Мельничий оброк

Много лет назад Андрей поморщился под колкой моросью и опустил лицо. Тайком оглянувшись по сторонам, он поднял руку к медвежьей голове на корме ушкуя и наудачу потер нос. Низкое серое небо давило на верхушки деревьев, заставляя непроизвольно пригибать голову. Вода не была холодной, но сырость противно пробиралась в кости и ныла там старой занозой, которую не нащупать, ни вытащить. Он дернул головой и до хруста сдвинул лопатки. Ватага собиралась на извилистых порогах Ловати не впервые: два ушкуя, пятьдесят три молодца, Андрей – пятьдесят четвертый. Михайло Сорока, щербатый и скользкий, как налим, второго дня как вернулся из Смоленска и подтвердил, что с Новгорода идут к ним три купеческие ладьи, а охраны с ними – только та, что в эти ладьи и поместилась. Ох, торгаши… Храните все боги людскую жадность! Три ладьи будто специально просились в руки, в этом Сороке доверять можно было смело, каким-то образом он всегда знал точно, когда идут самые жирные суда. То ли он терся в Новгороде с княжими людьми, толи с людьми княжих людей, Андрей в душе не чаял, главное, что Сорока, каким бы мутным проходимцем он ни был, всегда сватал им добычу по силам, и его присутствие всегда означало удачу, этого было не отнять. Не было бы Сороки – ни за что бы им первыми не выследить три ладьи, да еще без сопровождения. Ему же и доверили принести жертву водяному. Известное дело, чтобы набег прошел удачным, и добыча пошла впрок, надобно сперва водяному подарок поднести. Выбрали черного козла – двухлетку, злющего и дурного, как раз по водяному. Держали его впятером, пока Сорока ему топором горло резал. Башка его под тяжестью рогов сразу провалилась под воду, и он быстро уплыл дальше по течению, оставляя за собой в темной воде красный след. Андрей, конечно, с удовольствием отдал бы водяному самого Сороку, невзирая на всю его полезность, но пока довольствоваться приходилось малым. Ушкуй, установленный на рубленных полозьях и надежно укрытый ивняком, только и ждал, когда его спустят с берега в воду. Андрей его прекрасно понимал. Чем ближе было время встречи с ладьями, тем больше росло предвкушение, движения становились резче, а разговоры беспокойнее. – Да я тебе говорю, куст в огне, это на самом деле не куст! Это как бы иносказание, что Бог и его чудеса могут быть сокрыты там, где ты не подумал бы их искать! – прошипел Данила Спица своему старшему брату Молчану, в четвертый раз перевязывая сумки на поясе. – Как в непорочной деве на сносях, да? – насмешливо ответил тот. Андрей ходил с ними обоими до Хвалынского моряна турецких купцов в прошлом году. Добыли порядочно, но на Волге почти потеряли и добычу, и ушкуй, насилу ноги унесли. Повезло еще, что ватага их, даже после турок, оказалась больше той, что с ними столкнулась. А то бы лежать им сейчас на дне, как давешнему козлу, и Андрей бы так и не повстречал Марийку, колдовских ее черных глаз и румянца цветом в нежные персидские розы… Молчан, вдоволь распалив спором брата, больно пихнул Андрея в бок, призывая оценить его богословский пыл, и тот выпал из своих сладких мечтаний обратно на сырой серый берег. – Это всегда глубже, чем… – раздраженно начал Данила, но его прервали. Мальчишка Василь, быстро, как заяц, и так же бесшумно, вынырнул из-за деревьев, и замахал руками. – Все, идут, замолчали! – оборвал разговоры Степан, их рулевой, а потом шепотом добавил, – Где у девки чудеса, мы тебе в Суздале потом покажем. По ушкую пронеслась волна сдавленных смешков, и Андрей сам фыркнул от смеха в плечо. Шутки про Суздаль на ушкуе проскальзывали частенько. Там им точно еще долго не бывать. Ходили пару лет назад они большой ватагой по Волге, и брали там княжьи ладьи, а в них изрядно проредили княжью дружину и ненароком порубили какого-то младшего Суздальского княжонка, незнамо чего там забывшего. Добыча тогда была не то, что бы завидная, с живым княжонком-то, конечно, вышло бы больше. Но из-за того набега, в Суздале их ждали по-особенному, особенно Степана. Впрочем, Степана вообще мало где привечали, так чтобы без мечей наголо и готовой виселицы – он на свой кровавый промысел ходил давно и наследить везде успел заметно. Степан Долгой был пожилой уже мужик, одноглазый, но все еще крепкий и злой до драки. На диво рассудительный, пока не брался за боевой топор. Тогда умную его голову сносило начисто, и все ему было ни по чем. И за первое, и за второе на ушкуе его особенно ценили и всегда прислушивались. А глаз ему еще по молодости кривым швом зашил какой-то коновал, и Степан никогда его ничем не закрывал, отчего вид имел всегда особенно лютый. Андрей проследил, как Степан, сосредоточенно прищурясь, поймал бронзовым зеркальцем тусклый дневной свет и отправил на другой берег. Далеко впереди, на другом берегу, мигнуло дважды – значит ушкуй выше по течению тоже готов. Торжественной тишине, сопровождавшей его, конечно не было суждено провисеть долго. – А ты чего довольный такой, – шепотом спросил у Андрея Молчан. – Так он у нас просватанный, – тут же сообщил ему брат, не дав Андрею и рта раскрыть. – Ишь ты! – Да с весны, считай, как на Волгу пошли. – И что? Хороша невеста? Надо бы на свадьбу заглянуть, – задумчиво протянул Молчан, косясь в Андрееву сторону. – Увижу тебя, пес, за три версты от села – голову оторву, – ухмыльнулся Андрей и щелкнул ногтем по лезвию топора. Молчан глухо расхохотался. Было решено, что они пропустят торговые ладьи вперед, а потом запрут их между ушкуями выше по течению и ниже, а дальше уже дело понятное. Петро, схоронившись от ветра под боком ушкуя, ловко размотал завернутый в шкуры котелок с углями. С тихим звоном он поднял крышку и начал не торопясь раздувать их, подкладывая изредка в котел бересту. Угли в котелке наливались красным, вспыхивали жаром, калили толстые стенки. Андрею Петро в общем-то нравился. Они не то, чтобы были большими знакомцами, он всего-то и знал, что Степан приходился Петро не то отцом, то ли дядькой, воспитывал строго, берег, и брать с собой в походы начал только с прошлой весны. Вскоре из-за поворота реки показалась первая ладья. Не особо большая, но груженая так, что аж проседала, она беспечно ползла по темной воде. За ней показалась другая, затем третья. – Греки, – прошептал Петро, отвлеченный от углей трепыханием стягов над парусами, – из Царьграда? – С Корсуни, – так же тихо ответил ему Сорока. Это Андрей и сам знал, ярко-красные, с широкой желтой полосой, стяги греческой купеческой гильдии ушкуйник ни с чем не спутает. Мужики пораженно замолкли. Почему купцы гильдии плывут без сопровождения? Разве это не странно? С другой стороны, всего три ладьи… Андрей вопросительно посмотрел на рулевого. Степан сощурил задумчиво свой единственный глаз вслед светлым греческим парусам, скрывшимся за очередным поворотом, почесал толстыми пальцами бугристый шрам от лба до уха, и коротко махнул рукой. Под одобрительный шепот, мужики сноровисто столкнули ушкуй с бревен, спустили на воду и заняли места. Андрей потер грудь, где за ребрами беспокойно билось сердце и разрасталось что-то едкое и горячее, предчувствуя не то битву, не то беду. Это, наверное, его самая любимая часть. Лодка плавно вышла на середину реки. Ушкуй повернулся носом к ладьям, будто вмиг учуял добычу. Андрей налег на весло и тоже, прикрыв глаза, втянул воздух, прочищая голову, и широко улыбнулся. Вокруг него тут и там загорались точно такие же улыбки. Ноги его по колено были мокрые, рубаха отсырела и отяжелела от мелкого дождя, но Андрей не мерз. Лицо пылало, в ладони отдавало жаром – внутри под кожей полыхали зарницы и ходило пламя, какое может дать только охота и предвкушение охоты. Даже зубы, казалось, чесались от того, как сильно хотелось вогнать их в чужое горло. Лучники, приготовив стрелы, сгруздились возле котелка. Порог вильнул, и вот перед ними показались ладьи. Ушкуй, подпрыгнув на волне, по-звериному дернул носом и устремился к ним, быстро сокращая расстояние. Первая ладья, самая дальняя от них, уже горела. Об ее борт, покачиваясь на волнах, хищно терся другой ушкуй. – Не дождались, песьи дети! – неодобрительно цокнул языком Степан и скомандовал – Ну, понеслась! Лучники подожгли стрелы и выпустили по ближайшей ладье. На палубе уже бегали купцы с охраной, в руках у них были мечи и луки. Степан приказал развернуться на бок, прикрываясь носом от стрел, а затем вернуться обратно для собственного огненного залпа. После второго залпа ушкуй подошел достаточно близко, чтобы можно было перебраться на первую ладью. Андрей уступил свое весло Василю и с криком бросился за Степаном – тот уже вовсю махал топором, сшибая легкий шлем с первого бедолаги, который ему попался. Андрей сразу пригнулся, с размаху рубанул первого человека по голени, а когда тот пошатываясь закачался, скользнул за спину и приласкал обухом по затылку. Руки обожгло чужой кровью. Купчишка, с виду совсем молодой, едва обзаведшийся хилыми усами, закричал, рухнул с грохотом и звоном, но Андрей уже скользнул мимо него и сразу ужом юркнул в трюм, перепрыгивая мелкие ступени лесенки. Там, не дав ни выдохнуть, ни приноровиться к потемкам, на него сразу напали. Купец, здоровенный боров, настолько, что едва вместился в кафтан, сшиб его с ног щитом и откинул в проход между сундуками, вдогонку ударил краем щита по туловищу и навалился сверху. Что-то хрустнуло, и Андрей захрипел не в силах вздохнуть. Слепой от боли, он зашарил по полу, пытаясь нащупать свой топор или хотя бы что-то, что могло помочь, но боров налег на щит сильнее, почти распластавшись на Андрее, лишая последнего дыхания, так, что оставалось только скулить. Вдруг огромный вес пропал, в груди забулькало, с мокрым свистом она наполнилась воздухом. Перед его мутными глазами показалось довольное лицо Сороки. Тот, ухнув, стащил с Андрея обмякшего купца и пинком бросил рядом. Андрей проморгался, прогоняя из глаз болезненную муть и с кряхтением поднялся, прохрипев Сороке что-то среднее между «Спасибо» и «Пошел нахер!». На нетвердых ногах он развернулся к сундукам и носком сапога откинул крышку, посмотреть, обо что его едва не убило. И, как завороженный, уставился на отрез паволоки, лежащий сверху. В полумраке трюма и тусклом свете масляных ламп, отрез был как ясная летняя ночь и как глубина южного моря. Отрез был там будто специально для Андрея. Стоило увидеть этот цвет, он сразу представил его на узких плечах своей Марийки, ее черную косу и снежно-бледные щеки. Так он замечтался, что не заметил шагов сзади. – Хороша, а? – тихо сказал Сорока. Не отвлекаясь на крики и лязг оружия с палубы он уже вовсю рылся в каком-то ларе, перебирая длинные нитки крупного скатного жемчуга. Андрей так засмотрелся на паволоку, что пропустил как в трюм спрыгнул Петро и теперь пораженно глазел в другой раскрытый сундук. Он медленно протащил кончики обветренных исцарапанных пальцев по твердым рулонам золотого алтабаса и сглотнул. В его широко раскрытых глазах дрожали золотые блики. – Да, – запоздало кивнул Андрей, не до конца понимая, что тот имеет в виду. Побоявшись прикасаться испачканными в крови руками к отрезу, он легонько толкнул локтем, чтобы посмотреть, что под ним, и нахмурился. Неловко пошатываясь от боли в ноге и ребрах, он толкнул здоровой ногой соседний ларь – под тяжелой крышкой лежали лишь несколько плоских камней. Больше не заботясь о чистоте рук и отпечатках, которые его липкие окровавленные пальцы оставляют на светлых берестяных коробах и полированном дереве, он быстро откинул все ближайшие к нему крышки. Во всех оказались камни, либо они и вовсе были пусты. В замешательстве, сдвинув брови еще сильнее, он обернулся к Сороке и уставился ему в глаза с немым вопросом. – А, об этом… – понимающе закивал тот и, цепко схватив Андрея за воротник, резко ударил его лбом о кованный угол сундука. Андрей рухнул вниз, больно выворачивая раненную ногу. Рядом с ним, с тонким вскриком упал Петро. Перед глазами темнело, тусклый свет ламп качался из стороны в сторону. Андрей застонал, зашарил вокруг, ища топор, но рука угодила только в лужу теплой крови. Слабо извиваясь на полу, он прохрипел: – Ну и падаль ты, Сорока! – Ишь ты, шеволится еще, – услышал он и получил каблуком по руке. Закричал от боли, дернул вслепую здоровой ногой и, кажется, куда-то попал – Сорока зашипел и согнулся, отпуская Андрея, даря несколько драгоценных мгновений. Тот, глубоко хватая ртом воздух, поспешил вскарабкаться по сундукам, а уж оттуда изо всех сил бросился к лестнице наверх, где уже стихли звон металла и голоса. И не даром, как оказалось. Второй ушкуй едва виднелся впереди, грозя вот-вот исчезнуть за поворотом реки, а Андреев – пустой, догорал. Его полыхающие останки прибило к высокому берегу. Бой закончился. На ладьях не торопясь сновали люди, деловито прибирая его следы. Складывали вдоль бортов мертвецов и по одному скидывали за борт. Четверо трупов были без головы, а в одном из них Андрей опознал Степана, зацепившись взглядом на приметный кушак с зелеными кистями. Голова же Степана вместе с остальными обнаружилась на бочке – должно быть, их оставили, чтобы дать крови стечь. Мужики, сновавшие по ладьям, уже не скрывали оружие, многие из них побросали купеческое платье и уже не пытались притворяться купцами. Прямо у спуска в трюм один из них, плотный и крепкий, вытирал от крови меч, каким-то чудом все еще не замечая Андрея. Под его расстегнутой купеческой свитой тускло поблескивала кольчуга. «Десятник, наверное», – рассеянно моргнув, подумал Андрей. Он рванулся вперед, но в тот же момент почувствовал пинок в поясницу и снова упал, пересчитав переносицей ребра ступеней. Кровь наполнила его рот. Половину он проглотил, но половина вылилась, потекла по подбородку. Сорока твердо рукой поднял его за пояс и потащил, прихрамывая к борту. – Этого головы не надо, – крикнул Сороке десятник, указывая на Андрея. В глазах все еще дрожала какая-то грязная муть, постоянно куда-то исчезал свет. Андрея спиной впечатало в борт, вспышкой перед глазами возникло красное от потуги лицо Сороки. Чужие руки сдавили гортань. Он с удивившей его самого ясностью вдруг понял, что все еще мертвой хваткой сжимает подобранный топор и без замаха, из последних сил, вогнал его Сороке в лицо, через лоб и через глаза наискось. Руки его ослабли, и Андрей с болезненным высоким свистом хватил воздуха. И вовремя – хрипя, навалился Сорока, тяжелый и потный, и всем своим весом потащил Андрея за собой. Чудом удалось зацепиться коленями на борт. Сорока соскользнул с лезвия и плюхнулся в воду, окатив Андрея брызгами, и тот, не имея больше сил удержаться, перевалился через борт. Темная вода Лотьвы сомкнулась над Андреем и полилась в рот, горькая, как кровь, и они с Сорокой вместе упали в мутный сумрак. Грудь разрывалась от боли, Андрей только и успел подумать, как жаль, не дождется Марийка своего глупого жениха, когда рой мелких рыбешек, целая стая, любопытно скользнул мимо него и закружился вокруг Сорокиного лица. Потирая друг дружке склизкие бока, рыбки юрко затолкались тупыми мордами прямо в его распаханную рану, начиная объедать лохмотья кожи. «Жил как собака, и сдох, как собака», – вяло подумал Андрей и закрыл глаза. В ушах его был тяжелый, как вода, гул, он шептал, уговаривая сдаться на милость реки, впустить ее в себя, и принять покой. Он был песчинкой на речном дне, медленно скользил в темноте, как крошечная чешуя с рыбьего брюха, и был каплей крови, упавшей в воду и растворившейся без следа. Чудилось ему, как колышется над ним непроглядная толща, блестят острые гребни, и огромные круглые глаза, смотревшие пристально, внимательно, и длинный щучий нос. Не став дожидаться острых зубов, он приготовился вдохнуть, наконец, не воздуха, а воды, когда понял, что не шепот глубины давит ему изнутри головы, а шелест волны, и смотрит он не в темную глубину, а в илистую прибрежную муть. Даже выползая на травянистый берег и едва дыша от боли, он все еще сжимал в одеревеневшей руке чужой топор, и никак не мог разжать пальцы. Лодку свою Андрей загодя спрятал часах в двух пути, но у раненного, едва живого от воды и побоев, путь занял много больше. Очень скоро он перестал считать, сколько раз приходилось останавливаться, чтобы дать отдых ногам и голове. До лодки, укрытой в еловом валежнике, он дополз уже по земле и долго лежал в ней, пытаясь отдышаться, прежде чем спустить на воду. К счастью, княжьи люди не искали по округе выживших, а если и искали, то не в этой стороне. Не иначе, как вся удача от жертвенного козла досталась одному Андрею. Кое-как пихнув лодку в воду, он забрался во внутрь и позволил течению нести себя по своему усмотрению. Время превратилось в бесконечный круг: лодка неспешно качалась на волнах реки, Андрей качался на волнах боли, глубоко дышал открытым ртом и тяжело моргал слипшимися в мокрые стрелки ресницами. Взгляд его, мутный и слабый, был обращен в низкое серое небо. Жидкий свет резал глаза, в пробитой голове неуклюже ворочались тяжелые мысли. Посему выходило только одно: добрался все-таки Суздаль до ватаги. Ладьи только князь и бояре его прислать могли, у кого еще нашлось бы такое богатство? Сорока такую добычу им сосватал, просто мечта, а не добыча, кто бы удержался? С князем сговорился, падаль, обвел всех вокруг пальца, как детей на ярмарке. Неужели весь ушкуй порубили? Жалко Степана, жалко Петро, а уж себя-то как жалко, словами не передать. Жилец ли он теперь? Увидит ли он теперь когда-нибудь Марийку? А ведь у него осенью свадьба должна быть, будет ли теперь? Он бы рассмеялся, если б мог – дышит-то через раз, ходить не может, куда ему свадьба. Нет сил даже порадоваться Сорокиной смерти. Он не встал, когда лодка его уткнулась в рогоз, даже не двинулся, и долго еще лежал, жмурясь на тусклый свет, бессмысленно ожидая, когда утихнет боль, а когда смирился с тем, то она никуда не денется, сел с жалким всхлипом и схватился за весло так, что слезы из глаз брызнули, упал снова на дно и стал ждать, когда все закончится. Время текло, как текла река. Андрей все не умирал. Когда стемнело, он начал слышать голоса. Или думал, что слышал, а на самом деле помер уже давно, и это черти ему в уши шептали. Впрочем, насчет темноты он тоже уверен не был – мог и ослепнуть, столько его по голове били. Черти зашептались громче, зашуршали рогозом, дернули лодку резко, так что Андрей снова ударился бедной своей головой. Лодка закачалась, его облапали за шею, и черт голосом Петро сказал: «Живой, вроде. Но хрипит, будто щас помрет». И он снова куда-то поплыл. Потом его тащили, больно прижимая сломанные ребра, он, кажется, кричал или матерился, а может, только думал, что кричит, потому как сил, даже на крик у него совсем не было. В себя Андрей пришел с жалобным стоном, от того, что кто-то сильно недобрый, не щадя хлестал его по щекам. Он продрал воспаленные глаза и обнаружил, что лежит в сене, на какой-то рогоже, его обтерли от ила и тины и крепко замотали туловище серым небеленым полотном. Нога в лубке ныла от тупой боли, от которой у Андрея во всем теле отдавалось странное ощущение – тошнотворно теплое и отчего-то кислое. – Ну, как живой! – сообщил Петро. Половину лица его была вспухшая и черно-сизая, другая же половина довольно улыбалась. Быть живым Андрею было неприятно. Со скрипучим стоном от попытался сесть, но голову сразу прострелило болью, и он схватился за нее, заваливаясь набок. Так Андрей узнал, что его обрили и по брови замотали тем же полотном. Под повязкой пекло и чесалось. Что-то потекло из-под нее по виску на шею, и он смахнул это запястьем, с удивлением обнаружив какую-то зеленую дрянь, крепко пахнущую растертым разнотравьем. – Это тетка моя, Белава, тебя подлечила. Она мне как мать, – сказал тихо Петро. – Крепко она осерчала, когда мы ушли. Не хотела пускать нас в этот раз, ни Степана, ни меня вместе с ним, да его разве ж удержишь? А когда я один вернулся… Два дня уже как, она еще не плакала даже, знаешь, как это бывает, будто не поняла до конца еще, что его совсем нет. Пока тобой занималась и времени вроде как не было, но теперь… – он горько махнул рукой и замолчал на мгновение. – Мы ведь когда тебя с Молчаном нашли, ты едва живой был, хорошо хоть с лодкой, – закончил он, шутливо передернув плечами. Андрей невесело улыбнулся ему и просил: – А сам он где? – Да ушел давно. Брат его, Данила, ну ты знаешь… голову ему отрезали. Так Молчан, не поверишь, эту голову с собой забрал, а мужика княжьего, который ее охранял, так порубил, что и черти в аду не узнают. Я сам едва не утонул, плыл как будто у меня водяной на пятках висит, смотрю, а там он барахтается. Он как на берегу эту голову у себя из-за пазухи достал – я думал у меня сердце остановится, – Петро коротко рассмеялся и потер заслезившийся глаз. Отсмеявшись, он серьезно посмотрел Андрею в глаза и сказал: – Здесь пока останешься, далеко все равно не уйдешь. Белава от тебя два дня почти не отходила, я ей сказал, что ты пять лет со Степаном на ушкуе ходил… – он снова замолчал, явно о чем-то размышляя. Андрей прищурился на него подозрительно и спросил: – Ты что, с ладьи утащил чего? – А то ж! – оживился Петро. – И алтабас, и вязанку жемчугов, все, что были, из того ларя выгреб. Успел, пока вы с Сорокой друг об друга борта обтирали. Алтабас правда промок, его бросить пришлось, а жемчуга я Белаве отдал, и твою долю тоже. Она меня чуть этими жемчугами не отхлестала. Андрей попробовал рассмеяться над ним, но ребра и голову так прихватило, что вышло только зашипеть и моргнуть со слезами. – Это ведь все Суздаль, Андрей. Сорока – бес, с ними сговорился, точно тебе говорю, к бабке не ходи, – проговорил Петро тихо и зло, – если бы не видел, что ты ему голову раскроил, сам бы убил. К бабке Андрею все-таки сходить пришлось. Когда в придачу к хрипу на вдохе и выдохе, он начал кашлять желтоватой жижей с кровью. Привели его к старухе, не то травнице, не то ведьме, такой страшной, что Андрей диву давался, все таращился на ее единственный зуб, криво торчащий меж сухих губ, пока та обливала его водой из оловянного ковша и била по макушке тлеющим пучком чабреца, и не то молилась, не то прокляла его вконец. На свадьбу свою Андрей, конечно, не успел. До первого инея провалялся в сеннике, воя от боли. Потом, как чуть оклемался, видать или проклятия старухины подействовали, или просто повезло, и его в избу перетащили. Всю зиму Андрей провел у них на лавке у голбца, столько гребней и прялок нарезал, столько отрезов вышил, на толпу девиц хватило бы. Белава сперва зыркала на него холодно, но потом оттаяла. Да и видно было, что при всей ее суровости, она все же заботится обо всех в своей избе. От Степана у нее остались четыре девчонки, все еще малые, старшей едва годов десять, и одной ей было не легко. Хоть за мужика в доме остался Петро, а все равно ясно, что надолго он в избе не задержится и рано или поздно уйдет: снова на ушкуй или и вовсе, женится. Андрей, бессонными от боли ночами, бывало, слышал, как она плачет: страшно, глухо и очень тихо. Плач этот каждый раз рвал ему сердце, но он так и не решился заговорить с ней об этом. Ребра срослись плохо, нога – куда лучше. Чем ближе была весна, тем мучительнее становилось ожидание. Под конец он не мог думать ни о чем, кроме Марийки. Как она там? Ждет ли его? Простит ли его ужасное опоздание, захочет ли быть с ним? До ледохода Андрей едва дотерпел, все время к реке ходил, ждал, когда лед треснет. Каждый лишний день повисал у него не шее грузом, который, тем не менее, не мог удержать его на месте. У него едва хватило любезности как полагается распрощаться с семьей Петро, и сердечно отблагодарить Белаву, прежде чем он смог, наконец, сесть в лодку и отправится вперед. Но прежде, чем вернуться к Марийке, следовало еще кое-куда заглянуть.

***

Сегодня Молодцы отказывались уходить. Опасливо крестились на скрипящее мельничное колесо, не отходили друг от друга дальше аршина, но все равно упрямо оставались на мельнице и продолжали канючить, даже после того, как Андрей раздраженно объявил им, что ничем не может помочь. Федот, напротив, развлекался во всю: ходил за ними попятам и не переставая хихикал совсем по-человечьи, пряча усатую морду в мех. История, которую молодцы рассказали, Андрея не поразила, в отличие от их непрошибаемого упорства. Посему выходило, что гнева своего боярина они боялись больше, чем мельника, что Андрей нашел совершенно неприемлемым и считал себя обязанным это исправить. А ведь он сразу понял – будут от тех двоих проблемы. Едва спешившись, они сразу же, путаясь в мятелях, потребовали мельника. Это тоже было не новым, многие так делали, но щенки суздальских бояр при этом говорили нагло, смотрели борзо и одним своим видом вызывали у Андрея тихое бешенство, как удавалось не многим. Дядька их, Иван Соколка, как выяснилось, был боярин не простой, а целый двоюродный брат будущего княжьего деверя. И был он не просто еще одной толстобрюхой собакой, из тех, что пол метет бородой перед князем и целует половицы, а сборщиком дани. А потому беда его, по мнению молодцев, являлась задачей первостепенной важности. Началось все еще зимой, когда нелегкая боярская доля и досужий интерес человека при грошах привели его на ярмарку, где довелось ему купить у псковского лоточника всякой всячины, шитой серебром, на подарки для жены своей, родни ее, и дочерей: очелья с колокольцами, нарукавники в жемчугах, ожерелки, пояса, ленты да косники. Все это богатство лоточник завернул боярину в медвежью шкуру и бечевой конопляной перевязал. Привез добро боярин домой и раздарил кому надо. Все довольны остались: и жена, и дочери, и тетки с бабками. Да только сам боярин с тех пор не может спать, совсем: как закроет глаза, так и слышит голос детский: «Батюшка, холодно!» «Батюшка, мне страшно!» «Одиноко мне, в могиле сырой! Черви копошатся в волосах, обглодали мои косточки!» «Барсук копает нору у моей могилы! Не оставь, батюшка, защити!» Все видится ему во сне, что лежит он не на перине в боярском тереме, а в домовине, где темным – темно, и девка малая своими детскими ручками хватает его за шею и за лицо. Холодно в домовине лежать, а ладони ее еще холоднее. Холод этот могильный, мертвячий, кровь от него в жилах стынет, и сердце с каждым мгновением тише стучит. Боярин, знамо дело, был не дурак. Быстро он уяснил, что не спроста все это. Сначала, конечно, на шитье грешил, велел подарки все обратно отдать. Жена, конечно, бранилась: что за черт боярина за бороду дернул? Как же так, стыд-то какой, подарки обратно требовать! Что родня скажет? Но делать нечего, повинилась горячо за мужнину блажь перед всеми, но все до последней ленты собрала. Сжег их боярин, а остатки прикопать велел на освященной земле. И все зря: следующей же ночью опять явилась ему во сне девка и еще жалобнее причитать стала: «Помоги, батюшка, не оставь! Гадюка гнездо у меня в могиле навела. Яйца змеиные в костяке моем лежат, ядом наливаются!» После того велел боярин медвежью шкуру найти и сжечь. Своею рукой в костер бросил, хорошо она полыхала, а на утро все равно вернулась к нему, как ни в чем не бывало лежала на подушках у него в изголовье, будто издевалась. Увозили эту шкуру прочь, резали на лоскуты, набивали камнями и топили в реке, пробовал боярин даже подарить ее, и продать пробовал! Все равно всякий раз она к нему возвращалась, а девка жалобно кликала его во сне. Посерел боярин, совсем потух, трясся от каждого громкого звука, все ему чудилось, что шкура эта живая и следит за ним, выжидает чего-то. Лавочника того давно уж след простыл, не с кого спросить. Зато прослышал боярин про мельника, будто ведает он, как с нечистыми бесовскими подарками сладить, да и послал до него двух племянников своих, более всех выслужиться охочих. Что бы вроде и семья, не чужие люди – вопрос-то случился весьма деликатный, а все ж седьмая вода на киселе – коли приключится чего с ними у мельника, так и не жалко. Про седьмую воду Андрей уже сам додумал, когда на молодцев посмотрел. Больно сильно просматривалось в них служебное рвение для людей по-настоящему ценных на своем месте. Покивал серьезно в первый раз, покачал головой, изо всех сил поражаясь трагической судьбе боярина, ну и… кивнул им на сарай, где грабли с вилами держал. Много работы у мельника: конюшни давно не чищены, сенник не прибран, всегда есть, где перебрать полы и подлатать крышу. Сидит мельник, смотрит, как боярские навоз лошадиный из стоил вычищают. Мятели свои давно сняли, свитки с воротами шелковой ниткой шитыми, рукава у рубах закатали и, знай, машут вилами, как сыновья крестьянские. Федот на лавку запрыгнул, потянулся, свернулся шерстяным клубком и тоже смотреть стал. Говорит: – Не жалко тебе дураков? Боярина не жалко? Ждет ведь третий день уже, спать не может, помрет ведь так скоро. – Нет, – мельник отвечает, и травинка между зубов качается. – Люди быстро живут и быстро умирают. Федот шевельнул усами, недоверчиво покосился: – Почем тебе знать, сам-то долгохонько жив уже. – Умер я давно, один только день в году живу, – невесело усмехнулся Андрей. – Тьфу, ты! Ну тебя, Андрей Васильич, – фыркнул Федот. – Дураков-то боярских пожалей, скажи им уже, коли помогать не берешься. Ну не нравятся тебе княжьи люди, так тебе же с ними не детей крестить. Серебро, Андрей! Серебро! Забыл, что ли? – Серебра я с них тоже спрошу, не беспокойся. Пусть поработают сперва, у меня стол в избе еще не выскоблен. Зря я что ли их кормлю? Кормил их Андрей и впрямь исправно, даром что те после праведных трудов жрали как не в себя. Молодцам надоело батрачить почем зря только к концу пятого дня. Дольше, чем Андрей рассчитывал, видать и вправду умом ребята боярские нынче не блещут. Не просто же так их парой за мельником прислали, видать боялись, что один не сдюжит. Андрей уже умаялся им работу выдумывать. Только заикнулся он про поленницу не прибранную, переглянулись молодцы, сдвинули брови, да и поперли на него вдвоем. Говорят: – Не пора бы тебе, мельник, за дело уже взяться? Ждет боярин в Даниловке тебя уже почти седьмицу, а бояре, знамо, ждать не любят. Андрей потешно округлил на них глаза и развел руками: – Да каким же делом, ребята? Зерна-то вы не привезли, а до других дел я не умелец. Федот до того важно вылизывающий себе лапу, изображая кота и подслушивая, по своему обыкновению, аж поперхнулся, будто от смеха, совершенно по-человечьи. – До колдовских своих дел, – хмуро пояснил правый из них. Андрей забыл имена молодцев сразу же, как они представились, и так как были они, на его взгляд, совершенно одинаковые, именовал их правый и левый, смотря как те встанут. – Ну, не хочешь подобру, будет по-плохому, заломаем тебя и в Даниловку привезем, – объявил левый и важно сам себе кивнул. Мельник заинтересованно подобрался, а странный кот его, мохнатый как черт, ответил молодцу взглядом, полным презрения и широко зевнул. – Смотри, мой хороший, – вкрадчиво начал мельник, – если я и впрямь колдун, то меня заломать ты, конечно, можешь попробовать, но уже ль тебе не страшно? Пять чертей у мельника, слыхал? А ну как шкуру с тебя сниму и на черта надену? Уж человечья-то не чета медвежьей будет. Придет черт к твоей молодухе, ляжет с ней в твою постель. А ну как понесет она от черта, да чертенка родит? Я ж его прислуживать себе поставлю. А тебя отправлю прочь – будешь бродить по округе без шкуры, мясом наружу, пока тебя зверье не задерет. Ну, а ежели я простой мельник, и ты меня к хозяину своему потащишь, я и там ему ничем не помогу – я ж не колдун. Только мельница пустая останется. Приедут люди муку молоть, а мельника нет. Куда им с зерном деваться? Нехорошо получится. Левый молодец, услышав про чертенка да молодуху, враз потерял весь свой гневный молодецкий румянец и отчего-то рассеянно замялся. – Так ты колдун или нет? – озадаченно спросил другой. Андрей про себя пометил его как более сообразительного. – Разве не стоило спросить об этом с самого начала? Федот свернулся клубком мордой в хвост и затрясся. Мельник ему, не глядя, ладонь на башку усатую положил, придавил слегка и ответил, серьезно и твердо: – Передавайте своему боярину, что возьмусь за него, только если отдаст мне за это тринадцать мешков серебра. Левый сразу бросился на него, сжимая кулак, но правый, тот, что поумнее, как одобрительно заметил Андрей, успел дернуть его за плечо обратно. Похватали они одежду свою и, зло поглядывая на него, бросились в конюшню. Уезжали не оборачиваясь, хотя Андрей видел, очень им хотелось схватить мельника и поволочь по земле за собой. – Правильно Панкрат говорил, нрав у тебя, Андрей, лютый. Даром, что тихий, – промурчал Федот и прошел в избу, вздыбив хвост мохнатой трубой. Мельник ничего не ответил, только на солнце довольно сощурился и плечами пожал.

***

Боярин Иван Соколка спешился со своей кобылы, гнедой, как блестящий речной гранит, и не глядя бросив поводья в сторону молодцев, сразу же принялся с интересом вертеть головой, осматривая мельницу. Андрей проследил, как за его спиной, левый и правый едва драку не устроили за честь отвести боярскую кобылу в конюшню, и вздохнул. – Заставил ты, Андрей Васильевич, за собой побегать, не хуже девицы на выданье. Тринадцать мешков серебра! – боярин сощурил темные плутоватые глаза. – Мне жена моя со всем приданым дешевле обошлась, – закончил тот с усмешкой, которая, впрочем, не коснулась его глаз. Андрей в ответ промолчал, рассматривая гостя. С неудовольствием он заметил, что боярин оказался вовсе не жалким бородатым пузырем, как Андрей его представлял, а молодым еще мужиком, вертлявым и тонкокостным. И наружностью своею напоминал скорее хитрую ласку, чем брехливого пса. Боярин, тем временем, сделал вид, что не обратил внимания на неодобрительные Андреевы разглядывания, резким движением одернул кафтан, подошел и без раздумий протянул руку. Пришлось пожать. На мельницу боярин косился не со страхом, как мельник давно привык, а с едва сдерживаемым любопытством, и держался скорее с уважительным дружелюбием, хоть и не лишенным безобидной усмешки, которую больше ожидаешь от приятного старого знакомца, чем с опаской. Это несоответствие ожидаемому образу, как и его птичье имя, только заставили мельника сильнее нахмуриться и испортили настроение, вопреки всякому здравому смыслу. Не помогало и то, что боярин уже знал его имя, хоть Андрей и не представлялся. Как знать, то ли слухи так далеко пошли, то ли это в Даниловке у народа больно длинные языки поотрастали. Мельник тряхнул головой, да и не его это дело, к слухам он привычный, слухами земля полнится. И его, мельника, работа, бывает почище того, чего могут намести чужие языки. Молодцы, разобравшись с лошадьми, деловито пристроились прямо за боярином, и верно бы протиснулись в избу, если бы Андрей не запер двери прямо у них перед носом. Следом хлопнули ставни, оставив их с боярином в темноте. Мельник, не торопясь чиркнул огнивом, зажигая невысокую свечу в простом глиняном блюдце, и подвинул на середину стола. Едва заметно запахло медом. Тонкий лепесток пламени осветил его лицо странным образом, превращая в маску, за которой словно притаился кто-то совсем другой. Как бездельники обряжаются на Колядки во всякие образины, что без дрожи не взглянешь. Или, может быть, подумал Иван, мельник свою маску как раз снял. За неделю в Даниловке про мельника ему только ленивый не рассказал. Ох, охоч же люд языками трепать, как найдет благодарного слушателя. А уж Иван был благодарен, и звонкой монетой хозяюшке, у которой гостевал, и в шинке, угощая медовухой старосту, и церковным бабкам, охотно подставляя им свои благодарные уши. К исходу седьмицы не было такого слуха, который бы Иван не слыхал про мельника Андрея, Васильева сына. Говорили, будто ночами мельник нетопырем оборачивается, да у скота кровь сосет, а то и вовсе к девицам в горницы пробирается. Говорили, что ему три сотни лет, что живет он с кикиморой, как с женою, и будто в оплату за свое колдовство душу забирает. Говорили, будто он – сам волчий пастырь, и что в Святки он верхом на белом волке облетает всю землю православную, а за ним по зимнему небу бежит вся стая, и всякого, кому не повезет той ночью оказаться на улице, растерзают тот час же, и перекреститься не успеет. Сам Иван, положа руку на сердце, слушал это все с восторгом, как дите малое нянькину побасенку. Такие злодейства, и все на одном мельнике! И хохотал потом до слез, когда в шинке, после запеченных каплунов и пятой медовухи, захмелевший староста на вопрос его: «Что ж вы всей деревней ездите к нему, погубивцу христианских душ и нетопырю, муку молоть?», развел руками: «Так-то днем же!» Мельник, может, и не был круглым и румяным, но и на нетопыря особо не походил. Однако, была за его глазами особая темнота, мигом, с первого взгляда сказавшая Ивану, что он в правильном месте. Если бы не она, выглядел бы мельник в точности как любой другой хмурый мужик, живущий обособленно, а потому обросший нелепыми слухами. И который, может, и умел бы смолоть зерна, но не смог бы помочь Ивану. Если бы не эта темнота, Иван давно бы развернулся и уехал, а не терпел бы недовольные взгляды и не жал руки, как будто его тут рады видеть. Мельник, небрежно обрисованный светом свечи, указал на лавку. Иван незаметно перевел дыхание и сел напротив, укладывая раскрытые ладони на стол: вот он я, растерянный и беспомощный, помоги мне. Тот только бросил на него взгляд исподлобья, как ножом полоснул. – Показывай шкуру. И на что обижен? Сегодня ж только познакомились. Иван всю голову уже сломал, не смог придумать. Покачал головой и поднял на стол плетеный ларь, что с собой привез, а в нем – старая шкура с медвежьей спины, тертая вся, рваная, мех от старости залоснился и жесткий. Посмотрел ее мельник, ощупал всю, разве что на зуб не попробовал, и говорит: – А что, мала девка из твоего сна-то? – Мала, годов пять ей, шесть, – пожал плечом Иван. Мельник прогудел задумчиво. – Заложные покойники разные, боярин, бывают. Если молодые девки умирают незамужними, им перед тем, как в землю зарыть, бывает, в могилу медвежьи когти и зубы кладут. Чтобы на том свете был у нее защитник. Коли ни отца, ни мужа рядом нету, заместо него медведь защитит. От медведя этого в этом мире только шкура и есть, зубы-то в могилу ушли. А шкура бродила по рукам, пока до тебя не добралась… Дети, говорят, есть у тебя, боярин? – мельник вопросительно посмотрел на Ивана. – Есть, – осторожно протянул тот, – четверо, дочери мал мала меньше. – Вот девка в тебя и вцепилась, – кивнул мельник. – Нужно шкуру ей вернуть, пусть медведь ей батькой будет, а ты еще живой, и живым нужен. Иван медленно кивнул, не сводя с него темных настороженных глаз. – Как же вернуть, Андрей Васильич? Я на тот свет пока не собираюсь. Отдай ей шкуру сам, мельник, спаси! Шесть мешков дам! Андрей вздохнул и приготовился – боярин убедился в мельничьем ведовстве и теперь был намерен торговаться. – Тринадцать мешков серебра, передали тебе твои? Боярин фыркнул, прикрыв глаза. – Ну что ты в самом деле заладил рядиться, словно девица. Четыре мешка могу тебе хоть завтра привезти. Шесть – если отдашь ей шкуру сам и уволишь меня более от всей этой чертовщины. Но больше – это шутка какая-то. – Разве ж ты не сборщик дани? Тринадцать мешков, серебром, сказано было. – Где же я возьму столько? – удивился Иван. – Дань ж не только серебром берется. Козы, куры, зерно… мы берем натурой, а считаем в серебре. К тому ж… а князю я что отдам? – Соберешь еще, – мельник равнодушно пожал плечом. – Да у кого же я соберу? – Иван возмущенно поднял брови. – Люди меня на веревке вздернут! – Не вздернут. Жить захочешь – найдешь. На этом свете задержаться захочешь – еще и не так извернешься. Странный косматый кот согласно мявкнул из угла, насмешливо сверкнув в темноте глазами. – Тринадцать мешков серебра, боярин, неужели дороже твоей жизни? И девка больше не побеспокоит. Вернешься к боярыне своей и дочкам, будешь, как прежде. А люди поропщут, да и успокоятся, куда они денутся. Иван тщательно проглотил все насмешливые предположения, о том, как люди успокоятся после такого и как успокоят его самого. Уяснил уже – шутки мельник принимает плохо. Как и здравые доводы, и вполне рабочие предложения. И вообще, как будто в целом, все, что от него, Ивана, исходит, мельнику хуже кости в горле. Как будто Иван ему не серебро мешками предлагает, а гузно коровье. И все мягкие Ивановы намеки, что переговоры деловые вообще-то так не ведут, чтобы получить чего-то, надо бы и в чем-то уступить, мельник будто в упор не замечает. Или делает вид, что не замечает, какая Ивану разница, в конечном-то итоге. Он же согласен платить, просто зачем так много? Уперся рогом и все тут, тринадцать мешков, вынь да положь, Иван Всеволодович. И ничего иного слышать не желает. Дергается от каждого встречного предложения, как человек в петле, и прет упрямо, как стадо туров. На что ему столько? Что такое можно купить на тринадцать мешков серебра? А самое главное, кто ему, мельнику, на столько серебра сможет это продать? Иван задумчиво прикусил щеку. Взгляд его заметался от мельника, нетерпеливо выстукивающего пальцами по столу, к тихому пламени свечи. Мельник подался вперед, ожидая, глаза блестели из темных провалов под его бровями, как мертвые звезды со дна колодца. – Тринадцать мешков, – тихо повторил он. – Иначе будешь с этой девкой до самой скорой смерти своей куковать. Тринадцать! – повторил он громче, увидев, что боярин снова открыл рот, собираясь что-то сказать. – И шкуру ей отдать ты сам должен, – сказал Андрей, встречаясь с широким перепуганным взглядом своим темным и твердым, – иначе, никак. Не охота боярину, боязно с народом связываться, а все ж мельник прав – жить хочется больше. – Я в православии крещеный и душу свою бессмертную берегу. Не пристало мне по твоим нечистым местам шарохаться. Уж за тринадцать мешков серебра мог бы и сам шкуру снести, – не мог сдержаться Иван, хоть и знал, что мельник за это наградит его взглядом холоднее Крещенской стужи. И мельник так и делает. И молчит тяжело, ждет ответа. Застыл как ледяной истукан, только крылья носа побелели, не иначе как от ярости, дышит размеренно, будто вдохи-выдохи считает. Может и считает, чтобы не сорваться на него, Ивана-боярина, со всей своей колдовской злостью и не превратить в держак от печного ухвата. Нужно, видать, мельнику его боярское серебро, до того нужно, что держит себя в руках крепко. Было бы больше времени, Иван бы его согнул, придумал бы доводы, нашел бы ключик, как всегда находил, не важно, кто перед ним: белобородый староста, суровый воевода, повалушная кумушка, жадный купец, красна девица, гордый боярин или даже сам князь. К каждому сердцу есть ключик и в каждую голову тропка найдется. Жаль, что времени-то как раз у него и нет. – Черт с тобой, мельник, твоя взяла, – невесело рассмеялся Иван, будто и сам не мог поверить, что согласился, и ударил мельника по руке. – Пятеро их, – довольно ухмыльнулся тот. – Не бойся, боярин, я с тобой буду. Как стемнеет, так и пойдем – мельник хлопнул ладонью по столу, будто ставя точку. Боярин моргнул испуганно, но нехотя кивнул. И мельник погасил свечу. Чернота вокруг упала и крепко стиснула боярина Ивана Соколку, как в далеком детстве стискивала лишь мать в объятиях. Только мать была теплая и пахла розовым маслом из маленьких глиняных бутылочек, что возили в Новгород греческие купцы, а чернота не пахла ничем, но была холодна знакомым могильным холодом. Слева из дыма и жидкого лунного света соткался мельник. Его странно молодое лицо имело серьезное выражение, призрачные его белесые зрачки поблескивали чуждым, далеким светом. Странно было Ивану, что при встрече он так смело принял его за человека, и смешны были его сомнения в том, что мельник – колдун. Он огляделся, с удивлением понимая, что они больше не на мельнице, что вокруг них – лес, но каждое дерево в нем было настолько большим, что кроны терялись в темноте, а стволы настолько широки, что они с мельником и вдвоем не смогли бы обхватить их. С неба тускло светила луна, и звезды лениво перемигивались в высоком небе. Пахло сыростью и летней ночью. Никаких тебе испарений серы и гнили, ни пекла, ни котлов с чертями, какими его с малых лет любили пугать няньки и дядьки. Это было странно. На всякий случай Иван решил не задавать вопросов и вообще помалкивать, чтобы не раздражать мельника. Тот и так был на взводе. Как оказалось, это было правильно решение. – С мертвяками не говорить, от меня не отставать. Если потеряешься, я тебя больше не смогу найти, – скомандовал он сухо. Ивану не больно то и хотелось, на самом деле. Он вообще бы на мельнице остался, если б мог. Мельник дождался его запоздалого кивка, моргнул по-совиному и поманил за собой, вперед, в совершенную темень, где скрипел ветвями лес, шуршал, задевая звериные бока, стонал и рычал на разные лады. Под ногами влажно чавкнула, чуть проседая, трава, будто шагают они по болоту. Иван ступал за мельником след в след, как мог, по колено в белом тумане, словно приклеенный, так близко, что почти дышал в коротко стриженный мельников затылок. Дрожь пробирала, стоило подумать, что с ним может случиться, если он отстанет и останется в этой темноте один. Слева ухнула сова, Иван дернулся от страха, а в следующее мгновение его нога не нащупала опоры. Клацнув зубами, он покачнулся и едва не рухнул носом в туман, пытаясь снова поймать равновесие. Он вдруг понял, как сильно сплоховал. Стоя на полусогнутых коленях, неизвестно где, посреди жуткой, завывающей на сотни голосов темноты, прижимает ладони к груди и боится, что сердце от страха выскочит прямо сквозь ребра. Батюшки святы! Он же еще и заплатит за все это! Тринадцать мешков серебра! Ну дурак! В горле нервной щекоткой заплясал смех, и он, как ни силился, не смог его сдержать. Подняв голову, он поймал страшный белесый мельников взгляд, и смех, булькнув, затих сам собой. «Ну чистый нетопырь! Упырь!» успел подумать Иван и поспешил проглотить смешок, пока мельник не принял его несвоевременное помутнение ума на свой счет и не бросил его здесь одного на съедение темноте. Как-то сами собой перед ними оказались два резных столба, концы которых терялись в зыбкой темени далеко наверху, а основания – в тумане. Мельник обернулся, проверяя Ивана, и без страха шагнул в ворота. Дернув головой, словно это могло бы вытряхнуть из нее всю невидаль, в какую они угодил по дороге, Иван поспешил следом. Только, не сдержавшись, напоследок любопытно проследил кончиками пальцев рисунок с какой-то страхолюдиной: не то усатым мужиком верхом на огромной рыбине, не то птицей с уродливой бабьей головой. Лунный свет и без того тусклый, почти совсем исчез ненадолго, но вернулся, когда они внезапно оказались перед пустырем. Здесь туман был уже не такой густой. Иван оглянулся озадаченно и с дрожью понял, что они только что прошли под днищем исполинской домовины: вот тебе и четыре столба, и стены бревенчатые, и даже крохотное оконце под грубо стесанной стрехой. Оглядел ее, домовину эту, поежился, да и захлопнул сам собой раскрывшийся в удивлении рот, сглотнул сухим горлом и поспешил за мельником, чья рубаха уже едва виднелась в темноте светлым пятном. Хотел сперва окликнуть, но поостерегся: боязно, а ну как кто похуже мельника услышит? Припустил следом, и без всяких криков догнал его скоренько. А то, что приседал по дороге от каждого шороха – это только его боярское дело, и никому о том знать не надо. Догнал мельника, а тот уже и сам остановился. Стоит, как вкопанный, и глядит куда-то напряженно, щурит мертвые свои глаза, вглядывается. Иван поднял голову и выдохнул пораженно. Впереди – только поле заросшее, а на нем, сколько глаз хватит – голбцы стоят. Покосившиеся от старости и новые совсем, в каких-то свечи горят, а в иных – пустота. И каждый шепчет в уши, гневно ревет, стонет или молит жалобно, так что сил нет. Такая тоска Ивана взяла, на эти голбцы глядя, словно сердце его бросили в глубокий колодец, а вода-то в том колодце ледяная. Расхотелось ему не то, что идти куда-то, избавления своего искать, а даже дышать стало тоскливо. Так бы и остался он стоять напротив того поля, холодный и неподвижный, если бы мельник не хватил его за плечо и не потащил вперед, между кривыми рядами. Оглядел его белыми зрачками, достал из пестеря медвежью шкуру, сунул ее Ивану в руки и толкнул легонько вперед. Не успел Иван и двух шагов сделать, как окликнули его знакомым голосом: – Батюшка! Пришел! Пришел, не оставил меня! Видит Иван, бежит ему навстречу девка малая из сна, спотыкается, цепляется подолом за высокую траву, косица ее тонкая, светлая, аккуратно заплетенная плакальщицами и нарядной лентой повязанная, из стороны в сторону качается, глаза и щеки от слез блестят. Совсем ведь как его дочки, когда из разлуки его встречают, так же подпрыгивают и смотрят снизу вверх, ждут, когда подхватит их на руки каждую, покружит и подарочком каким одарит. Леденцом или лентой расшитой. Совсем ведь такая же! Только зрачки у ней белые, страшные, точно, как у мельника. Так ему жалко ее стало и так совестно от этой незаслуженной радости, сам-то он ведь даже имени ее не знает. Только Иван вдохнул, собираясь ее спросить, как мельник, будто учуяв, тронул его за плечо, покачал головой и указал на шкуру. Девка тоже на шкуру взгляд перевела, как лучина погасла вся и замерла тихонечко. Мигом стекла у ней с лица улыбка, смотрит сторожко, словно зверь, когда ветка под лапой хрустнула. – Видишь же – не твой он отец, отпусти его, – говорит мельник. Девка сморщила личико, сдвинула хмуро белесые брови и топнула ножкой. Большие глаза снова наполнились слезами. Кинулась к Ивану, схватила его за полы кафтана и заплакала. – Нет! Это батюшка за мной пришел! Он меня заберет домой! У него аж сердце этими слезами и умылось. А мельнику хоть бы что. – Дом у тебя теперь здесь, – сказал он, постучав по резной крыше голбца. Ивана от этого этот жеста всего холодным потом окатило. Захотел он возразить, да не смог: мельник как зыркнул, словно зарница без грома полыхнула, и язык Иванов к нёбу примерз. – Тогда со мной останется! – крикнула девка, – Ты же останешься со мной, тятя? Не покинешь меня? – обратила она на него свое несчастное заплаканное личико. Иван отшатнулся, сердце его облилось кровью. Разве можно так с дитем? Он неловко смял в ладонях шкуру, с надеждой посмотрев на мельника. Можно ведь что-то придумать? Маленькая ведь совсем, ясно, что страшно ей! – Разве не видишь ты, что живой он? И с живыми ему быть, – отрезал мельник. – Тятя! Скажи ему! – горько закричала она. Голос ее, по-детски высокий, резкий, зазвенел оглушительно, загремел среди вторящих ей голбцов, тяжелой чугунной волной заходил в голове и в костях, как внутри церковного колокола. Иван задохнулся от тяжести звука и от ее цепких маленьких пальцев, вцепившихся в его руки крепкой хваткой, сильно, кажется еще немного и проткнут его ладонь насквозь, как крюки, на которых мясники развешивают туши. От неожиданности и резкой боли он дернулся прочь, руки разжались, и шкура неопрятным комком упала в траву. Мельник, наоборот, шагнул ближе, пригнулся посреди этой бури и присел, заглядывая ей в глаза. Две пары молочных зрачков столкнулись, как две луны. Впервые с момента их с Иваном встречи, на лице мельника было что-то отличное от сурового недовольства. Уголки губ, прежде напряженно сжатые, мягко опустились в сожалении. Лицо его словно треснуло, и под гладкой холодной скорлупой показалось что-то мягкое, нежное, разорванное, что сочится кровью, гноем и слезами. Что-то не для его, Ивана, глаз. В то мгновение он ясно понял: если мельник узнает, что Иван это видел, то никогда ему не простит. Быть мельнику врагом не хотелось, и он поторопился отступить за широкую жилистую спину, туда, где он точно не увидит ничего лишнего. Он не видел, как мельник мягко разжал маленькие пальцы и поднес ее ладошку к шкуре, заставляя взять, только услышал, как после она громко всхлипнула, уронила сморщенное личико в засаленный мех и зарыдала навзрыд. Отчаянно, обреченно, без всякой надежды. Мельник сгорбился над ней сильнее, притянул к плечу и зашептал в маленькое ухо что-то, что осталось только между ними двоими. – Ну что ты, что ты… – только и долетело до Ивана, прежде, чем тот поднялся с колен, и его большая ладонь в скупой ласке огладила ей волосы. Губы мельника дрогнули, будто он хотел еще что-то произнести, но потом передумал. Его глаза, сухие и печальные, скользнули по ней в последний раз, и он развернулся прочь, увлекая Ивана за собой, оставляя ее горько реветь в медвежью шкуру. Иван дернулся раз, другой, да не вырвешься у мельника из хватки, не закричишь, оставалось только оглядываться на крохотную ее фигурку, освещенную лишь слабым светом луны да неверными свечными огоньками, пока та совсем не пропала из виду. Как голбцы остались позади, Иван шевельнул челюстью и понял, что может говорить. – Неужели ничего нельзя было придумать? – обстоятельно откашлявшись, осторожно спросил он. – Что, жалко ее стало? – неожиданно зло усмехнулся мельник. Ну и стало, подумал Иван, кому бы не стало? Но промолчал, вопросительно глядя в ответ. Мельник выгнул бровь. – Лишнее это. Ну да. Про каменное сердце мельника он уже слышал. Промеж жены-кикиморы и скачек по небу на волках. В целом, мысль его Иван уяснил, хоть был и не согласен: дите, оно ж и не думает о таком, оно тепла ищет и безопасности. – А почему язык мой отнял? Он вдруг подумал, что если б знал ее имя, то смог бы хотя бы свечку поставить. Мельник нахмурился. – Я сказал тебе не говорить с мертвяками. Всякий, кто обратится к мертвяку, в его власти останется, – мрачно ответил он, через чур внимательно вглядываясь в туман под ногами. Ивана как ледяной водой облили, волосы на загривке встали дыбом. – Она тебя в могилу сводила и едва не свела. И не жалко ей было ни тебя, ни живых твоих дочерей, ни жену. Не жалей ее, боярин, живи свою жизнь, – добавил он, отведя взгляд в даль. На лице его снова мелькнула тень того самого, слишком живого и раненного, что Иван видел ранее, и будь Иван человеком получше, или посмелее, он бы, конечно, спросил. Но, к сожалению, или к счастью, он не был ни тем, ни другим. Поэтому прикусил язык и сам принялся разглядывать туман под ногами. Они снова прошли под домовиной, и на этот раз Иван видел каждое исполинское бревно в ее обтесанном днище. Хотел еще получше разглядеть, что же там все-таки вырезано, птичья баба али мужик на рыбе, но не успел отыскать в переплетении узора – мельник быстро увел его прочь. Протянул руку, закрывая Ивану рукавом лицо, а в следующий момент они уже снова сидели в темной мельниковой избе, и под ладонями у Ивана была выскобленная до гладкости поверхность стола, а под задом укрытая вязанным покрывалом лавка. Мельник неторопливо убрал оплывшую свечу, фитиль ее еще исходил сизым дымком, а воск на блюдце едва схватился мягкой коркой. Ослепительный дневной свет хлынул сквозь открытые ставни, отчего в глазах на мгновение полыхнуло белым. Мельник оглядел его сложным взглядом сверху донизу и вышел на улицу. Кот тоже смерил Ивана внимательным взглядом, похожим на те, которыми Ивана бывало одаривал строгий дядька, в детстве учивший его счетной грамоте. Иван ответил коту так же, как и дядьке, пожав плечами, и поспешил наружу вслед за мельником. Все еще щурясь, он огляделся, будто впервые подмечая детали: вот Мстислав и Свияжко вытаращились на него, будто впервые увидели, вот сухостой шевелится на ветру, пчелы снуют над полевыми цветами… Он ведь мог остаться там, в мертвом мире! Живой, один, с мертвецами! От этой мысли у него ослабели колени и только сейчас он понял, что едва не произошло, какой беды он смог избежать. Теперь, при свете дня, жадно вдыхая душное медвяное разнотравье, он только диву давался, отчего так прикипел к девке, откуда в нем взялась такая жалость. Покосился на мельника, полный намеренья сердечно его отблагодарить. Тот сидел на лавке перед мельницей с закрытыми глазами и, кажется, тоже ловил полуденное тепло, млея под лучами живого солнца. Будто почувствовав его взгляд, не отрывая глаз, тот заговорил сам: – Мешки с серебром вели в горнице запертой оставить. И смотри там, надумаешь обмануть – будут у девки на том свете не только тятя, но и сестрицы. При свете дня, избавившись от ненавистной шкуры, Иван быстро снова сделался тем насмешливым плутом, каким был всегда. И хоть от слов мельника протянуло могильным холодом, Иван все еще помнил, как треснул камень и в разломе его обнажилось совсем другое, мягкое, сокровенное и беззащитное. – Это же дети! Помилуй души невинные! – притворно ужаснулся он, зная, как веселье его раздражает мельника. – Помилуй их сам, – недовольно ответил он, приоткрывая один глаз. – Тринадцать мешков, не забудь. Вот же упырь. Иван покачал головой, посмеиваясь. – Прощай, Андрей Василич. Бог даст – никогда не увидимся, – весело махнул ему рукой боярин и поспешил к своей оседланной кобыле. Мельник ответил ему недоверчивым гудением и снова закрыл глаз.

***

Федот всплеснул лапами, совсем как человек, и сел, оборачиваясь пушистым хвостом, каждой пядью своего меха выражая неодобрение. – Ну вот что ты за мужик такой, Андрей? Ну разве ж можно так? – горестно протянул он, провожая тоскливым взглядом монеты. Андрей, не ответив, зачерпнул серебро полными горстями и с яростью швырнул в пруд. Зачерпнул снова и снова бросил подальше от берега. Черти весело вились вокруг него, издевательски приговаривая: – Видим теперь, мельничек, совсем не подобрел ты. – Да-да! Сердце мельницы – камень, сердце мельника – каменное! – захихикал один. – Тринадцать мешков, ты подумай только! Боярину-то придется два раза с людей податей собрать, а может и три! Все кубышки свои разбить! По миру люди пойдут, а боярина в петле вздернут! – вторил ему другой. – Есть ли мне дело? – угрюмо отрезал мельник, бросая полную горсть под мельничное колесо. – А все ж ради любви! – издевательски подпел им третий, уворачиваясь в воздухе, от вялой Андреевой руки. – Ах, любовь! А невеста-то его не помнит, совсем не помнит! У ней мозгов меньше, чем у гнилого карася! – с притворной жалостью пропищал четвертый. – А ну, каждый взял по мешку и выложил мне на дне пруда по святому псалому! Да постарайтесь! Чья работа мне не понравится – привяжу за хвост к мельничному колесу! – зло прикрикнул на них Андрей. С визгом черти подхватили мешки и визгливыми криками и брызгами врезались в мутную воду.