Иконы для атеистов

Зря. Очень зря. — Да я тебе говорю, тень должна быть живой! — Орет Лика, разбрызгивая краску по полу. Моя комната напоминает стену из «Скама. Франция». Осталось только здесь переспать. — Так сделай неправильную, — советует Сева. — Искусство требует эксперимента. Эксперименты. Это как позвать Янни к себе на работу. Или как записаться к психиатру, а в последний момент все отменить. У Севы в руках бутылка чего-то странно пахнущего. В голосе Севы что-то печальное и сдавленное. Весь Сева сегодня — печаль. Чертовы театры. Печаль. Печаль — мерзотное и кислое слово. Я отгородился от него стеной, стеклом, заслоном, спрятался так, чтобы не достала. Чтобы больше ею не дышать. Чтобы Лика больше не срывалась в пять утра. Чтобы Янни больше не носил мои вещи. Это, вроде как, жизнь? В жизнь, вроде как, нужно вникнуть. Понять, прощупать, сделать то, что я никогда не умел. И начать я решаю с разговора Севы и Лики. — Вот здесь, посмотри, — Лика нервно стучит по колену пальцем. — Криво. — Это неповторимо, — хвалит Сева. — А не криво. Льстец. Лика нервно смеется. Рука дрожит, красная баночка с краской вдруг падает. Растекается. У Янни на шортах были такие же пятна. Тогда, месяц назад. Месяц? Да, Нико. Месяц. Месяц… У Лики уже вымылась краска с волос, оставив лишь нежный зефирный оттенок. Сева вечно-молодой-вечно-пьяный, а Янни… Каждое воспоминание о нем — острое. Неправильно здесь вообще все — такие, как я, не могут вспоминать человека дольше пяти минут. Как это называется? Скучать. Фу. — Неповторимо? Думаешь? — Сомневается Лика. Сева кивает: — Лик, детка, ты же художница. Только бездари рисуют ровно. А ты пишешь. — Как пафосно. — Но верно? — Ага, — Лика вдруг улыбается. Улыбается? Искренне? Не знаю. Мне кажется, я ее не вижу. Севу не вижу. Янни не помню. Так нельзя. Надо вернуться. — Лика-а, дай воды. Лика почти не глядя швыряет в меня бутылку. Вода холодная, а хочется по-простому кофе. Чтобы обжигало… И курить. Руки чешутся. Стоп. Вернись. — Вот сюда красный, — советует Сева, поджимая губы. Лика кивает. Сосредоточено водит кистью по мольберту, который притащила в мою квартиру. «Пейзажи у тебя красивые», как сказала по телефону она, уже подходя ко мне. А у меня — Сева. И тут понеслось. Актер-эстет и художница-перфекционистка. Вау. — Ты был обязан был познакомить нас! — Причитала Лика, пока я заваривал чай. — Верно дама говорит, — вторил ей актер. — Такое талантище спрятал! И тут глаза-сердечки, пейзажи и «Хоспаде, Нико, как хорошо жить на втором этаже!». Не прыгайте главное. — Я покурю, — бросаю друзьям. Лика бросает на меня обеспокоенный взгляд, мол, все в порядке. Я отмахиваюсь и вытаскиваю Винстон из шкафчика. Втыкаю наушники в уши. Дым — едкий и прямо-таки разъедает легкие. Из открытого окна в меня плюются мелкие капельки, такие острые и ледяные, что хуже даже ливня. Странная полутьма и желтый свет фонарей.

это ёбаное лето

оставит напоследок

пятно крови на кедах

это ёбаное лето

склеит из сгоревших веток

гробики для нервных клеток…

Медленный вой вокалиста «Сметаны». А ведь сейчас правда лето. Как там говорили? Как год встретишь, так его и проведешь? Наверное, с летом так же. Все хреново. Нервно смеюсь, одновременно заходясь в нервном кашле. И этот мерзкий дождь. Пережить бы лето — уже хорошо. Потом еще больше работать. И все, наверное, хорошо. Тушу сигарету. Хочется еще, но в пачке осталось всего три штуки. Из дома выходить не хочется. Мокро же. А там и детство, где вау-мне-уже-десять, где час купания в лужах с одноклассниками, которых и не помнишь уже. А потом простуда и мама ругается. Градусник под мышкой, варение с чаем, плед в клеточку. И «ну мам, я уже не болею, можно с Владиком на площадку?» На вкус как тепло. Может, еще одну? Нет. А потом — бац! — взгляд цепляется за хлюпающие раздолбанные Вансы, за непривычные широкие джинсы на красном ремне… Ого. Блин, нет. Или да. Волосы — раньше плавно спадающие на грудь — неровно и слишком идеально вьются лесенкой на плечах, спадая на спину. Щурюсь. Разглядеть не могу, пока человек внизу не поднимает голову. И даже со второго этажа я отчетливо вижу два блестящих колечка на нижней губе. Даже не вижу. Чувствую. Знаю. — Янни! — Кричу. — Эй! Янни дергается нервно и дрожаще от капель и моего крика. Выдергивает из ушей длиннющие проводные наушники и склоняет голову. — Сталкер чертов, — кричу я. Янни показывает мне средний палец — одни кости. — Я напротив живу! — Хриплым криком отвечает он. — Напротив продуктового. Замечаю на сгибе его локтя пакетик из ближайшего продуктового. Блин, даже не заметил, идиот. Мысленно ударяю себя по голове. Оказывается, мы почти соседи. — Зайдешь? — Я идиот. Конкретный. Янни кивает. И скрывается в подъезде. Он протягивает мне пакет и наушники, стягивая Вансы с мокрющими шнурками. И носки с кошачьими мордочками снимает — вешает в ванной вместе с кофтой. — Есть свитер какой-нибудь? — Интересуется он. — Поищи в шкафу, — бросаю незаинтересованно, вытаскивая из пакетика Янни банку кофе и овсяное печенье «Яшкино». — Блин, Янкиз, я обожаю это печенье. — Бери. И вот передо мной Янни — мокрый, с обкорнанными волосами, пусть даже совсем чуть-чуть, — в моем лонге с логотипом «Радиохэд». Необычно. — Эй, Ник, кто там? Звонкий голос Лики возвращает меня в реальность. Янни вскидывает брови. — Лика, что ли? — А ты помнишь? — А ты бы такое забыл? А он прав. — Вечер знакомств, — бросаю нервно и веду Янни в свою комнату. — Здравствуй, милый друг, — поет подвыпивший Сева, плавно машущий Янни рукой. — Для иных ты — и муза, и чудо… Янни морщится. Я спешу пояснить: — Это Сева. Он будущий актер. И он хочет сказать, что ты красивый. Наверное. И не врет же. Я цепляю взглядом мурашки на тонкой шее и трещинки на нижней губе, которую Янни кусает каждую минуту. А потом смотрю на хмурую Лику. — Янни. — Лика. — Ян Марсельевич. — Милолика Алексеевна. — Пиздец, — роняет Сева. — Что за кошмар? — Заткнись, Вячеслав Вячеславович, — хмыкаю я, удивленный неожиданной брани из уст Севы. — Тебя вообще не удивляет, откуда они знают отчества? Сева отрицательно мотает головой и утыкается в свой стакан. — Ник, если ты помнишь, — хмурится Лика с укором. — Я говорила, что Янни — та еще язва и с ним лучше не связываться. Янни выразительно хлопает своими зеленущими глазами. — Да все хорошо, — отмахиваюсь. — Янни такой же, как и мы. — Тупой? — Предлагает Лика. — Необычный, — выдвигает Сева. — Нормальный, — заканчиваю я этот самобуллинг. — Все будет хорошо, Лик. Лика поджимает губы с сомнением, но в итоге кивает, снова занимая руки кистью и палитрой. — Ого, — Янни, проигнорировав всю перепалку, склоняется над мольбертом, — Пейзаж? Вау. — Не льсти, — хмыкает Лика, явно польщенная комплиментом. — Эй, Сева, а что ты думаешь про фонарь? Сев! Мы с Янни оставляем художественное объединение наедине. Я завариваю кофе и распаковываю хрустящие печеньки. Крапинки шоколада сыпятся на скатерть. — Вкуснятина, — говорю серьезно. — Покупать тебе каждый день? Янни не шутит, потому что, если честно, не смешно. Я киваю. — Овсяное только. Я кусаю губы, потому что хочется… спросить. Хоть что. Сказать. Почему Янни каждую встречу совсем чужой и зачем соглашается возиться со мной, может быть. Или кто вообще такой Янни и что играет в его стареньких наушниках… — Как ты? — Нормально. — Уверен? — Нежно, потому что у Янни выходит нежно всегда. — Я не знал, что тебя Яном зовут. Янни замирает. Усмехается чему-то своему и на выдохе говорит: — А как еще… — почему-то утвердительно. — Но давай оставим как было. И когда Лика смеется с шуток Севы, и когда Янни задумчиво тянет свой кофе, мне, почему-то, спокойно. По-домашнему. Где-то внутри рвет и мечет от осознания, что я этого не заслужил. Потому что ни разу не спас Лику и не смог отучить Севу от его пьянств. И эта муть с Янни, который чужой и свой, с которым связан этот жалкий месяц. И жалкое здесь вообще все. И старенький мольберт Лики, и я, и старая кортовская гитара в моей комнате, и Сева-вечно-пьяный… Только нежный и изнеженный Янни латает мне самоощущение. — Закончила! — Гордо объявляет Лика. — Эй, нет! Еще не смотри, — пинает Севу в ногу. — Утром увидите! — Поздравляю, — лаконично кивает Янни. — Нужно отпраздновать, — с философским видом отмечает Сева. — Лик, детка, нам надо выпить. — Тебе уже хватит, — бросаю я с сомнением. — Тогда вам нужно отпраздновать. Или Лике. — Пойдем уже, — закатывает глаза Лика. — Трезвей, не так уж много и выдул. — Дохрена, — замечаю я. Лика цокает, Сева улыбается краешками губ. Шуршание шкафа и Ликиных шлепок. И дверь захлопывается. И мне становится действительно не по себе. Янни умиротворенно стряхивает пепел в стекляшку пепельницы. — Такой шум и такой повод. — Эй, Янни. Ангел наклоняет голову, мол, слушаю. — Я не умру. Можешь уйти. Я не буду грузить, окей? — Ты странный. Я пытаюсь прочитать его и бесконечно, бесконечно путаюсь. На лице вечная печаль и глубокая усталость — то ли от себя, то ли от всего, что вокруг. Мне его не понять. Янни крутит на пальце темную кудряшку, больше схожий с потерявшейся девочкой, чем со взрослым человеком. — Я серьезно. — Я тоже. — Я правда не хочу тебя нагружать. Янни хмыкает мягко: — Но ты сам меня позвал. — До меня только дошло, — поджимаю губы. — Но я больше не собираюсь умирать, не нужно за мной… смотреть. В глазах ангела читаю лишь «твоя честность выбешивает» — явное и нескрываемое. — Но мне интересно, — будто через силу давит он. Вспоминается Земфира. Эта дама вклеилась мне в сетчатку глаза, навсегда став ассоциацией с этим бескрылым существом.

интересно, как ты там?

буду думать, что в порядке.

Да нихера, честно говоря. Мое молчание Янни толкует по-своему: — Ты мне не веришь. Правда хочешь, чтобы я ушел? — Нет. Снова то выражение. Ну, про честность. — Тогда зачем гонишь? — Расстроено вздыхает он. Я молчу. Потому что это тупость, потому что я, блин, серьезно не знаю и серьезно перед ним виноват. И потому что Янни весь из себя невинный и богоподобный, аж дрожь берет. — Давай лучше проверим, — вдруг осеняет Янни. Он прижимает к себе худющие колени и обхватывает руками. — Я читал одну книжку специфическую, там… герои, да. Герои играли в правду. Обменивались фактами о себе без возможности соврать. — Что за книга? — Интересуюсь. — Похлеще «Илиады», — тянет Янни. — Ну так что. Сыграем? Пять вопросов. Итак, Нико, успокойся. Как там Лика учила? Да. Разложим факты. Напротив меня сидит Янни. Юноша. Нет, мужчина. Ему двадцать шесть. Ого. И я. И Янни. Его слишком много, много в этой старой тесной кухне, поэтому думать бесполезно. Я гляжу на свои руки: ленточки порезов уже совсем белесые. Блин, нет. Хватит думать. — Пять так пять, — жму плечами, и Янни победно скалится. — Начинай. Ангел хмурится, чешет нос кончиком пальца и говорит: — У тебя в комнате три гитары. Зачем? Гитары. Музыка. Нелепая, блять, мечта. Тонкая ниточка, которую я разрезал самостоятельно. — Мечтал стать музыкантом. Известным, — хмыкаю с сарказмом. — Сцена, фанаты… Хочется добавить что-то еще, но я замолкаю, сверля чашку взглядом. Янни тактично, участвующе молчит. — Не комментируй. — Что пошло не так? — Это второй вопрос. Янни приподнимает брови, мол, я в курсе. Ладно, бог с ним. Я ведь не обязан выдавать все, что «плачет», да? Да. — Не самые хорошие ассоциации, — говорю, тщательно подбирая слова. — Да и я — бездарь. Увидев, что непроницаемое лицо Янни блеснуло примерным «ладно», я киваю: — Моя очередь. Чего подстригся? Янни моргает с легким удивлением: — Интересно. Наверное, по той же причине, что и это, — теребит пальцами колечки на губе. — Не получалось в подростковом периоде. Так что, почему бы и нет… Я бы покрасил, но жаль волосы. Не похоже на него. Не вяжется с образом — частые смены внешности с такой открытой осторожностью. Я заметил это еще при нашей второй встрече, тогда, у дома. — Возле моей работы есть магаз, там по будням Нася Чайка подрабатывает. У нее какие-то нереальные знания всех красок и составов, загляни к ней, — советую ему. — Кудри сохранишь. Потому что кудри у Янни — нереальные. — Схожу. Спасибо. Ладно, теперь я. — Снова хмурится. — Почему не работаешь по образованию? — Ну, по сути… работаю. Иногда хожу в музыкальную школу давать уроки, но чаще всего в частные кружки. Магазин — подработка, наверное, — медлю, как медлил бы на любом вопросе, связанном с музыкой. — Я не этого хотел от жизни. Да и ты сам понимаешь, я жить-то и не собирался. Янни холодно улыбается. — Точно. Тогда сейчас придется что-то менять. — А ты? Работаешь? — Слава богу диплом позади, — вздыхает Янни. — Да, работаю. Пока в больнице, но хочу в будущем в место, где ценят золотые руки. — Ты врач? — Третий вопрос, однако, — тянет Янни. — Да. Врач. Психиатр. Господи. Три коротких слова, а я чувствую себя так, будто я — никудышный новичок, а Янни — шахматист. Гроссмейстер. А играем на минном поле. Что сказать, чтобы не спугнуть? Нет, это неверное слово. Что сказать, чтобы он остался? — Ого. Тупица беспросветный. Я рядом с Янни никто и совершенно никто. Как там было? Точно. Интервью с вампиром. А у меня — диалог с Ангелом. Ангелу оторвали крылья, посыпали нимб пылью и всунули в руки дешевые сигареты. — Хорошо, — сам себе бубнит под нос Янни. — Хорошо. Давай так. Лика. Как познакомились? Не-е. — Пропускаю? Янни вскидывает брови. — А так можно? — Ну, не было сказано, что нельзя. — Ты прав, — соглашается Янни. — Хорошо. И это ли не ценность? Я пропитываюсь вдруг такой нежностью, такой неописуемой благодарностью к Янни за это понимание отрицания, что выпаливаю: — Это была моя первая попытка. Этого хватит? — Вполне. Завораживающе немногословен. Тут мы слышим сквозняк: значит, Лика и Сева закончили свой обход «Пятерочек» и дешевых продуктовых. Первым на кухню влетает уже совсем трезвый Сева — если таковым можно его назвать — и начинает хвастать уловом. И только тогда я понимаю, насколько атмосферно и уютно было в моей старой кухне этим вечером. Желтый приглушенный свет и дешевое печенье, это голое нутро в странной игре, которую мы не закончили. И слава богу, потому что теперь появился риск. Янни — психиатр. Копается в людях? Наверняка. Раскрывает чужие секреты и запускает фейерверки из антидепрессантов. Получается, его «интересно» — как университетский проект? Вот бы нет. Лика заходит следом, предварительно окинув меня и Янни подозрительным и гнетущим взором. — Голова не раскололась? — Спрашиваю шутливо, а Лика дергает плечом: — Всю биографию Гумилева выучила в очереди на кассе. Откуда он это вообще знает? Она падает на кресло рядом со мной, вздыхая устало. Короткие шорты на аккуратных бедрах и майка на бретельках — Лика выглядит как героиня американского сериала типа «Скинс», а не как часть нашего раздавленного сообщества. Подруга начинает делиться подробностями проведения экзаменов, но ее вдруг перебивает восторженное восклицание Сева: — Ты тоже любишь Шекспира? Нашел, блин, родственную душу. Янни глухо смеется: — Эй, это слишком. Так, читал. Сева ежесекундно заводит настолько Шекспировский диалог, что я выпадаю с первого обмена репликами про какого-то Розенкранца. Вместо этого меня увлекает облик Янни, который с каждым словом Севы светится все сильнее, подобно благословленному. Его мертвецкие руки двигаются в такт словам из обкусанных губ, а темные кудри (от корней!) подпрыгивают, как пружины. Он выглядит таким больным, но таким здоровым. Боже, что я творю. Лика дергает меня за рукав: — Эй, ты пялишься. — С чего бы? — Прям пожираешь, — хмуро морщится она. — Ты его даже не знаешь, это странно. Конечно. Странно. А все остальное, происходящее в моей недожизни — вообще норма? — Успеем познакомиться еще. — Ты пожалеешь. Лика говорит все тише и тише, будто рассказывает мне план ограбления Лувра. И эта слепая уверенность в ее тоне обижает и выбешивает меня аж до дрожи. Бесит и полное непонимание — что я ведь действительно пялюсь и даже не скрываю. Мудак. — Да, — соглашаюсь покорно. Мускулы на лице Лики чуть расслабляются, пока я не добавляю: — Но какая разница? Будь что будет. — Ник, он болен. —С чего ты взяла? И Лика смотрит на меня скептически. В глазах мелькает то ли усталость, то ли смирение. И она снова заводит рассказ про экзамены, про злосчастную химичку и какие-то баллы. Когда Сева с горем пополам заканчивает обзор всех бутылок и героев «Гамлета», мы тянемся к уже готовым стаканам. Лика хватает что-то цветное, на что я фыркаю: — Тебе даже восемнадцать не стукнуло, лялька, — отбираю стакан. — Цыц. — Да ну? — Сева выпячивает глаза, совсем растеряв свою грациозную театральность. — Погоди, Ник, тебе двадцать четыре? Киваю. — Лик, детка, а тебе? — Семнадцать. Ну, восемнадцать через два месяца. Кажется, у Севы глаза буквально лезут на лоб. Лика заливисто смеется. — Не верю, — вздыхает он. Да и я — с трудом. — Может быть я когда-нибудь расскажу тебе, — нагло вру. — А пока живи с этим. Сева бормочет о чем-то своем и поднимает бокал вверх. И пьет. Убедившись, что шок не убил актера, перевожу взгляд на Янни. На нем нет ни маски удивления, ни узнавания. Сделав глоток чая, — который, наверное, уже остыл, потому что уголок рта ангела незаметно кривится, — он произносит: — Лика, у нас, получается, разница — девять лет. Звучит жутко. — Что? — В унисон оставляют напитки Лика и Сева. — Ну вас, — Янни мягко смеется. — Не делайте из меня пенсионера. Мне еще жить и жить. Смех. Алкоголь. Я отвоевываю трезвость Лики как могу, игнорируя все «мне уже не шестнадцать», пока Сева травит Янни байками и сюжетом «Горе от ума» и уже не кажется мне таким печальным, как за пару часов до. В какой-то момент Сева увлекает Лику в диалог, а я утаскиваю Янни на балкон. — Такая сырость, — тянет меланхолично ангел, забирая протянутую сигарету. — Не люблю жару, — тоже прикуривая, опираясь на подоконник. — Это так странно. — Что? — Ну, не планировать помирать. Янни смеется, так предательски нежно. На улице уже сумерки, а желтизна старых фонарей все больше бросается в глаза. Сжимаю пачку Винстона в кармане, как псих, ей-богу. — Это-ж хорошо. — Придется искать цель жизни. А ведь всегда была. Просто мне хватила ума запереть мечту в комнате, в порванной шестой струне и в старых табулатурах. — Ну, — опять «нукает» Янни, кусая побледневшие губы. — Получается, ищем вместе? — Ты не можешь так быстро говорить мне «да». — А ты хочешь услышать от меня «нет»? Я не знаю. Я просто хочу тебя слышать, если быть уж совсем честным, но не хочу заставлять тебя слушать. Я начинаю путаться. — Честно, я будто держу тебя против воли, — признаюсь я в этой мысли… второй раз за вечер. И даже говоря правду, мне кажется, что я лгу. Голова закипает, мир вокруг до сих пор кажется незаслуженным и нереальным, а Янни рядом — статуэткой на полке. — Я никогда ничего не делаю против воли, — твердо говорит Янни, совсем непривычным жестким тоном. — Я живу не в том мире, где живешь ты, как и ты живешь совсем в ином. Но я скажу тебе «да», потому что могу поверить, что ты не будешь этим пренебрегать. «Винстон» в его тонких пальцах дымится серой ленточкой дыма. Янни молча курит и не смотрит на меня, изучая редких прохожих с белыми шуршащими пакетами. Поправляю съехавшие очки, которые наконец-то не оставил на столе и поворачиваюсь к ангелу корпусом. — Не буду. Почти шепчу, потому что это звучит безумно интимно и безумно глупо. Мы будто клянемся на крови, как в той книжке, про которую рассказывала мне Лика. Если нарушить клятву — все сдохнем. Финита ла комедия. Если я сейчас засмеюсь, будет странно? — Поможешь покрасить мне волосы?

___

Это какая-то необъяснимая норма — укладывать Лику и Севу спать в моем доме. Подруга свернулась в клубочек, откопав где-то старого плюшевого кота, а актер звездой развалился на матрасе. Надеюсь, проснувшись, их не смутит то, что они спят в одной комнате. — Да, да, теть Таш, с Милоликой все в порядке, она нарисовала красивый пейзаж, я познакомил ее со своим другом — актером. Все в порядке, правда. Упустим остальное… Янни рядом со мной тихо хихикает. Я шикаю на него и заканчиваю разговор с теть Наташей, мамой Лики. — Будь у меня дочь-подросток, я бы никогда не пустил ее ночевать к другу, который старше на шесть лет, — смеясь, размышляет Янни. — Уж лучше ходит так, чем сбегает, — качаю головой. — Извини уж за цирк. Янни поджимает губы, но ничего не отвечает. Я бы смело назвал его холодным и бесчувственным, если бы не был с ним знаком. — Я, наверное, тоже пойду. — Тоже? С сомнением хмурюсь. Но потом киваю. Я его не держу. Провожаю ангела до прихожей и бесцветно жду, пока тот зашнурует кеды на стареньких вансах. А потом до нас как до пришибленных, доходит: Вещи. Я заглядываю на балкон — до сих пор мокрые джинсы и влажная кофта. Комбо простуды. — Забери, потом вернешь, — отмахиваюсь я, когда Янни начинает уговаривать меня. — Мне не жалко, а ты, вдруг… заболеешь. Янни делает паузу, будто хочет что-то сказать, но я оказываюсь быстрее в своей беспросветной тупости. Протягиваю руку и пытаюсь коснуться его плеча, чтобы просто сжать в знак прощания. И Янни дергается так, будто я шандарахнул его током. Он сразу распахивает дверь, как пойманный на месте преступления вор, а все, что он пытался мне сообщить, испаряется между нами в воздухе: — Не надо, — говорит надломленно ангел. — До встречи. Я стою, сжимая в руках дверную ручку и слушаю, как Янни спускается, как скрипит подъездная дверь и как поет ржавый домофон. Я все испортил. Опять. Я его даже не заслуживаю.

___

Мы не мусорили, но явно насвинячили. Просидев в ванне битый час, я натягиваю на себя полинялую длиннющую серую футболку и выметываюсь на кухню. Выбрасываю все бутылки, мою стаканы и расставляю в аккуратный ряд. Проверяю, чтобы мольберт Лики стоял отвернутым и устойчивым, складываю вещи Севы… В наушниках мелодично гремит Земфира про свои чертовы ромашки и девочек с плеерами, пока я вдруг не натыкаюсь на совсем странное существо. Сумка. Не моя, я чаще с рюкзаками, Сева — с винтажными портфелями, а Лика таскает кастомный шоппер. Да ну. Темно-зеленая ткань, потертости на ремешке и значок с кричащей надписью: «ВЕНЕРА МОЕГО РАЯ». Чертовщина, ей-богу. Устраиваюсь в кресле и включаю чайник, в котором еще есть вода. Чувствуя себя героем клишированного низкокачественного романа — настолько противным и мерзким, что аж тошно, — открываю сумку. Рождественские чашки с деревянной полки смотрят осуждающе. Честно, меня не интересуют плеер и наушники, даже сломанная брошь и клубничные леденцы. Только в стать сумке зеленый блокнот. Открываю на первой попавшейся странице и замираю. Провожу пальцем по бумаге, читаю: «фокусница. в камере газовой в прямом эфире машет рукою геката убитая. задыхается страстью, слезами пролитыми: «наглядный гайд: охае! харакири». колдунья и ведьма ваша геката! бравадой заплевана, петлею на шее. причитает в экран: «за донат мы с цирцеей пригубим из леты! река отца ада!!!» вся в цепях, причитает и стонет, заточенная в собственный дом. вписки, пиво. окурки кругом. эй, геката, не давит корона? «лайк, подписка, нажми на звоночек!», — отвечает геката, смеясь. рай гекаты — ютуб, сплетни, грязь… и бессонные в эфире ночи. и ролик последний в зеленом дыму, гайд умного харакири. — ее че, до сих пор не убили? — честно? сам не пойму.» Жесть какая-то. Никогда не понимал поэтов и приверженцем стихотворений не являлся. Эта ода Гекате больше похожа на откровение, нежели на рифмы, которые я встречал ранее. Нда, в стихах я — ноль. Листаю блокнот дальше. Каждая страница, все сплошь стихи. Лика сказала, что я ничего не знаю о Янни и как всегда оказалась права. Он поэт? Или после диагностирования расстройств (или чем он занимается…) всегда прошибает на психоделию? В любом случае его блокнот похож на записки сумасшедшего. Запихиваю реликвию в сумку и снова завариваю чай — успокаивает. Гляжу в окно, за которым медленно тает ночь, а в глазу — ни сна. Янни так торопился уйти, что оставил сумку. Прокручиваю все события сегодняшнего вечера: от прихода Лики с красками и до моего тупевшего недоприкосновения. Ничего такого, что могло испортить обо мне впечатление, так ведь? Или нет? Или?.. Все, хватит. Может, стоит прислушаться к Лике? Или прийти под окно Янни и ждать, пока тот выглянет и потребовать объяснений? Или поспать? Итогом моих размышлений становятся чашка чая и длинные проводные наушники. Двор приобретает малиновый оттенок, но я намеренно не смотрю на часы, лишь кивая музыке в такт.

дождь

забытые признания в любви

возникшие нечаянно стихи