Иконы для атеистов

После недельного больничного, хрустя спиной и шмыгая носом, после работы бреду по двору скучнейшего педагогического. Никогда бы не вернулся, ни за какие деньги, серьезно. Из плюсов в этой яме были лишь только преподы с наплевательским отношением к сессиям. Остальное — минусы. Минусы из кирпичиков изодранных стен, из мрачных кабинетов и злобных охранников. Но это, если честно, сущий пустяк. Педагогический дал мне корочку, возможность скоротать время и неглупых товарищей по бутылке. В педе я неплохо учился, хотя часто откровенно бездельничал.  В общем, пед — неплохая штука, но в нем нет ее. Музыки. Ни одна струна не звучит. Ни один аккорд не фальшивит. Ни одной ноты. Никто не прибавит звука и не попросит начать сначала. Вместо скрипа гитары — мелодичный голос преподши. Вместо ругательств фортепиано — нудная трель лекций. Убивало. Заставляло забывать и терзаться в несбыточных мечтах. В грусти своей я был не один. Когда-то, в момент охватившей печали, я тайком курил в каком-то сером переулке. Юноша, рядом со мной устроившийся, пьяно плакался мне о мечте стать актером. Втирал что-то несвязное о всяких театралах и баснях Крылова, растирая покрасневшие глаза сбитыми костяшками. Жалостливый ребенок. И теперь, сидя скучающе на лавочке, я жду печально несостоявшегося актера. Хлопушки. Красный занавес. Аплодисменты? Грандиозно, отсвечивая ослепительной улыбкой, ко мне надвигается ходячий ароматизатор. В руках — огромный букет сирени. Верхние пуговицы не застегнуты — «ловушка для прелестных брюнеток», по словам актера. Он садится рядом со мной неприлично близко, закидывая на скамейку еще и стройные ноги в коричневых брюках. Улыбается лукаво, шевелит бровями. На кого, спрашивается, он пытается произвести впечатление? Хмыкаю и отворачиваюсь. Приглядываться к актеру занятие не из приятных: стоит вглядеться в его ослепительную морду, так сразу в глаза бросаются печальные карие радужки и подрагивающие уголки губ. Актер тем временем глагольствует: — Ромео, тсс… Ромео!.. — Мечтательно цитирует. Странная фишка умело читать стихи — еще одна гордость актера. Плюсик в копилочку брюнеток, что тот успел напоить шампанским из «Пятерочки»… — Чего тебе, Джульетта? — Глухо смеюсь. — Я уже полчаса тут торчу, где ты пропадаешь? — Задержали, — вздыхает горестно актер, поправляя коричневый галстук. — Но весь день свой я жил в предвкушении попойки за твой счет и… — Да ну? — Щурюсь скептически, наконец переведя взгляд на актера. Сразу жалею: печальный взор из-под ресниц заставляет усомниться в намерениях друга. Осмеливаюсь выдвинуть идею: — Отказали? — Отказали, — еще горестнее, еще тише. Частные театры, куда можно попытаться втиснуться без «стихочитательной» корочки оставались все такими же непреклонными, несмотря на способности актера. — Ладно, — подушечками пальцев хлопаю того по плечу. — Пойдем, Сев, отвлечешься. Сева соскальзывает со скамейки и бредет со мной, бормоча под нос что-то из любимого всем сердцем Блока. — Расскажи тот, красивый, — прошу его. Севе бы стоять на горе с громкоговорителем и читать стихи. Не басни Крылова, не Пушкина, а только такие, как сейчас… — Только губы с запекшейся кровью, — в чувствах молвит Сева. — На иконе твоей золотой. Разве это мы звали любовью? — Преломились безумной чертой? — Пытаюсь закончить за него, потому что слышал это миллионы раз, в каждой неудаче актера, в каждой его пьяной истерике… — Именно, — улыбается Сева. И мы бредем через безлюдные Питерские улицы. Вечер пятницы — а улица пуста. Городские алгоритмы сбились по совсем неизвестной нам с актером причине. Где-то в подсознании мелькает напоминание, что завтра у меня, вообще-то, смена, и мне вообще негоже упиваться в хламину. Плевать? Немного. Сева тычет пальцем в какой-то дом, который мы быстро огибаем. И вот. Алгоритмы восстановлены, людей — слишком много на один мост. Толпа муравейником все сыпет и сыпет, и Сева пускается в свою красивую, поэтичную ругань, где отчего-то никогда нет матов. Святой, да, Сев?.. Невольно цепляюсь взглядом за каждого парня, который кажется мне чуть ниже и сильно тоще меня самого. Мыслено закипаю, ругаю себя за назойливые мысли. Лика же сказала, не судить по первым впечатлениям. А впечатления о Янни у меня были как фейерверки — страшные, яркие и необычные. — Ау-у? — Сева машет ладонью у меня перед носом. — Ромео, очнись! Кого ты там увидел? Джульетта растерянно вертит головой, выискивая причину моей рассеянности. Как и я — не находит. Похожих много, мимо нас бегут фейки и фальшивки, но Янни — ни одного. — Забей, — сжимаю губы в линию. — Почти дошли, смотри. В контраст со светлой душной улицей кафе, куда мы заходим, на радость прохладно и безлюдно. Сева грациозно садится за самый дальний столик на красный диванчик, я плюхаюсь рядом. Молоденькая официантка, похожая на девчонку из моей старой школы, кладет перед нами меню. Сева своим притягательным тоном заказывает что-то явно пьянящее, а я ограничиваюсь коктейлем. Сева с напускным разочарованием косит на меня взгляд. — Не сегодня, Джульетта, — качаю головой. — Смена, понимаешь… Сева кивает. Спустя несколько часов, когда мир за прозрачными окнами темнеет, обнаруживаю, что выхожу из бара под пьяное хныканье своего друга-актера. Тот виснет на моем плече и тянет воротник кофты вниз, но я не даю себе забыть, что рядом со мной главный эстет вуза. Сева двигается плавно, хоть и шатко. Расстегнутые пуговицы определенно добавляют ему антуража, а растрепанные русые пряди падают на мокрое от пота лицо, как укладка звезды. — Нико, — стонет друг. — Я спать хочу. Я бурчу в ответ что-то невнятное, потому что идти в квартиру Севы желания нет никакого — минимализм, или что за хрень творится у него дома — я не знаю, но провести ночь в компании статуэток жутких кошечек и ангелов… Нет, избавьте. Я покрепче хватаю Севу за плечи, удерживая его неспокойное тело в вертикальном положении. Актер все стонет и стонет что-то невнятное. И когда он успел так нажраться? Это же, черт побери, сама дева Артемида! К сигаретам не притрагивается даже кончиком мизинца, шугается как кот любого упоминания наркотиков и переизбытка вредной пищи… Поди совсем худо, раз такая опера. Мы бредем медленно, как улитки, двигающиеся к Фудзияме. Питерские улицы стремительно наполняются людьми — город живет вечными криками и песнями в унисон, учитывая, что на дворе июнь месяц. Уличные музыканты закатили свою оглушительную симфонию, туристы обнюхивают площади и катеры… А мы с Севой — два разобранных конструктора, две раздолбанные мечты, разбитые о берег волны. Звучит пафосно, по-Севовски, но как жестоко все это на деле. Я ускоряю шаг и выкидываю все навязчивые ниточки мыслей, только бы побыстрее дотащить актера до квартиры. Наконец сворачиваю в двор, где нет никаких туристов. Опускаю Севу на подбитую ветром скамейку, сам падаю рядом и закидываю ногу на ногу. Сева льнет ко мне, а я абие закуриваю. Дым струей плюет мне в легкие. Возможно, это даже приятно. — Дай, — ноет Сева. — Ты же не куришь, — выгибаю бровь. — Не курю, — соглашается Сева покорно. — Дай. Делаю неторопливую затяжку, снова выдыхаю и неохотно протягиваю Севе сигарету. Тот берет. Безстудно вертит в руках, будто трубочку. Не курит и, кажется, не собирается. Сигарета тлеет и тлеет сама по себе, а Сева приручает ее и бесстрастно смотрит. — Хочу безумно жить, — таким же безразличным тоном декламирует друг. — Все сущее — увековечить. Это тоже Блок. — Красиво. — У него все красиво. По-настоящему. Я тоже хочу по-настоящему, — Сева вертит сигарету, приближает ее к румяному лицу. — Несбывшееся — воплотить. Пусть душит жизни сон тяжелый… Стихи. Стихи, Сева, сигарета — все на одну букву. Я дергаюсь нервно — достаю из пачки вторую сигарету и прикуриваю. Сева не умеет говорить. Он стреляет своими стихами, он знает все, знает так хорошо, что любой педагог позавидует. Но каждый раз я все больше видел в друге ходячий томик Блока, чем реального человека с громоздким чемоданом проблем. Чем печальнее стихотворение — тем хуже и актеру. — Хватит, — говорю вдруг. — Вставай. Сева мычит недовольно, но я непреклонен: тушу обе сигареты и хватаю друга за шиворот. Поднимаюсь по лестнице и поднимаюсь медленно, учитывая мою ношу. Переступаю порог, не снимая обуви прохожу в комнату и роняю Севу на кровать. — Спи, ладно? — Испытывая некое дежавю с привкусом розовых волос, говорю я. — Я не против. Все, спи, если встанешь, а меня не будет, что очень вряд ли, то в холодильнике есть… что-то точно. Сева кивает, благодарит меня слезно и зарывается носом в подушку, скидывая кеды на пол. Дома донельзя душно. Я скольжу вдоль коридора и меняю кофту на домашнюю, заношенную до дыр, футболку. Оставляю Севе дубликат ключа на «всякий пожарный» и закрываю дверь. Маршрут тот же: подъезд, лестница, дверь… Сажусь на ту же скамейку и снова закуриваю. Дым ласкает легкие, но чувствую я лишь мнимое спокойствие. Фонарь надо мной — одиноко-желтый, единственный источник света в темном дворе. Даже алкаши сегодня спят. И мне надо, одергиваю себя я, но с места не встаю. Курю. Ласка дыма сменяется обдиранием легких. Закрываю глаза, открываю, снова закрываю… Однотипно. Знакомо. Повторяю эти два действия циклом, пока картинка двора вдруг не меняется. Во двор сворачивает мальчишка — джинсы на нем свисают мешком, в руках — томится плеер. Издалека, даже в очках, вижу размыто, поэтому остальная часть ночной личности для меня — тайна. Проходя мимо разваливающейся детской площадки, мальчишка вдруг замирает подозрительно. Нажимает что-то на плеере и продолжает путь. Отмечаю, какой плавной и удивительно нежной кажется мне походка мальчишки, пока не обнаруживаю, что тот нагло уселся возле меня. — Соскучился? — Лукавит Янни. Корчу ему гримасу. Янни с момента нашей встречи ничуть не изменился — те же уродливые острые кости, та же лавина темных кудрей… Я бесстыдно разглядываю тонкие, похожие на сигареты в моем кармане, пальцы. В левой ладони у Янни плеер. — Земфира, — поясняет Янни, заметив, что разглядывание его атрибута слишком затянулось. — Послушай. И дитя Афродиты рывком поднимает голову, раскидывая кудри по спине. И тут я замечаю, что неумолимо и незаметно изменилось в юноше. На нижней губе, бледной и потрескавшейся, теперь болтались два серебрянных колечка. …Ого. — Красиво, — выдыхаю против воли. — Последовал твоему совету, — Янни чуть сильнее сжимает плеер вампирскими пальцами. — Позволить быть ребенком. — Не знал, что гожусь в психологии. — Не годишься. Янни. Утомленный безумно и бездумно. По его синякам и по этим, черт возьми, костям, от которых я не могу оторвать взгляд, вижу, какой он несчастный. Янни горько усмехается чему-то своему — то ли моей беспричинной заинтересованности, то ли еще чему-то. Он вдруг протягивает мне наушник, двигается ближе и говорит печально: — Держи. Втыкаю покорно. Знакомые ноты — я узнаю ее из тысячи голосов, эту больную и тревожную…

Полюби, и мне осталось жить

Ровно девять лун, а после – вечное солнце

Проводи, и я буду плыть

Если хватит кpон и если память веpнётся…

— Не знал, что ты слушаешь Земфиру, — констатирую совершенно очевидную вещь и тут же тушуюсь. Когда песня заканчивается, тихонько смеюсь: — Ночные Снайперы тоже? — В точку. Я курю уже третью сигарету и никак не могу справиться с ощущением… с этой мерзкой скользкой кожей, с этой завистью непонятно кому и чему. Я еще не до конца оклемался после событий недельной давности, а Янни так и вовсе — открыл мне двери в гнусную тоску. — Ты пришел специально, — догадываюсь вдруг, когда Земфира заканчивает очередное унылое изливание души. — Запомнил, где я живу. — У тебя завышенное самомнение, — фыркает Янни иронично и мягко, хотя я в его колкость ни секунды не верю. — Случайно шел. — Случайности не случайны, — настаиваю я. — Нельзя случайно забрести в место, где из достопримечательностей только разбитые окна. — Как грубо. Благолепный двор. — Да нихера. Дитя Афродиты мнется. Сам, того не замечая, начинает хрустеть пальцами. Я вдруг вспоминаю его слова, тогда, неделю назад: «честность тебе к лицу». И осмеливаюсь заявить: — А тебе не идет ложь. Янни лишь косо смотрит на меня, поэтому, думаю, этот раунд остался за мной. Ну и кем я буду, если не доведу дело до конца? — Я приготовил блины, — говорю почти ласково, как с кошкой. — А Сева вырубился, поэтому мы не попробовали. — Сева? — Друг. Янни кивает. И ничего не говорит. — Поднимешься? — Будь менее искренним, — вздохнув, советует Янни устало. И встает. Два-ноль, ангел. Десять ступенек обшарпанной лестницы, где воняет битым стеклом и чужими срывами. Я захожу в квартиру и веду за собой создание, что легче перьев. И горжусь этим. Я не могу его оставить, потому что негоже это — бросать изувеченного ангела. Но тогда возникает вопрос: зачем мне дома этот ангел? — Так что за Сева? — Интересуется Янни, стягивая кеды — пошарпанные конверсы, отмечаю я. — И… — Почему он у меня, — заканчиваю за него. — Тебе лучше с ним познакомиться, он тебе понравится. — Так и будешь знакомить со своими друзьями в своей квартире? Кстати, да. Забавно. Или нет, потому что обстоятельства знакомств выходят донельзя печальными. — Ну, будет группа по интересам, — отвечаю в итоге невозмутимо. Пока Янни возится в ванне, я завариваю чай. Проверяю Севу — дрыхнет убитой тушей, так что его не трогаю. Чай выходит мерзотно-бледным, поэтому приходится лезть за пакетиками снова. Ставлю чашки — не к месту Рождественские, подаренные Ликой. Интересно, как там она?.. — Пахнет вкусно, — кивает внезапно появившийся Янни. Кудри у него теперь мокрые, на голых плечах — капли. Он одновременно жуток и бесподобен — ребра торчат, а кожа — как молочный порошок. Я отвожу взгляд. Мы усаживаемся. — У тебя в шкафу одни эти олимпийки, — шутит Янни. — Я еще в прошлый раз заметил. Киваю. Слова не лезут. Еда — тоже. — Илиада, — вдруг озаряет меня. — Илиада. Греция. Война. Расскажешь? Янни удивленно вскидывает брови: — Умело отводишь тему? — От олимпиек в моем шкафу? — Мало ли что у тебя еще в шкафу, — Янни неопределенно машет рукой. — Ладно, Греция. Что ты хотел? — Не особо шарю, — признаюсь. — Ну, война? Янни красив. Чертовски. Адски. Он будто мерещится мне в жутком кошмаре, после которого просыпаешься в холодном поту. Я усиленно пытаюсь представить его самим Сатаной. Но он ангел. И мне нужно гнать его взашей. Пока он не проел мне все мозги. До дыр. Мой настрой моментально испарился. Что-то с чаем? Вряд ли. — Жила была Елена Троянская, — начинает Янни, поднося чашку к губам. — У нее был нож — Катоприс, но она использовала его как зеркало. Муж ее — Менелай, это который дрался с Парисом… — Погоди. Давай самое интересное. Без лекций. Янни задумчиво и долго пьет чай. — Ахиллес. — Ну это банально. Янни цокает, мол, закрой рот, я не договорил. — Ахиллес. Тот, про чью пяту постоянно говорят. Хотя пяты по версии Гомера и не было вовсе, — говорит он возмущенно и тихо. — Ладно, дальше. Был Патрокл. Когда Патрокл погиб, Ахилл попросил смешать их прах вместе. — Красиво. — Красиво, — соглашается. — Ахилл выбрал раннюю смерть ради славы, хотя мог жить долго. — Но жить забытым. — Ты бы выбрал славу? — Сева бы да. — А ты? Я спрашиваю тебя. Меня обычно не спрашивают. Я достаю сигарету — вкус на языке горький и противный. Что я выберу? За свои годы я не стал известным и старым. И почти сдох никем. Видимо, на моем лице все четко написано, потому что Янни криво усмехается: — Ну, такой вариант тоже есть. Один из самых известных. Продолжим, — он бесстыдно вытаскивает сигарету из из моей пачки и прикуривает. Над столом образуется облачко дыма. — Можно полагать, что Патрокл погиб по вине Ахиллеса. Агамемнон — один царь — настал на греков гнев Ахилла. И тот отказался воевать. Вместо него на поле вышел Патрокл. И погиб. — Но никто не просил Патрокла идти против Гектора и лезть на стену Трои, — возражаю я. — Патрокл возомнил о себе слишком много. И помер. — Я придерживаюсь версии, в которой Патрокл вышел на поле боя ради Ахилла. Он не хотел смерти возлюбленного. — Они были друзьями. — Какая разница? — Янни выразительно вскинул брови. — Разные версии, интерпретации. Но суть-то одна. Они отдали жизни друг за друга. — И к чему ты ведешь? — Да ни к чему, — снова жмет Янни плечами. — Ты просил красивую историю — ты ее получил. Кстати, как руки? — И это я перевожу тему? Янни усмехается. Как-то криво и совсем невесело. Курит он тоже мрачно, будто бы это — его последнее курево перед смертью. Пока Янни убивается, я прокручиваю в голове наш диалог. Смерть за друга. Красивые истории. А я? Умер бы я за другого? Да. Учитывая мое отношение к жизни — стопроцентное да. Прямо да-да-да. Наверное, в Греции это считалось бы благородной хренью. К слову, о хрени. То ли сигареты бьют в разум, то ли крепкий чай — я вдруг осознаю, что что всего это, что сейчас происходит, вообще быть не должно. Я приручаю ангела. Зачем? Я не выношу одиночества? Есть Лика. На край-конец — Сева. Мне не с кем поболтать? Бред, ненавижу разговаривать. Я оттягиваю смерть? Не собирался помирать в ближайшие дни. И Греция мне боком не сдалась. Не люблю историю. Значит, я приручаю ангела. Потому что он ангел, а не божество, хотя может и божество илиилиили… Стоп. Все, стоп, Нико, успокойся. Приляг. Я судорожно моргаю и часто дышу. Фокусирую взгляд на Янни. Он не съел ни куска. Заболтал меня, мразота. И сейчас заболтает, если я ничего не скажу… — Эй, Нико. А я что говорил. — Нико, — тянет гласные. — Ни-ко. Это что за имя вообще? Нико, расскажи, что подростки еще делают? — Пирса же есть уже, — отвечаю неохотно. — Не знаю, домой ночью приди. Напейся. — Скучно. — А что не скучно? — Ты? Замолчи, а? — Ладно. — Заявляю я вдруг. — Поболтали — и хватит. Ешь. Потом кое-что покажу. — Ох, — смеется. — Давай сразу с «покажу». Очень вкусные блины. Ты же не ел, думаю я. Не ел и нагло врешь. Пытаешься заболтать? Медленно скольжу взглядом по очерченной линии челюсти, по худым рукам. Опять. Слишком много его рук и слишком много самого Янни в этой комнате. Не хватало еще с ним разбираться. — Ладно, — киваю. И встаю. Оставляю дверь открытой и сразу сворачиваю на лестницу. Каменные ступеньки старенькие и истоптанные. И Янни за мной — такой же истоптанный…

___

— Извини-и, — в тысячный раз канючит Сева. — Правда. Вот идиот. Объяснил же ему — все в порядке. Файн. Окей. Гуд. А он нет — все длит свою тираду. Я облокачиваюсь на стойку. — Сев, все хорошо. Сева вроде бы успокаивается. Водит по струнам старенькой гитары в разделе «Б.У. Скидка». Потом нетерпеливо вертится на месте. Черный галстук на нем как змейка — струится и извивается каждым телодвижением. Он-то по выходным не работает. — Вообще отшибло меня, — Сева подходит к стойке с акустикой. Бренчит расстроенной стрункой. — Ты, кажется, с кем-то болтал? — Кажется. Кажется. С избитым божеством. Магазин музыкальных инструментов. Окошко с видом на забегаловку. Комната для персонала, воняющая бич пакетами. Торчки из музыкальных клубов, покупающие кортовские гитары для своих выступлений. Корт. Классная фирма. Звучащая. У меня тоже пылится одна. Сева в гарнитур магазина один на один метр не вписывается вообще. — И с кем? — Да так. Сева вопросительно выгибает бровь: — Дама? Я хмыкаю. Дама. Посетителей почти нет. Пусто и ужасно душно. И Сева. С похмелья. — Мейби домой? — Предлагаю ему. — Тебе бы поспать. Сева поджимает губы. Румяный и нездоровый, будто до сих пор пьяный. — Я еще чуть-чуть, — отступает он. — До первого посетителя. Нам, кажется, толком и сказать друг другу нечего. Сева немного опухший, его аккуратному лицу совершенно не идет алкоголь. Сева, видать, так не считает. Каждый взгляд — замечаю в нем новую деталь. Лучше не смотреть. — Ну, что за друга ты привел? Не хочешь поделиться? — голосом рассказчика вновь вопрошает Сева. Нет. Сева качает головой в такт музыке. Небольшая колонка завывает пропитанного ненавистью пирокинесиса. Актер такую музыку не ценит совершенно, но куда уж тут денешься. — Да так. Случайно познакомились неделю назад. Поболтали. — Как зовут? Янни. Но это кличка, нет? Янни. Янни. Как Янкиз. — Не знаю. Сева смеется. — Прелесть, а не друг. Хочется выволочь Севу прочь. Чтобы не… Шумно. Сева тихий, музыка — почти шепот, а по ощущениям в магазине стадо лошадей. У Янни наверняка тоже своя жизнь за пределами моей квартиры. Нормальная, насколько может быть у человека, который впадает почти в истерику от взгляда на крышу. В голове лестничная клетка. Кривые надписи на стене и «Н + Э» чьей-то рукой. Запах железа и моих дешевых сигарет. Широко распахнутые зеленые глаза и сжатые до скрипа зубы. — Сев, тебе правда пора, — устало тру переносицу. — Мне достанется. Актер расстроенно вздыхает. Что-то в его съемной однушке пугает его до потери самообладания, до того, что он перестает цитировать Блока и Ахматову. Виновато поджимаю губы. — Не переживай, Ромео, — фыркает Сева. Хлопок двери. Колокольчик. Следующая песня. Шумно.

Интересно, как ты там?

Буду думать, что в порядке…

И снова Земфира. Нет, не сейчас. Переключаю.

Но в худой руке вдруг из тени мизерикорд

Предательски блеснёт: я подставился под удар

Еще лучше. По словам Севы, в этой никчемной истории я — Ромео. Сам Сева — Джульетта. Лика наверняка была бы тем чуваком, который дал Джульетте снотворное. Кажется, Лоренцо. А есть ли место Янни в этой эпопее? Янни не убийца. Немного само-, но не убийца. Значит, Меркуцио. В моем представлении тот был достаточно привлекательным. Меркуцио. Это, кажется, тот, что сдохнет. М-да. Ну нельзя же так. А «Пиро…» все завывает:

Дьявольская деталь — эти ангельские глаза.

— Заткни-ись… Ну нельзя, нельзя. Он сгрызет меня, он выест из меня то, что живого осталось во мне. А живого во мне мало. Он опасен, плююсь я, когда выключаю музыку. Он такой же, как я, я могу не сдержаться, думаю я, когда достаю телефон. Его пугает то, что должно пугать меня, думаю я, когда нахожу недавно добавленный контакт. — Слушаю? — Хрипло с конца провода. Спал поди. — Сори, разбудил. Янни что-то бубнит в трубку. Прокашливается. — Что-то хотел? — Мягко. — Приедешь? Возле пятерки, которая у моего дома, там магазинчик есть музыкальный. — Зачем? — Хочу послушать про Грецию. Еще. У меня кола диетическая есть. Что я, мать его, творю. Янни молчит. Минуту, две, пять. День. Месяц. Или лишь пять секунд. — Через час буду. Я пожалею. Очень.