строго, в самую душу. — Без платы никак, — и каждое слово, как гвоздь железный забивает прямо в грудь, туда, где по-заячьи заполошно бьется Глебово сердце. Переносицу опалило, Глеб почувствовал, как у края глаза собирается слеза. Перед глазами стало мутно. — Но как же я… — А как ты, дурак, хотел?! — прошипел мельник, сверкая глазами. — Сымай крест или уходи! Лучше же быть кикиморы женихом, пусть она тебя глодает в канаве на свадебном ложе, зато с крестом! Глеб сглотнул набежавшие слезы, закусил губу, да и снял крест. Мельник молча принял его, перехватив за шнурок, покачал в руке, наблюдая, как тот маятником ходит из сторону в сторону, и спрятал в карман. — Сразу бы так. Ну все, не реви. Я с невестой твоей разберусь. Переночуешь сегодня у меня, под присмотром, а завтра вернешься в деревню и пойдешь в церковь, покрестишься еще раз, там тебе новый крест дадут. Больше кикимора тебя не тронет. Глеб нерешительно смял в руке подол рубахи, на душе у него скреблись кошки. Отдать крест — невелика жертва в самом деле, мельник мог бы и поболее запросить за свои дела. Например, заставить пообещать Глебова будущего первенца, как в сказках с далеких земель, что рассказывают на ярмарках всем, кто слушать готов. Впрочем, первенца у Глеба может и вовсе не случиться, если он опять во сне ходить будет или, тут он снова вздрогнул, если первенец его будет кикиморьим выродком. В самом деле, лучше отдать крест, чем это. Матушке скажет — потерял, всыпет ему, конечно, но ему и так всыпят, за то, что он из деревни сбежал неизвестно куда, да еще и по темноте. Мельник оглядел его бледное задумчивое лицо, поджатые губы и беспокойные пальцы, наклонился, заглядывая в глаза и серьезно пообещал: — Мельницей клянусь, никогда больше не тронет.

***

В избе у мельника оказалось чисто, но как-то пустовато, и слегка пахло хлебом. Сразу видно, что живет он один и хозяйки у него нет, хоть и порядок кругом. Женскую руку всяко видно: где рушник висит, где рукоделье какое начато да оставлено, а то и целая прялка стоит. Ничего такого у мельника не было. Место, где у Глеба дома бабий кут огорожен — просто угол рядом с печью. Это еще что, вот когда Глеб занес ногу над порогом, нагибаясь, чтобы войти, разогнулся почти уже и по привычке посмотрел на Красный угол, чтобы перекреститься, сощурился в потемках, а там — ничего, просто угол с какими-то плетенными коробами, побольше да поменьше, и потертый пестерь. Едва успел за руку себя схватить, уже в который раз. Глеб оглянулся осторожно, стараясь не вертеть головой слишком явно. Изба, как изба, только большая больно, для одного-то мельника. На полатях лежал большой серый кот, лохматый, как бобровый полушубок. Он лениво приоткрыл глаза, оглядел Глеба ног до головы, и снова закрыл, словно не сочтя его достойным своего котовьего внимания. — Это — Федот, со мной живет, — пояснил мельник и застучал печной заслонкой, доставая из темного печного зева горшки один за другим. Мельник вообще оказался молчаливым, общался больше жестами, будто не привык особо говорить ни с кем. Оно и понятно, думал Глеб, ни жены, ни детей, ни работников. Даже чертей, коих у него по чужим досужим рассказам обязано было иметься аж пять штук, Глеб как ни старался высмотреть — а все не находил. Только кот, и тот ленивый — лежит себе, только ушами прядет. Спать Глеба уложили в сенях. Накормили сперва кашей с медом, как самого дорогого гостя, но Глеб отказываться не стал, знает — добро у мельника водится, не только монеты, бывает и ему и ягод привезут, и молока, и яиц, и даже ткани отрезы, бывает, носят. А что, всем молоть надо, не за просто так же. К вечеру Глеб припомнил все россказни и небылицы, что слышал о мельнике и те, что просто смеху ради друг другу с языка на язык перебрасывают, и те, от которых кровь в жилах стынет. Устраиваясь на соломенном тюке, пообещал себе не спать всю ночь, чутко прислушиваться к каждому шороху, чтобы не пропустить опасность, но сам заснул мертвым сном, как только смог вытянуть ноги, утомленный переживаниями. Он уснул и не слышал, как поднялась луна, зашуршали камыши на все голоса, заплескала вода по лопаткам, заскрипели железные петли, застучали шестерни. Мельница начала молоть. Андрей отложил рубаху, которую штопал, погасил лучину и, размеренно переставляя ноги, поднялся по лестнице, ступень за ступенью, до самого верха. Лестница на мельнице его — два пролета по десять ступеней. Старое дерево гладко отполировано шагами до матового блеска, в середине каждой ступени протравлено углубление от тысяч подъемов. Шаг у Андрея тихий, тише кошки, и такой же осторожный. Он уже давно не смотрит, под ноги, но всегда наступает на одно и тоже место, и каждый шаг его ложится в такт шагам мельничного колеса. Он выходит на последний пролет, осматривается и слушает. Шелестит зерно по желобам, скрипят лебедки, плещется вода и стучит колесо. Ставни раскрыты настежь, свет луны — не чета свету солнца, но ночь сегодня лунная, все видно. Пять чертей у мельника: первый — зерно засыпает, второй — мешки вяжет, третий — мешки наверх поднимает, два других — мешки таскают. Рожи свои кривые корчат, шерсть козлиную дыбят, а ослушаться не смеют. Вся мука будет смолота до первых петухов и в воз без коней погружена. Умаятся черти, да какое ж мельнику дело? Каждый знает — черт всегда работать должен, потому как если не работает он, то мучает мельника, душу его рвет на части и сердце грызет. Говорят, днем мельник зерно мелет, а ночью, на тех же жерновах, человечьи кости. Говорят, на Лысой горе, где всякая нечисть собирается для срамных своих гуляний, пляшут ведьмы с бесами и терзают случайных путников веселья ради, каждый получает просвирку из такой муки у самого сатаны из рук. Андрей мельник уже давно, успел услышать все, что люди рассказывают про его ремесло. Он отвернулся от рабочего шума и облокотился на оконную раму, глубоко вдохнул пряную сладость летней ночи. Небо — густого, богатого цвета, такого же, каким было сукно на греческой ладье. Как он это сукно увидел, так глаз на него и положил, будь оно неладно! Хотя уж и отрезов, и побрякушек золотых, и безделиц разных повидал немало. Хороша эта ночь! Совсем, как те, другие, настолько, что колотится бешено за перебитыми давным-давно ребрами, а вместо шороха зерна мерещатся тихие разговоры, и хочется бежать куда-то, преследовать, загнать, и плеск воды под колесом слышится совсем другим плеском, в горле соленая чужая кровь и руки липнут к топору. Андрей потер локтем ребра, потянулся так, что хрустнул хребет, охнул едва слышно от облегчения и проследил взглядом, как мальчишка, Глеб из Белой Холуницы, на нетвердых ногах шагает к лесу. Нет больше на шее у него креста, собственной рукой снял и в руки мельнику вложил. — Как закончите, воды мне в лохань натаскайте! — прикрикнул Андрей за плечо. Черти заворчали, но что толку? Как мельник скажет — так и будет. Андрей выждал, пока луна на ладонь по небу не двинется, и пошел по следу мальчишки. Мимо воза с пустой оглоблей прошел — пересчитал мешки, проверил, надежно ли уложены. Мимо избы своей и мимо амбара, идет мельник, след в след, будто горит у него под ногами земля, указывая, где прошел его гость. Нашелся мальчишка за пустырем, где край омута заболоченный уходит в редкий лесок. Андрей наклонился, проверяя жив ли тот, и покачал головой. Нет на Глебе из Белой Холуницы ни рубахи, ни портков, ни креста, и горит он лихорадкой — огневицей. Дышит часто, мокрый от мутной болотной воды, илом перемазанный, стонет он надсадно, бормочет, отравленный кислым болотным духом. Андрей остановился у него в ногах, оглядел лесную темень, прищурился в высокую траву и как дернет рукой! Так и вытащил кикимору за нос. А нос у кикиморы длинный, острый, уж есть, за что ухватиться! Дернул ее из травы, перехватил за тонкие руки, чтоб не подрала его острыми когтями. Заверещала кикимора, защелкала зубами, а мельника достать не может. Вся она в тину, как в тряпье замотанная, в плесени белой и черной, груди ее длинные, как ослиные уши, повисли и болтаются у жеребячьих коленей. — А я все думаю, откуда так гнильем несет, — довольно проговорил Андрей и сморщил нос, — все, конец болотным потехам, и так еле жив твой жених. Кикимора завизжала: — Оставь! Мой он! Первая я его нашла! — извернулась и щелкнула зубами почти у самого запястья мельника. — Сам-то ты при невесте жених! А этот — мой! Отдай мне его, чего тебе стоит! Андрей зубы сжал, как от боли, и встряхнул ее хорошенько. Заверещала кикимора пуще прежнего. — Я сказал, что конец. Получила уже что хотела, теперь мальчишку оставь. Уговор был, что он живой останется. Зашипела она, как масло на горячем чугуне, заплевалась, да мельника разве одолеешь? Силища в нем большая, даром, что проклятая. — Сделаешь, как я сказал — отпущу, а нет — горло тебе зубами порву и хребет вытащу, поняла? Закивала кикимора, поняла мол, отпусти, а мельник только сильнее давай ее сжимать, пока она не прохрипела: — Поняла, поняла, отпусти, колдун! — Вот и хорошо. А теперь поклянись мне своей шкурой, что никогда не потревожишь снова ни парня, ни потомков его. — Клянусь! — Ну и славно, — сказал мельник, растягивая губы в улыбке, а после отпустил ее и брезгливо вытер руки о траву. Мельник присел, подобрал мальчишку и с резким хриплым выдохом закинул его себе на плечо. — А это… — он слегка подбросил парня, перехватывая так, чтобы освободить руку, достал из кармана гребень, почти черный в темноте, и бросил кикиморе, — …а это Марийке передашь. И если не увижу его при ней на Ивана Купала, то следующий гребень сделаю ей из твоих зубов. Поняла? Под его выразительным взглядом кикимора разрыдалась и закивала. — Поняла! — слезы потекли по ее распухшему длинному носу. Мельник кивнул, подбросил парня еще раз, устраивая на плече поудобнее, и зашагал к мельнице. Вернулся Андрей — тишина на мельнице, вся мука смолота, воза с пустой оглоблей и след простыл, а перед мельницей лохань стоит, полная воды, и одежда лежит, что мальчишка потерял. И ни одного черта не видать. Он не спеша обтер мальчишку, да снова уложил, как с вечера было, а сам на лавочку сел, да и сидит, слушает, как вода в заводи плещется, смотрит, как рассвет над деревьями поднимается. Из избы неспешно вышел кот и запрыгнул на лавку, устраиваясь рядом. — Ходят сюда, как медом им намазано, все им подскажи, да дай. Но те-то хоть принести догадаются чего, то яиц, то сметаны. Скажи мальчишке, чтоб своим передал больше сметаны приносить. Один я тут обо всем забочусь, на тебя надежды нет, никакой хозяйственности, — проворчал кот и сокрушенно затряс усами. — Что бы я без тебя делал, — едко прищурился на него Андрей. — Так а я о чем, — небрежно махнул тот хвостом, — все на Федоте, один Федот тут суседит, а ежели не было б Федота, все бы сгинуло. Жил бы ты под кустом, хуже лешего, и питался поганками, что на бороде у тебя же и вырастут. Андрей запрокинул голову к темному небу и тихо засмеялся.

***

Проснулся Глеб, потянулся — все тело болит, будто всю ночь его к телеге привязанного таскали, а ноги — руки-то чистые. Видать, правда не ходил во сне под присмотром у мельника. Так, глядишь, и отстанет от него нечистая сила. Вышел из дому, вдохнул полной грудью рассветную свежесть, чистую, прозрачную такую, что и сам вдруг почувствовал себя таким же свежим, как новый день. Откуда-то из самого его нутра поднималась какая-то новая благость, непривычное и приятное знание, что все у Глеба наладится. Мельник так на лавке и сидит, как он его вчера оставил, травинку в зубах перекатывает. Жмурится на солнце довольно, как кот, и рушник протягивает с хлебом, еще теплым. Глеб его как увидел, так чуть слюной не подавился. Разломил напополам, вдохнул запах, да и прикончил половину в три укуса. И не такой уж и страшный мельник оказался. — Спасибо. Ну… за ночлег и совет, — сказал ему Глеб от всей души. — Точно поможет покреститься заново? — Лишним точно не будет. Ты, главное, с этим не затягивай. Серый кот насмешливо мявкнул и зубасто зевнул. — А крест обратно не отдадите? — поинтересовался он без особой надежды, на что получил в ответ взгляд полный насмешливой укоризны. — Да это я так… спасибо, в общем! — еще раз застенчиво повторил Глеб. — Пойду я, а то обыскались меня уже, мамка, наверное, с ума уже сошла, думает, черти меня все-таки утащили, — засмеялся он и тут же осекся, ойкнув. Неправильно это — чертей на мельнице поминать! Утро было такое хорошее, так полно ощущением новой жизни, хлеб таким вкусным, и совет мельника обнадежил, вселил уверенность. Не будет же он зря говорить… словом, Глеб расслабился и снова сболтнул лишнего. Мельник только фыркнул весело. — Конечно, матушку волновать не следует, — мягко согласился он. — Прощай, Андрей Васильевич, — улыбнулся Глеб и припустил к деревне. — Прощай! — крикнул мельник ему в спину с ухмылкой. — Нет, он еще и спасибо говорит, ты видал? — проскрипел у Андрея над ухом Федот и покачал головой. — Вот уж, ума нет — считай калека. Мельник ничего не ответил, только хмыкнул довольно и достав из кармана крест на льняном шнурке, закрутил на пальце.