Мельничий оброк

Бажена не появилась на святочных посиделках, и подблюдные песни девки пели без нее. А жаль, хоть сама она была не из говорливых и больше всегда слушала, запевать у нее выходило всегда на зависть другим, звонко и нежно. И никто не знал, куда она могла подеваться: накануне старшие девки ходили к опушке собирать помороженную рябину, невесть как не обобранную еще с начала холодов, разбрелись, и обратно в деревню Бажена уже не вернулась. Праша запомнила все очень хорошо и могла бы сказать точно, потому как это первый раз был, как ее малую отпустили гадать вместе со всеми, и она сама не своя от счастья смотрела вокруг большими глазами и все-все-все подмечала. И звонких песен Бажены она ждала особенно, потому что не было в деревне никакой другой девки такой же красивой и такой же певучей. Не было Бажены и наутро после Святок, больше того, никто как будто бы не удивился. Подруги ее пожимали плечами на все Прашины вопросы, мол, ничего не знают, ничего не видели и не слышали. А тятя, стоило заговорить о ней, еще и обругал, велел не трепать языком и заняться делом. Но потом, чуть погодя, вздохнул, как Праша никогда от него не слыхала, и обмолвился, что Бажену давно просватали, и еще Святочным утром увезли в дальние Горельцы. Было это, по мнению Праши, свершенной чушью, потому, как кто же играет свадьбу на Святки? Да и если бы за нее сватались, разве не знали б соседи? Разве не видели бы сватов? Разве младшие сестры Бажены, тройняшки Лена, Мила и Настасья, не рассказали бы всей деревне, что старшая их замуж выходит? И главное, если б мамка с тятей у Бажены искали женихов, разве б не нашлось их здесь? Праша точно знала, что за Бажену свататься хотел и Василь, кузнецов сын, и Ждан, и даже попадья не просто так всегда выделяла Бажену из всех деревенских девок, а надеялась справить ее за своего старшего Петра. Не могла такая девушка исчезнуть одним днем без вестей и без следа. Не было ни прощания, ни песен, ни свадебного поезда. Так свадеб не играют, все это знают. Но время прошло, и нашлись у Праши другие заботы, кроме любопытства о странной чужой свадьбе. Она и сама успела заневеститься, и хоть мамка не перестает говорить, что раньше, чем их младшему третий год пойдет, не отдаст Прашу замуж, а все равно поневу надеть позволила. Так бы и забыла Праша про Бажену, если б не пропала подружка ее, Даринка. Даринка была не такая красивая, как Бажена, но все же девка видная, ладная и улыбчивая. Конечно, Даринку искали, хоть и долго, но как-то не очень тщательно, будто напоказ и для виду только. Мать ее плакала, отец чернее тучи рядом стоял и младшую ее сестренку прижимал к себе мертвой хваткой, пока деревенский староста говорил, дескать, очень жаль, но девку уже никак не найти. Не иначе, как дикий зверь какой в лесу задрал. Праша, глядя на Даринкину мать, разом почерневшую от горя, и отца, не проронившего и слова после того, как стало ясно, что дочь его домой не вернется, все же никак ни могла побороть чувство вины. И хоть умом она и понимала, что только зря сама себя ест, а все равно на сердце было тяжко. Лето то оказалось дождливое и теплое, в самый раз для грибного урожая. Собрано, насушено и насолено было уже столько, сколько за год не съесть. И все равно Праша с девчатами по грибы бегали почти что каждый день. Чего только не набирали: и груздей, и березовиков, и даже белых. А уж печуры везде было — собирать устанешь. В тот злосчастный раз Праша уговорила Даринку чуть подальше в лесок зайти, проведать Прашин секретный овраг. Там печуры всегда наростало — ковром, и березовики крохотные, с полпальца величиной, как игрушечные. Они с Даринкой этих березовиков целый пестерь набрали. Конечно, имеются у каждого свои грибные места, которые берегут и кому попало не показывают, но этим летом грибов столько народилось, что с лихвой всем хватит, не жалко и показать. Договорились они с Даринкой тащить свой пестерь в четыре руки: Праша за одну лямку, а Даринка — за другую. И все равно тяжело, то и дело приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Как до места дошли, где земля повыше к краю оврага, Даринка подпояску свою развязала и велела в ручки пестеря продеть, чтобы легче вытащить было. Праше это сразу не понравилось, плохая это примета — без пояса ходить, в лесу особенно, но делать нечего. Подсадила ее Даринка, со смехом и кряхтением Праша выкарабкалась из оврага, вслед ей полетели концы Даринкиной подпояски. Дернула раз-другой, напрягла все силы и вытянула пестерь, даже не просыпалось ничего. И только она наклонилась вниз, чтобы подать руку Даринке, как увидела: в овраге никого нет. Там, где мгновение назад стояла подруга и смеялась над ее слабыми руками — пусто, и нет ни следа. Праша сперва не поняла в чем дело, потом подумала, что Даринка разыгрывает ее, и сейчас выпрыгнет откуда-нибудь с воплем и засмеется. Но мгновения шли, а Праша стояла над оврагом совсем одна, глупо моргала, ожидая непонятно чего, и сжимала в руках чужую подпояску. Конечно, она звала Даринку, избегала всю округу, под каждый куст заглянула, и на деревьях смотрела, вдруг Даринка взобралась высоко и смотрит, на нее, дурочку, сверху, посмеиваясь. Но когда почти начало темнеть, пришлось Праше смириться, что никого она уже не найдет, самой бы в потемках не заблудиться. Грязная и зареванная она вернулась в деревню, сразу побежала к родителям. К своим, конечно, потому посмотреть в глаза Даринкиным, у нее ни за что не нашлось бы сил. Забытый пестерь ей потом принес отец, когда вместе с другими мужиками вернулся с поисков. Никогда она теперь не забудет, как весь следующий день давясь слезами чистила крошечные шляпки от прилипшей хвои и грязи. Домашние ее почти не трогали, с самого возвращения, только мать расцеловала всю, а потом испуганно бранила за то, что шастала сама по лесу, а не побежала сразу домой. Но как же Праша могла? Это же она настояла на том, чтобы пойти к оврагу, это она полезла наверх первая, она позволила Даринке снять подпояску, когда и дите малое знает, неподпоясанным быть — это грех, в неподпоясанную одежду черти пробираются. Словом, каждая здравая мысль, приходившая Праше в голову, сразу сминалась под десятком жалостливых домыслов, и они все кипели в ее голове, оседая в руках беспокойной дрожью. С каждым днем тревоги только росли, множились внутри и будто бы не вмещались в ее кожу, заставляя при каждом удобном случае тайком ото всех бежать в лесок, по десятому разу осматривала уже вдоль и поперек проверенные места. Но это единственное, что хоть как-то могло унять ее смятение. На грибы она внимания уже не обращала. Не до грибов теперь совсем. С каждым разом в своих поисках она все сильнее забирала влево, туда, где разведанные места заканчивались чащобой, и дальше соваться было бесполезно. К тому же, вылазки ее становились опасно долгими, чтобы домашние продолжали их не замечать. До сих пор ей везло, но надолго ли? Она знала, что дойдя до бурелома, должна будет остановить все свои поиски. Мысль об этом хоть и стыдно отдавала трусостью и была тоскливой, но одновременно и странно обнадеживающей. Праша прошлась вдоль наваленных перед чащобой ломанных стволов, густо облепленных лишайником, и, скользя по влажной земле, чуть присыпанной листьями, споро вскарабкалась на пригорок. Перед ее глазами развернулась длинная поляна, изогнутая, как старое речное русло, поросшая старыми дубами и длинной травой. Что-то в этой поляне здорово сбивало с толку. Чутко прислушиваясь к каждому лесному шороху, Праша прищурилась с высоты пригорка и зарыскала глазами вдоль толстых корней, плотно обсыпанных печерицей. Каждое дерево, вздымало свои корни из земли в странном подобии колыбели, закрывая от чужих глаз что-то, о чем Праша еще не знала, но уже догадывалась в обход всякого разума. Гулко сглотнув сухим горлом, она хлопнула по грудине ладонью, нащупывая под рубахой крестик. Мягкие непослушные ноги заставили ее спуститься вниз и заглянуть меж корней первого дуба. Меж толстых кривых корней, как царевна из сказки, лежала девка, красивая, как русалка и белая, как смерть. Молодые корни потоньше, трава и палые листья закрывали ее всю, как одеялом, оставляя снаружи только потусторонне красивое лицо в ореоле растрепанных медово-рыжих волос и верх грудины. Праша ахнула, перекрестилась и, едва не падая, отпрянула назад, тут же испуганно запечатав рот обеими ладонями. Дернулась к другому дереву, под которым тоже лежала девка, такая же бледная и такая же красивая, только русая. Травы возле нее было меньше, и Праша, нерешительно присев, склонилась над ней, вглядываясь в знакомое лицо, укрытое тенью. Сколько б лет не минуло с тех Святок, а Бажена ни на день не поменялась. Точно такая же, какой Праша ее запомнила, она лежала на подстилке из палой листвы, будто спящая. Темные ее ресницы не шелохнулись, закрытые веки, почти прозрачные в тонкой сетке пурпурных вен, ни разу не дрогнули. Праша опасливо огляделась, быстро лизнула запястье поднесла к носу девки. И сразу почувствовала, как холодок пошел по коже, перерастая в дрожь, не то от слабого чужого дыхания, не то от омерзения. Ничего не понятно! Дрожа от страха, она чуть скользнула вниз, вытягивая руку, и вдавила два пальца в белое до синевы горло. С мгновение ничего не происходило, пока из-под холодной кожи ей в руку не толкнулся слабый пульс, почти незаметный, не искала бы, обмирая внутри, не заметила бы. Жива была девка! Пораженная открытием, Праша обеими руками смахнула траву с ее нагой груди, чтобы ощупать сердце. Пальцы запутались в чем-то, что она второпях приняла за волосы, но на проверку оказалось паутиной тонких корешков. Хрупкие и прозрачные, они легко рвались, но опутывали всю ее кожу, и уходили в землю. Праша, борясь с тошнотой, проследила за торчащим из края земляной колыбели обрывком грибницы, соединенной с бледными корешками, торчащими у Бажены прямо из костлявого плеча. Сдвинув траву в том же положении, в каком она была раньше, Праша медленно встала, отряхивая ладони от налипшего сора. Сама, как во сне, она ходила от одного дерева к другому, разглядывая спящих в их корнях девок. Даринку она даже не сразу узнала. Из лица ее тоже ушли все краски, оставив только белую форму, ладную и потусторонне прекрасную, но холодную и пустую. Даже пшеничная ее коса будто выцвела в светлое золото, по-колдовскому красивое, но страшное и чужое. Некоторые девки, как Даринка, лежали почти вровень с травой, некоторые провалились глубже в своих земляных колыбелях, а иных земля почти поглотила совсем, и только по форме корней вокруг можно догадаться, что она скрывает в своей глубине. Праша покачнулась на ногах, будто трава под ней вздыбилась волной. Потемнело в глазах, на мгновение почудилось ей, что стоит она посреди бесконечной пустоши, болотной, вязкой, а вокруг плещут, вздымаясь вверх, голодные пасти, и зев у каждой теплый и пряный, сладко взывает к ней, готовый крепко обнять ее, как мать, и принять в свою глубину. Ахнув, она схватила ртом слишком много воздуха, подавилась, когда на языке он вдруг стал на вкус как мокрая земля и теплая грибная влажность. Праша закашлялась до слез и спазма в гортани, пока он не вышел из ее легких весь. Эхо далекого разговора заставило ее остановиться и замереть, прислушиваясь, а в следующую секунду она на четвереньках рванула назад, ничком упала за пригорком, с которого еще не так давно обозревала поляну, и сжалась, все еще сотрясаясь от эха спазмов. Приближались два мужских голоса, один был чуть громче, он дрожал от избытка какой-то нервной силы, другой был тише, раздавался реже и звучал с тенью едва заметного раздражения. — Да нет здесь никого, даже зверье сюда не ходит, видишь грибы все на месте и следов нет! Праша, застыв от страха даже дышать перестала, силясь вспомнить, не натоптала ли, не примяла ли где травы, когда металась между девок. Первый голос, с оттенком хвастовства продолжил: — Ты таких кралей и в княжих палатах не увидишь, я тебе говорю. Ответом ему послужил недоверчивый хмык. В окружающей тишине этот звук пронесся над поляной и прозвучал так четко и близко, будто эти двое стояли прямо у Праши над головой. Сбежать, не выдав себя, было никак невозможно! Она медленно подтянулась на дрожащих локтях и осторожно выглянула из своего укрытия, в любой момент готовая упасть обратно. Два мужика, незнакомые, не из Прашиной деревни, медленно шли вдоль поляны. Оба не старые, намного моложе Прашиного отца, крепкие. Первый, разговорчивый, был чуть постарше. Дотемна загорелый, его темные кудри топорщились над до синевы бритым затылком, нечесаная борода лопатой торчала в распахнутом вороте простой рубахи, туго подвязанной потертым красным кушаком с кистями, густо шитым по краю черной ниткой. В ухе его болталась затейливая серьга, больше похожая на кольцо с очелья богатой девицы. Он наклонялся над каждой колыбелью, рассматривая лица девок, будто искал кого-то. Второй мужик был бледнее, коротко стрижен, носил хорошую свиту, красивого темно-зеленого цвета и выглядел совершенно городским. Как он оказался в компании первого, явного шиночного проходимца, Праша не могла взять в толк, однако оба они были расслаблены в компании друг друга и переговаривались с легкостью давних знакомых. Поравнявшись с колыбелью, в которой лежала Даринка, первый мужик на мгновение сбился с шага. — Новая что ли? — он озадаченно нахмурился, а затем дернул бровью и неприятно ухмыльнулся. — Ну ничего, познакомимся еще. Второй молча наклонился над Даринкой и пристально изучил ее лицо, задумчиво почесывая короткую рыжеватую бороду. Осторожно он подобрал из травы ее руку, уже успевшую пустить несколько тонких корней, и тут же их обрывая, аккуратно притянул ее ладонь ближе к глазам, осматривая кончики девичьих пальцев. Оттянул тонкое веко, рассматривая белки закатившихся глаз и под ними — бледное, влажно-розовое. Праша, ни жива — ни мертва, припала на локти, вжимаясь животом в лесной дерн. В желудке шевелилось нехорошее предчувствие, все в ней твердо знало, нужно скорее уходить. — Не может быть! Хоть и белая по-мертвецки, и сердце будто не бьется, а пальцы не чернеют… И податливая… — пробормотал он, сгибая и разгибая безвольное запястье. — Все живые еще. Не знаю как, но живые, вот те крест! — откликнулся ему первый. Он остановился напротив дерева Бажены и широко улыбнулся и опустился на колени перед ее колыбелью. — Ну, милая, здравствуй. Как ты тут без меня? Не скучала? — он одним длинным движением разгреб траву и тонкие древесные корни, освобождая обнаженную длину чужого тела. — Эту я знал, — сообщил он второму, не отрывая горящего взгляда от лица Бажены. — Мне их дядька мой показал, давно еще. Тут их тогда куда меньше было, и другие совсем. Они со временем под землю уходят. Эта просто… — он замолчал, ухмыляясь, и потянул Бажену за плечи, обрывая все корни с ее спины и рук, — эта — моя старая знакомая, не готов я пока с ней расстаться, — закончил он, любовно оглаживая гладкое белое лицо и русую макушку. — Ну теперь-то уже и я для тебя достаточно хорош, а? — хохотнул он и потянулся к поясу, распуская завязки на штанах, опустился на колени прямо в колыбель поверх Бажены и густо сплюнул в ладонь. — Ну, понеслась, родная, — он нашарил длинную толстую косу и туго намотал на ладонь, запрокидывая ей голову, надсадно прокряхтел и толкнулся вперед. Его друг бросил на него взгляд из-за плеча, поморщившись, и с деланным равнодушием принялся снова прогуливаться, рассматривая девок, как вдруг прищурился и недоверчиво присел рядом с колыбелью, неподалеку. — Уж не Милица ли? Она же из наших, из Гореловки! Уж лет двадцать, как пропала, я тогда совсем еще малой был, — пробормотал он, не заботясь, слышит ли его друг. — Надо же, будто совсем не изменилась, — тихо сказал он, проводя по белой руке. Как завороженный, он положил ладонь на ее лицо и по-хозяйски надавил большим пальцем на бледные до синевы губы, сминая мягкую плоть. Надавив сильнее, он разомкнул челюсть, зачарованно проводя подушечкой большого пальца по острию зубов и коснулся языка. Тот был упругий и розовый. Он прикрыл глаза и вдохнул запах Милицы, сладкий и землистый, крепко и неласково стиснул в горсти грудь, мягкую и чуть влажную. Ее холодная кожа быстро согрелась от тепла ладони. Праша поползла что есть сил, уже не заботясь, услышат ли ее, а потом побежала, что есть мочи к деревне.

***

Андрей бездумно моргнул и принял рубаху у девчонки из рук. В задумчивой нерешительности потрогал густую вышивку на вороте и кончиками пальцев погладил большого красного петуха на оплечье. Тень чего-то очень похожего на горькое сожаление скользнула по его лицу. Девчонка представилась Прашей, приехала у нему на мельницу вместе с братом, видимо, напросившись после очень долгих уговоров, и вела себя смирно, скромно глядела в пол, но стоило брату ее чуть отвернуться, занявшись зерном, сразу же кинулась к мельнику, вытащила из-за пазухи такую рубаху, какую в приданое отдавать впору, и свистящим шепотом протараторила такую историю, от которой и у привыкшему ко всякому за свой век Андрея волосы на затылке зашевелились. — Не оставь, батюшка мельник! Спаси, не дай душам невинным пропасть! Андрей так и крякнул от такого обращения. «Батюшкой» он еще не был. Впрочем, и спасением чужих душ ему тоже заниматься не доводилось. Мельник царапнул ногтем вышивку на вороте, а после разгладил пальцами. — Хороша работа, — протянул он, все еще с сомнением глядя ей в лицо, — не жалко тебе? Такие только женихам дарить и положено. Девчонка, до того то и дело боязливо поглядывавшая на брата, а ну как заметит, полоснула Андрея нетерпеливым кислым взглядом, мол, чего кочевряжишься тогда? Если хороша для жениха, то и мельнику сгодится. Но он отчего-то не торопился с ответом. На пустыре перед его мельницей гудели насекомые, толстый шмель на полном ходу врезался в его плечо и, отскочив, полетел дальше. Солнце пекло спину и затылок. У девчонки на лбу выступил пот, еще немного и капля упадет и промочит красивое очелье. — Я когда-то тоже был женихом, — задумчиво проговорил он, — Давно. — И что с невестой твоей сталось? — простодушно спросила она, начав нетерпеливо притоптывать ногой. Пара простых колец у ее виска тихонько зазвенели в такт. — Утонула, — уронил он и встретил ее взгляд своим, вдруг слишком темным и глубоким для солнечного полудня. Праша сглотнула, быстро рукавом вытерла пот со лба и проговорила: — Ну так и забирай, коли хороша. А своим женихам я еще вышью. — Они все равно не вернутся обратно по домам, раз корнями поросли. — Пусть так, — она упрямо наклонила голову и тихо продолжила, — лишь бы с покоем отошли в мир иной, лишь бы души не неволить. Мельник прикрыл глаза, пожевал задумчиво внутреннюю сторону щеки и вдруг спросил: — Подпояска Даринкина еще у тебя? Праша удивленно кивнула и, споткнувшись о его ожидающий взгляд, поправилась: — Только не с собой. — Хорошо. Повесь ее на дерево около своего дома и скажи: «Для мельника», сделаешь? Она поколебалась немного, но потом пожала плечами: — Сделаю. Мельник медленно кивнул, не моргая и сказал: «Спасибо», бережно свернул рубаху и понес в избу. За его спиной послышался еле слышный вздох облегчения. Зерно мололи до вечера, последний мешок мельник в воз уложил уже когда взошел тонкий месяц, и брат Прашин ни на шаг ее прежде не отпускавший, будто проведал, о чем она с мельником говорила, напоследок смерил его подозрительным взглядом, прежде чем тронуть лошадь. Да только Андрей на этот взгляд и внимания не обратил, крепко занятый своими мыслями. Стоило ему принять девчонкин дар, как вместе с ним, ему словно передалось и ее нервное беспокойство. Глубоко погруженный в себя, он едва заметил, как стаскал к возу все мешки, и как закончился день. Сидит мельник пред лучиной, гроши свои зерновые считает, а сам то и дело на сверток с рубахой поглядывает. — Леший, он, конечно, леший… но и впрямь, нельзя так неволить, — с сомнением проговорил он в пустоту, будто себя стараясь убедить. — Ох, слаб ты к таким историям, — проворчал Федот с полатей. Андрей промолчал. Да и что тут скажешь, да, слаб, и что с того? Старик Панкрат, когда учил его всяким мельничным премудростям, всегда говорил: «Леший — хозяин всем лесным тварям, как водяной — хозяин воды. Ничего в лесу без ведома лешего не происходит. А ежели и есть чего — на то всегда есть лешего воля», и подливал себе вонючей браги не то на еловых шишках, не то на лошадином навозе, Андрей не знал и знать не хотел на чем старик настаивает свою отраву. Однако, Панкрат долго был мельником и дело свое знал. До последнего не желал он брать учеников, но пять чертей — это не шутки, любого доконают, дай только время, вот и у Панкрата оно, как водится, подошло к концу. У колдуна тем больше силы, чем больше у него зубов, а старик свои под конец совсем растерял, нечем ему стало хвататься за этот свет, от того и помер. Или от бормотухи его, тут уж как знать. «Сколько веревке не виться, а на конце ее петля, и она уже у тебя на шее», — говорил он, когда ясно стало, что из учеников у него останется только Андрей, а стало быть, и петля Панкратова тоже ему по наследству перейдет. Самое главное в мельничном деле, он говорил, что раз шея твоя уже в петле, бояться тебе больше нечего. Тот, кто утонет, уже не сгорит. Что случится с Андреем, то не случится с Петром. Пусть леший — хозяин в лесу, и там он всемогущ, но и ты хоть своей душе уже не хозяин, но и лешему ее не обещал, а значит над тобой у него власти нет. Андрей задумчиво прогудел и провел языком по зубам — те на своих местах сидели крепко, а значит и ему на своем долго еще сидеть. Топор его старый все еще острый, и в руку лег так привычно, будто бы и не было всех этих лет. Давно он уже не был зол, но очень уж история Прашина отзывалась ему в душе. Очень уж напомнил ему лесной хозяин, хозяина другого. На виске вздулась вена, зрение от злости стало четким, но каким-то смазанным по краям. Голос его, как всегда в такие моменты, стал тихим. Помнится, братья его по ушкую старались не лезть под руку, когда он таким становился. Впрочем, они и сами имели схожие привычки. Всякое случалось, когда он по Лотьве ходил, а уж на Волге — тем паче. Каждый знает, перед тем как в лес ступить, следует оставить хозяину леса подношение, поклонится и показать, что ты пришел в его владения с миром. Андрей ступил на лесную тропу с боевым топором наперевес, и решил, что без подношений в таком случае можно обойтись. Тем более, по тому, как в темных прогалинах между деревьями завыли волки, широкие стволы замельтешили перед глазами, пряча все известные Андрею тропинки, леший уже наверняка догадался, что цели его не мирные. Налетевший ветер неласково гнул деревья, так что ветви плясали у самого лица, острыми сучками норовя выколоть глаза. Земля дрожала, норовистой кобылой выпрыгивала из-под ног, да и куда идти, если все тропинки спрятаны? Мельник фыркнул и остановился. Размашистым движением он скинул пестерь со спины на землю и откинул носком сапога крышку. В то же мгновение со свистом из темного плетеного зева вылетели пять чертей и предстали перед ним. Мельник приказал: — Вы, трое, найдите мне схрон лешего с девками, а вы, вдвоем, приведите мне молодцев, про которых Праша говорила. Подскочили черти и со свистом полетели выполнять приказ. А мельник сел на пенек, щеку кулаком подпер и ждет. Мало-помалу буря успокоилась, видно, леший затаился или задумал чего-то, или понял, что мельника пустяком не запугаешь, Андрею было все равно. Вернулись черти, втроем роем мельника окружили, а он как ухватит одного за рога, да как вскочет тому на спину, пятками пришпорил, и понеслись они вперед. Прилетели на поляну, а там уже два других черта, мужиков давешних охраняют, связанных. Мужики лепечут что-то, дергаются, но выбраться не могут — черти вяжут крепко. Мельник подошел к ним со спины и тихонько дунул в ухо каждому, те и обмякли. Говорит он чертям: «Держите их покрепче, и смотрите, чтоб не случилось с ними ничего, они живые мне нужны». Прошелся мельник по поляне, в каждую колыбель посмотрел, всех девок пересчитал, ни одну не пропустил, и с каждой девкой посчитанной становилось все темнее его лицо, а брови ближе друг к дружке. Встал он посреди поляны, подбросил топор в руке и проговорил: — Леший батюшка, покажись не серым волком, не чёрным вороном, не елью жаровою, покажись таковым, каков я! Тотчас же вздыбилась трава пред ним и вырос из-под земли старик в листья одетый, лапти осиновые, а онучи моховые, усы у него до коленей, борода до пяток, а в бороде белка сидит, желудь грызет. Подбоченился старик, задрал нос на шишку еловую похожий и говорит недовольно: — Чего хотел, мельник, говори! Мельник мягким шагом подошел ближе, не спуская с него глаз. — Как же так, леший батюшка? Осемнадцать девок, аки царевен спящих у тебя, неужто ты не знал? — А ежели и не знал? — ощерил леший зубы, крупные и темные, как кора. — Брешешь, шельма, — холодно улыбнулся мельник. — Да я тебя!.. — прошипел леший и оглушительно свистнул. Свист его превратился в вой бури, посыпалась листва, истошно закричали птицы в кронах, заревели в тени леса звери, а налетевший порыв ветра вывернул из земли деревья поменьше и чуть было не толкнул мельника прочь, но тот успел схватить лешего за косматую бороду. — Ну? Что ты меня?.. Подбросил мельник топор в руке, да и прибил лешего за бороду к стволу дубовому. Глубоко ушло острие в дерево, по самый обух. Задергался леший на бороде, заболтал, задрыгал ногами. — Повиси пока здесь, лесной батюшка, подумай, нет ли у тебя в закромах еще чего, что меня расстроит. — Что мне в дар оставят, я все и возьму, таков закон, — просипел леший, бешено вращая глазами. — Девок люди мне сами привели, жизнь за жизнь. Разве взамен не кормит лес людей? Круглый год, чего хочешь: хочешь ягоды сколько угодно, хочешь — грибов, хочешь — заяц сам под ноги бросается! Девок люди мне сами привели, жизнь за жизнь. А чтобы совесть не мучила, они у себя в головах-то все по-своему перекладывают. Свадьбы, отъезды… Я не виноват, что люди так устроены. Мельник покачал головой, подошел совсем близко и проговорил: — В следующий раз, если девку приведут, вернешь ее тот час, такой же, как была. А иначе, я весь твой лес с чертями переверну, и все твои твари, каких ты вперед себя пошлешь, будут с тобой рядом висеть. — Силенок-то хватит, мельничек? А ежели Лихо по следу твоему пойдет? — ощерил леший зубы и попытался пнуть мельника лаптем. — Злости хватит, — тихо ответил мельник. — Ты лихом меня не пугай, я лихо видал. Взгляд его был пристальный и пустой, а на дне леший увидел то, на что смотреть не мог, глаза отвел и замолчал. Двинулась земля, пошла дрожью, сомкнулась над дубовыми корнями и поглотила колыбели, как не было их. Мельник пестерь подобрал, на спину закинул, схватил ближайшего за черта хвост и был таков. И двое мужиков обморочных с ним тоже исчезли. А леший так и остался на бороде висеть.

***

Черти принесли Андрея к мельнице, на берег, бросили мужиков и замельтешили вокруг. А двое, что прежде мужиков держали, все норовят у мельника над самой головой пролететь и дразнятся: — Мягкий, ты, мельник, стал, совсем добрый! — захихикал один, что обычно мешки вяжет. — Так, глядишь, он и в церковь пойдет! — подпел ему тот, что зерно засыпает. — Пойдет, пойдет! Соединится во Христе с женишком кикиморьим! Андрей ласково им улыбнулся. — Возвращайтесь-ка оба в лес. Ты, — указал он на первого, — сосчитай-ка мне все листья на каждом дереве в том лесу. А ты, — кивнул он второму, — за ним перепроверь. И как собьетесь, начинайте заново. Остальные, держите мне улов. Завизжали черти, забранились, а делать нечего, сказал считать — нужно считать, пересчитывать. Полетели исполнять. Оставшиеся черти налетели на мужиков, на ноги поставили и держат, как приказано. А мужики, как в себя пришли, увидали свиные рыла бесовские и сильнее задергались, глаза пучат, рты открывают, а ни слова сказать не могут — мельник их языки забрал. Встал Андрей перед самой кромкой воды, постоял нахмурившись, будто с силами собираясь. Поклонился низко, в самый пояс, и, коснувшись кончиками пальцев воды, стал ждать, пока вся вода в омуте мельничном не забурлила, разбивая тину, вздымая пенные буруны, хлынула волна, захлестывая мельнику ноги. Он стиснул зубы, но остался на месте и сказал: — Здравствуй, водяной батюшка. Из пены появилась лысая голова на скользком, поросшем жесткой речной травой, брюхе. Борода у водяного была такая длинная, что несколько раз обвивалась вокруг его брюха и уходила вниз, к его рябому щучьему хвосту, исчезая в темной воде. Вслед за водяным вынырнули, окружая его, и русалки. Тяжелым взглядом мельник скользнул по их простоволосым макушкам и найдя одну единственную черную, позволил себе задержаться на ней пару лишних мгновений. — А, Андрей Василич, а я уж думал, забыл про меня, — оскалил острые рыбьи зубы водяной. — Как же забыть, батюшка. Уговор — есть уговор: две души в один год в обмен на одну душу и один день. Водяной пожал плечами и прищелкнул хвостом. Русалки плавно приблизились немым хороводом, достали гребни и стали чесать ему бороду. — Мельник — мужик занятой, как знать, найдешь ли для старика времечко… — он лениво ковырнул когтем в зубах, вытаскивая что-то темное, и щелчком отправил это в воду. Андрей не ответил, он исподлобья следил, как русалка с черными волосами водит по бороде водяного гребнем из темного дерева. Не глядя, он махнул чертям, и те с тихим всплеском уронили мужиков в воду. Те побарахтались немного, но куда им, связанным да немым, быстро наглотались воды и ушли ко дну. Водяной, умиротворенно сложил руки на животе и проводил их довольным взглядом. — Нравится мне, как ты служишь. Давно у меня такого послушного мельника не было. За народцем нашим, сам понимаешь, глаз да глаз нужен. Слышал давеча, что у лешего приключилось, ужас, конечно, чистый кошмар, — поцокал он языком и снял с головы черноволосой русалки лист осоки, застрявший в волосах. Андрей с видимым трудом оторвал от нее взгляд и посмотрел в лицо водяному. — Об этом, батюшка… Раз ты службой моей доволен, и оброк уплачен, как договорено было, отпусти Марийку на Купальскую ночь. — Так-то оно так, конечно, но понимаешь, мельник… — водяной довольно прищурясь, замолчал в притворной задумчивости. Андрей скрипнул зубами, но промолчал, ожидая. — Нет, не могу я, что-то мне не хочется. Одиноко на дне речном. Если я всех отпущу, то сам один останусь, — развел он когтистыми руками. — Тогда не отпускай всех, отпусти Марийку, как и должно, — упрямо сдвинул брови Андрей. — Ты мне, мельник, не рассказывай, что должно, а что нет! — сверкнул глазами водяной. Зрачок у него по-рыбьему поблескивал белесым. — Тебе-то должно давно в земле лежать, а ты, вон, стоишь передо мной, разговорчивый. Вода задрожала, набежавшая волна захлестнула Андрею сапоги. — Две живые души в срок тебе уплочены в этом году, — терпеливо повторил он, сжимая зубы. На виске его вздулась вена. В глазах на мгновение помутнело, и вместо зеленой воды знакомого омута он увидел черную воду Лотьвы, горькую от крови. Водяной сделал вид, что задумался, нарочно растягивая время. — Отпущу… если выстелешь мне дно омута серебром. Тринадцать мешков хочу. Ну, а если нет, то и суда нет. Раньше, помнится, ты большой умелец был серебра добыть, так и впредь не оплошай, — пожал он круглыми скользкими плечами. — И смотри, мельник, — водяной вдруг посерьезнел, показное задумчивое веселье стекло с него, как не было, — место свое не забывай, — погрозил он напоследок перепончатым пальцем, а после плеснул о воду хвостом, и исчез в поднявшейся волне вместе с русалками. — Вот же, жмых болотный, — возмущенно фыркнул Федот, вытягиваясь на мельничном окошке. — Разве ж нет у водяного серебра? И серебро есть, и золото, и сколько еще угодно сокровищ на дне у него имеется. Андрей скривил губы и отвернулся. Да, не соврал водяной, умел он раньше серебра добыть. Кровавое оно было, награбленное, а все ж серебро. Даже если б был у него теперь ушкуй, идти на нем никуда он уже не может. Сердце мельницы — жернова, сердце мельника — каменное. Мигом на дно утянет. Утро нехотя поднималось над мельницей. По траве, подрагивая в тусклом свете, плыл туман, постепенно истаивая в росу. Мельник сидел на лавке и, подперев кулаком щеку, смотрел, как из-за поворота к нему приближаются два всадника. Один в красном мятеле, другой в лазоревом. Фибулы на них издалека сверкали в лучах молодого солнца, шапки были сдвинуты на затылок таким особым образом, по которым всякий тотчас узнает молодого норовистого балбеса. Андрей прищурился и недовольно поджал губы. — Вот и серебро.