Иконы для атеистов

и каждый раз по мне проходит ток ты — причина бабочек, причина всех тревог. Не совсем живой и не совсем мертвый. Состояние достаточно сомнительное — я чувствую себя дельфином, попавшим в сети, или наркоманом, накачанным по уши. Ну и ну. Музыка хреначит громче ядерной бомбы, а люди орут так, что из ушей кровь льется. Не буквально, конечно. Буквально хлещет только из носа. Я как в бреду вытаскиваю из сумки телефон, открываю чат с отцом и даже не дрогнув, удаляю переписку. Замираю, прислушиваясь к вялому телу — никаких признаков боли в груди. С днем рождения меня получается. С торжественным юбилеем. Двадцать бесполезных лет. На самом деле, я собирался уйти домой. Правда хотел. Но после убойной дозы таблеток это оказалось, так скажем, не так просто. Ну я и мудачье. Задрипанный бар и кабинка с ядерно-красными лампами. Руки начинают трястись и я вдруг роняю телефон с открытым телеграммом. Хватаюсь за ворот кофты, чувствуя, как катастрофически необходим кислород. Мало. М а л о ! Лампочки плывут, я прислоняю голову к стене и дышу так часто и прерывисто, что становится страшно. Блин, надеюсь, владельцам не достанется. Это даже не так больно и не так мерзко, как я себе представлял. Очень привлекательная вещь — ручка от двери. Моток туалетной бумаги на полу. Я что ли уронил? И кеды развязались. И так знакомо смотрится звезда конверсов на красной ткани кед. Последнее, что я вижу — гаснущий экран телефона. Пока. Было весело.

___

Что, прости? Она сидит возле меня — заспанная и лохматая, с темным небрежным каре и в длинной серой толстовке. На вид ей лет шестнадцать, не больше, хотя зрение мутится так, что разглядеть девочку точнее я не в состоянии. На языке горький привкус, а голова тяжелее камня Сизифа. Девочка молчит, только внимательно разглядывает мое лицо. Я хрипло кашляю и приподнимаюсь на локтях, опираясь на белую стенку. Щас вырвет. — На, выпей, — девочка протягивает мне бутылку «Святого источника». Киваю и хватаюсь за бутылку, как падающий с горы за выступ. Вода трезвит, хотя трезвит плохо, но я замечаю на девочке черную адидасовскую олимпийку, что явно ей не по размеру. Потом в голое мелькает мысль, что мы, вообще-то, в мужском туалете. — Эй, мы у берега Стикса? Нас сейчас перевезут в Аид? — Медленно, дробя слова, спрашиваю у нее. — Ты тупица, а не мертвец, — отрицает девочка. — Радуйся, что выжил. Блять. Блять, нет-нет-нет. Называя меня бездарем, отец точно не прогадал с прозвищем, ибо как можно назвать человека, который даже самоубийство не смог совершить. — Сколько тебе лет, лялька? — Игнорируя подкол, спрашиваю девочку. — Четырнадцать. Господи. Возможно, стоило заметить по чернилам на ее ладонях и рубашке под олимпийкой, но чтобы четырнадцать… — Не рано ходить по тусовкам в таком возрасте? Девочка вертит головой: — Я с сестрой, а она с парнем. Я хотела прийти с подружкой, но она не смогла. Печальный дерзкий тон и волосы, которые она не убирает с лица, отчего поймать ее взгляд невозможно. — Осмелюсь спросить: что ты здесь хоть делаешь? Девочка недовольно поджимает губы. — Вообще случайно зашла, — объясняет она. — Немного странно было увидеть твою бледнющую руку и тел, торчащий из кабинки. Так, к слову. И я перелезла. Я идиотище. Стыдоба. Четырнадцатилетка вытаскивает меня с того света, потому что я, простите уж, не такой опытный самоубийца. Тошнота не уходит, но я прилипаю к стене и расправляю помявшуюся кофту. Интересно, я взял с собой дезодорант или влажные салфетки? — Как тебя зовут? — Спрашиваю, потому что нужно сказать хоть что-то. — Смысл от самоубийств? Что тебе это даст? Я долго смотрю на нее, на юношеское суровое лицо и красные в помаде губы. — Ничего, — жму плечами. — Логично же. Помер и все. — А зачем? Действительно. Я пытаюсь что-то вымолвить, но получаются лишь нечленораздельные звуки. Подобрать слова кажется невозможным, вывалить на девочку все, что нужно говорить психиатру — тем более. Стараясь подобрать что-то максимально близкое к реальности, произношу медленно: — М-м… Просто это все хрень. — Что — хрень? — А тебе какое дело? Девочка хмурит брови и говорит почти злобно: — Собираюсь вешаться завтра утром! — Взмахивает руками с короткими черными ногтями. — Набираюсь фраз для предсмертной записки! Я ошеломлено вскидываю брови — насколько возможно с болезненной истомой — и тактично молчу. Девочка делает глубокий вдох и отвечает: — Мила. — Что? — Ну ты спросил, как меня зовут. — Тебе не идет. Девочка — Мила — невесело ухмыляется: — А ты че, лучше предложишь? Киваю серьезно. Девочка теперь тоже чуть приподнимает брови и говорит: — Милолика. Давай, фантазируй. Я не заставляю Милу ждать долго, быстро прикидывая в уме варианты, которых не так уж и много. Вдруг в голове щелкает, и я не медля, выдаю: — Лика. Мила поджимает губы, будто представляет себя носительницей этого чудеснейшего сокращения. Представив Милу Ликой, сразу вместо печально искривленных губ в глаза бросается курносый нос и прямые, взлохмаченные волосы. Ликой Мила не кажется мне странной четырнадцатилеткой, а вполне себе благородной старшеклассницей. — Неплохо, — соглашается Мила. — Пойдет. Тошнота, резко волной подступившая к горлу, мешает ответить. Я быстро бросаю взгляд на Лику и тянусь к бутылке воды, которую пару мину назад поставил на холодную мокрую плитку. — А тебя? — Чуть мягче вопрошает Лика. — Прости, — молвлю сдавленно. — Но меня сейчас вырвет. Лика несколько раз моргает. Поджимает губы. Бросает мне пачку жвачки непонятно откуда и выбегает из кабинки. Как там пелось? «Где мое ведерко с блевотиной?»?

___

— Хочешь домой? Мы с горем пополам, шатаясь и еле двигая ногами, добираемся до самого дальнего, по словам Лики, эмо-угла этого непонятного бара. Эмо здесь, как оказалось, нет, но есть я, выпивший две бутылки воды и закинувшийся пачкой жвачки, и голодная, уставшая Лика. Девочка кивает головой. Я тоже, хочу сказать, но молчу. Виновато туплю взгляд в потолок и вдруг предлагаю: — Давай отведу. — Не дойдешь ты. — Дойду, дойду. Лика с сомнением косится на мои красные глаза и бледное лицо. Долго, минуты две, раздумывает. Потом достает телефон, быстро тычет по экрану и прикладывает к уху: — Привет, я домой. С кем? Попросила подругу забрать меня. Подруга с художки, она взрослая. Шестнадцать. Вернусь — напишу. Давай, не буду отвлекать. Покеда. — Лика выключает телефон. — Все. Пойдем? Я закатываю глаза. — Не боишься? Я ведь могу тебя и убить. — Кто кого еще… — вскидывает голову. — Блин, слушай, тебя то как зовут? — Коля, — мнусь. Лика заливается громким смехом. На секунду она напоминает мне саму Афину Палладу — такая же необъяснимая. — Это ужасно. — Ужасно? — Отвратительно. Поступим так же, давай? — Глаза Лики загораются почти детским, наивным огоньком. — Стой. Щас. Коля, это… Николай. Кошмарище. Как сократим? Даже заинтересовываюсь этой ответной авантюрой. Пожимаю плечами, на что Лика не обращает внимания. — Вспомнила, — кивает. — Классный такой герой у Риордана есть. Нико. Звучит неплохо. Задумываюсь. Нико. Звучит действительно неплохо, если так рассудить. Популярное в кругах всяких Николаев сокращение порядком мне поднадоело, а Лика, придумав мне прозвище, выглядит до ужаса счастливой, что я просто не могу отказаться. — Звучит отлично. Теперь, когда мы окличковали друг друга… — Пойдем уже. Лика встает, разглаживая одежду. Мы выбираемся на улицу и когда я наконец делаю глоток свежего, колючего воздуха, в голову ударяет болезненным осознанием: Я выжил. Руки трясутся от своей же никчемности, я пытаюсь сфокусировать взгляд, но все бестолку. Я, блять, выжил. От «ну, ты объективно плохо играешь» я перешел к «ну, ты объективно плохо умираешь». Позорище. Лика бросает на меня взволнованный взгляд, а меня вдруг накатывает таким чувством вины, что я выпаливаю: — Прости, — давлюсь воздухом. — Ты не должна. — Да мне заняться нечем все равно, — девочка отмахивается. — Ты выглядишь круто. — Круто? — Волосы прикольные. Тоника? — Краска. Ерошу спутавшиеся красные волосы, вспоминая сильно отросшие корни. Ниче красивого, ей-богу. — Ты знаешь, немного пожить надо хотя бы в двадцать, — говорит Лика, когда мы сворачиваем за угол «Пятерочки», — Не получилось — значит, судьба. — Получится в следующий раз? — Давай без следующих разов. Я многозначительно молчу, а потом, дабы заполнить вязкую тишину, начинаю расспрашивать Лику о школе. Немного ностальгирую, а девочке даже удается искренне меня рассмешить историями о школьных проделках, в которых я сам бывал и не раз. Остановившись у кирпичной многоэтажки, Лика вновь сводит брови у переносицы: — Ты мне должен, так что зайди со мной и объясни как-нибудь все это моей маме. Я скептически кошусь на связку ключей в руках девочки. Рассуждаю про себя о том, насколько много вещей я сделал не так, а потом меня будто озаряет: «Да ладно». Умру же в любом случае. И захожу в подъезд. Мама Лики оказывается на редкость доброжелательной дамой. Сразу отправляет дочь в душ со словами «будто ты пила!», а потом вонзает в меня требовательный взгляд. Но как бы я ни был благодарен Лике, остается одно «но»: Врать я так и не научился. Поэтому тирада, вываленная мной на эту чудо-женщину, оказывается до боли честной. Когда я наконец замолкаю, мама Лики долго изучает меня взглядом: — Тебе бы лечиться, мальчик. — Знаю. Внезапно осознаю, что руки покрылись мурашками, а губы будто застыли. Кажется, температура. Или в прихожей холодно? Мы так и стоим в прихожей, пока к нам во всей красе не является Лика с нахлобученным бирюзовым полотенцем на голове. Без макияжа я спокойно могу дать ей ее четырнадцать. — Мам, — недовольно и строго заявляет Лика. — Это Нико. Он мне помог. Женщина косится на дочь с сомнением. Возможно, доверие к своим детям — важный этап воспитания. А может, мой умирающий вид слишком жалок для людского восприятия… — Ладно, — цокает мама Лики. Я только сейчас замечаю ее темные волосы и белый пушистый халат. И незаметные морщинки на лбу. И острые бордовые ногти (что хуже любого ножа) — Нико, говоришь? Я Наташа. Заходи, чай хоть выпьешь. Вид у нее до сих пор озадаченный. — Не надо чай, — оправдываюсь я. — Мне бы… градусник да жаропонижающее. — Значит, и чай тоже, — подводит теть Наташа итог. Может, это все материнский капитал.

___

Помешивая ложечкой чай, я несколько раз моргаю, прогоняя навязчивый образ. Зарплата пришла, поэтому в углу сейчас стоит старенькая кортовская гитарка, у которой я планирую менять струны. Лика напротив меня тянет газировку — уже совсем взрослая, с платиной выцветших волос и с несколькими пачками краски от Наси Чайки, выставленными в ряд. Интересно, и кому же придется ее красить? Лика хмуро-учительским взглядом сверлит мой телефон. — Разве это не странно? Я непонимающе выгибаю бровь. — Ты говоришь, Янни не выходит на связь уже неделю. Это странно. Дружеское напоминание, Нико. Ты тронул ангельское дитя за плечо, поболтал с ним по душам, нес всякую чепуху, а теперь тебя бросают в игнор. Ну что, заслуженно. — Заметь, я не звоню ему каждую секунду и не умоляю ответить, — фыркаю скептически. — Почему мы вообще это обсуждаем? Теперь настает очередь подруги изображать удивление. Чуть смяв жестянку с фантой, она морщит блестящий от хайлайтера нос: — Не хочу тебя обидеть, — на этом моменте уже понимаю, что влип. — Но с момента появления Яна у тебя в жизни… Лика косится на гитару. Иногда молчание настолько громче слов, что хочется заткнуть уши и забиться в угол, поэтому Лика и молчит. Доводит меня до углов. Возразить мне, как оказалось, нечего. Гитара в этой блеклой квартире звучать не должна, это лично мной поставленное табу, ведь есть вещи, от которых легче не становится. Есть вещи, которые лучше не упоминать, которым лучше не звучать, если не хочешь разбивать старые фотографии в рамочках. Мне уже четыре года как не двадцать, Лике уже четыре года как не четырнадцать, а гитара уже как четыре года не стонет перебором. Но Янни задевает во мне то, что я отчаянно и рьяно пытаюсь спрятать, он колышет меня и заставляет копать все глубже и глубже. И это страшно. Поэтому и струны здесь. И Лика с банкой розовой краски, хотя мне нужно было отпустить эту невинность еще три года назад, после второй попытки. Нужно было отпустить, думаю я, намешивая оксид и краску. Лика «фукает» и распахивает все окна, ибо «мы задохнемся от краски», а у меня на уме лишь стих про Гекату из блокнота Янни. Нужно отпустить, навязчиво шепчет внутренний голос, пока я прокрашиваю Лике корни. Ядерно-розовый цвет уже отпечатался на сетчатке моего глаза, но в голове я прокручиваю лишь одно: «спустя неделю Янни так и не явился за своей сумкой». Я прочитал все стихи в этой сумасшедшей летописи. Каждый раз новая сторона ангела оказывалась все более устрашающей. Абстрактность образов и бездонная фиксация на образах красоты… Точно ли я знаю того Янни, который всполошил мне весь мозг? Как там было? «Беллона спляшет на твоем изуродованном теле…». Жуть. — Все норм? — Взволнованно осведомляется Лика. — Мутно выглядишь. Киваю. Лика уже смыла краску и даже умудрилась подровнять «лесенку» у меня в ванне, и теперь мы восседаем на мягких креслах на моей излюбленной кухне. Завтра у подруги выпускной на какой-то «загородной хате, прикинь! Мы скинулись на бухло, но на кальян не стали, передумали», поэтому выглядеть ей нужно как на подиуме. Но даже за завесой возбужденного ожидания от Лики не ускользают мои судорожные удары пальцев о экран телефона. Все-таки одиночество — феномен, толкающий люд на самые необдуманные поступки. Лика вскакивает и ловко выхватывает у меня телефон, делая шаг назад. — Эй, — возмущенно хмурю брови. — Личное пространство, слушаю. Лика, бесконечную минуту спустя, с отвращением и вздернутым носом возвращает мне телефон. Я гляжу в экран: мда, сообщение стереть она уж не забыла. — Ты как идиот, — комментирует. — Мне такие же сообщения одноклассник настрачивал, когда втюрился. — Там написано просто «как ты?»! — А я о чем? Я же тебе говорю, ты будешь, блять, жалеть. Я закатываю глаза, что для меня не свойственно. Осознав это, быстро фокусирую взгляд на подруге: — Мы обсуждаем это в сотый раз, — говорю серьезно. — Но еще ничего не случилось. Вот давай, какие события произошли? — Помимо очевидных? — Изгибает дугой брови Лика. И ответить мне на это… нечего. — Ладно, бог с вами, — вздыхает девушка печально. — Я бы Яну настучала по шапке, и тебе бы, но старость не радость и все такое… Лика накручивает на палец выбившуюся прядку и вдруг встает. Прижимает меня к себе, гладя по спине в мягком, совсем грустном объятии. Только отпущу, мысленно прощаюсь я, и больше переживать тебе не придется. — Удачи, — глажу ее по спине и Лика наконец оттаивает. Когда подруга уходит, накинув новую черную олимпийку, я через окно прослеживаю, чтобы та благополучно добралась до пешехода и скрылась за углом и внезапно, тупо и задумчиво, решаю покурить на балконе. Духота во дворе неожиданно неприятная, до дури липкая и желание гнить в этой деревянной конуре отпадает сразу, но я навязчиво поджигаю сигарету и прикуриваю. Перспектива к тридцати стать хрипящим стариком без голоса догоняет и наступает на пятки. Блин. Я всегда был склонен к жуткому самоанализу, и сегодняшний вечер не стал исключением. Сколько раз я прокрутил в голове события недавнего вечера — не сосчитать. Думать об этом смысла не было, я это знал и знал прекрасно, но действительно ли дитя Афродиты настолько непонятно, или я просто не хочу его понять? Оконная рама скрипит, я выдыхаю клуб дыма, а потом вдруг вспоминаю… Резкие «озарения» последний месяц после третьей попытки что-то зачастили. Нужно что-то менять. …дверь входную не закрыл, идиот. Я тушу недокуренную и выныриваю в коридор. Сумка Янни все еще лежит на полу. Я поднимаю ее — она легкая, почти пустая. Внутри только блокнот. Я достаю его, открываю на случайной странице... И в этот момент слышу сквозняк. — Привет. Б л я т ь. Истерзанный, в рваных джинсах, из которых торчат острые коленки. Рукава кофты свисают ниже пальцев, а губы — губы чуть ли не бордовые, настолько искусаны. Поднимите руку те, кто считает, что Давид Микеланджело — прекраснейшая скульптура человечества. А как вы тогда опишите то, что передо мной? В руках у него нет ни меча, ни пистолета, чтобы сразить меня, а лишь закрытая жестянка колы зеро. Черные буквы в контраст почти белым пальцам. — Можно? — Блекло, мягко и виновато. Я смотрю в его красные, будто влажные глаза, и во мне вдруг просыпается такая необъяснимая нежность, что в ответ я лишь рвано выдыхаю и делаю шаг назад. — Заходи. пожалуйста. Янни опускает взгляд, подобно ребенку, и перешагивает порог комнаты. Его вансы все такие же убитые, будто он каждый день лазает по трубам и рельсам. Все, что далее с нами — объяснить сложно. Я мнусь, не понимая, имею ли право на невесомое рукопожатие с ангелом, пока Янни, подняв голову, не протягивает мне руку. На моем лице отражается одновременно мало и слишком много, отчего ангел тихо усмехается. От прикосновения не прошибает током, но пробирает резкой мелкой дрожью. Наше эфемерное недо-рукопожатие длится меньше секунды, после чего ангел отдергивает руку. Смотрит на меня долго и пронизывающе, пока я, в конце концов, не отвожу взгляд. Духота пробирается и в мою квартиру, поэтому на предложение выйти во двор я немедля соглашаюсь. Теперь, до сих пор ощущая бестелесный след ладони Янни на своей, я сжимаю руки в замок, пока ангел безмолвно тянет свою несчастную колу. Говорить он, кажется, не собирается. И я, скрепя сердце и собрав волю в кулак, произношу: — Геката — это богиня волшебства? Уголок рта Янни незаметно дергается: — А, так ты прочитал, — делает глоток. — И как? — Страшно. — Страшно? — Удивленно. Киваю. И эта нежность, эта необъяснимая и необъятная, которая возникает при каждой мысли об ангеле, она душит меня и не позволяет двигаться. — В прошлый раз мы не доиграли, — вспоминаю и сразу с энтузиазмом сообщаю об этом Янни. Тот недоуменно смотрит на меня, но я сразу поясняю. — В правду. Можно я продолжу? — Продолжай, — чуть подумав, соглашается Янни. — Почему ты не любишь, когда тебя касаются? — Я не «не люблю». Игра в игре? Это интереснее и даже азартнее. Я кусаю губы и лихорадочно соображаю, прежде чем перефразировать: — Ты в принципе не любишь, когда тебя трогают, или именно мое прикосновение заставило тебя уйти? — Тебе говорили, что честность тебя не красит? — Ты говорил, что красит. Ну так что? Я неустанно слежу за зеленой глаз Янни, пытаясь уловить в них злость или боль. Но когда он начинает говорить, то вижу настоящее ничего. — Представь, у тебя есть родной человек, — дождавшись моего кивка, ангел продолжает. — Он вдруг… допустим, сажает тебя в ванну с насекомыми, а ты жуть как боишься живность. Ты ревешь и просишь выпустить тебя, а человек при этом закрывает тебе рот и придерживает, чтоб не сбежал. Позже он уверяет, что это в последний раз. А знаешь, сколько может быть таких последних разов? Он замолкает. Но между строк я ясно расслышал: «но в реальности был куда страшнее насекомых». Дурацкая история. В другой любой ситуации я бы пропустил такое сравнение мимо ушей, но улыбка, такая печальная и потерянная на лице Янни заставляет меня сжаться изнутри. — Но это ведь не причина бояться всегда, — говорю, потому что нужно сказать хоть что-то. — А ты после этого будешь уверен, что другой человек не сделает то же самое? Бац. Янни смеется, будто это не важно, будто эта история — лишь бред. Я туплю взгляд в его рваные джинсы и болезненно бледную кожу. И ничего не понимаю. — Верни мне, пожалуйста, блокнот, — просит ангел, все еще улыбаясь.

___

Пока Янни листает свое бумажное достояние, сидя на узком подоконнике, я кипячу чайник и в глубине шкафа нахожу кофе, привезенный Севой из отпуска во Вьетнаме. Должно быть, годная вещь? — Ты напоминаешь мне Лику, когда ей было четырнадцать, — говорю вдруг, пока по кухне шлейфом растягивается аромат кофе. — Не похоже на комплимент. — Да я… — Тру пальцем висок и облокачиваюсь о гарнитур. — Четыре года назад она прям приставала ко мне, мол, что чувствуют люди, когда умирают, зачем убивать себя и все такое. — И что ты ей сказал? — В целом… ничего. Я не знаю. Да и тем более, я ее слишком ценю, чтобы говорить такое. Янни облокачивается на оконную раму. После истории, что он рассказал, я вдруг вспоминаю еще одну деталь, которая совершенно вылетела у меня из головы. Крыша. Когда-то я сам чуть не сиганул вниз. Славное беззаботное время, когда от неумелого шага вниз меня спас град звонков Лики с разных мессенджеров. Проигнорировав резкий укол вины, возвращаю воспоминания в недавние события. Даже после такого инцидента крыша не пугала меня, я спокойно тусовался с Ликой и иногда залезал сам с целью покурить. Но истерическое выражение лица Янни забыть в тот вечер было тяжело. На вид здоровый, вроде не калека. — Эй, Янкиз. Можно еще вопрос? — А тебе не много правды за день? — Шутливо, но серьезно склоняет голову ангел. Мотаю головой: — Давай я, а потом ты… три вопроса. Сойдет? — Много хочешь. — Да ничего страшного. Янни метает в меня какой-то болезненный, глубокий взгляд, но в конце концов кивает. Я с облегчением выдыхаю. — Что случилось на крыше? Кажется, это зря. Афродитово чадо вдруг вздрагивает, лицо его пустеет и совсем теряет цвет (которого и так практически нет). — Нет. — Это не ответ. — Ответа не будет. Игра в мяч. Но я обязан узнать. Потому что, ну… ну не шугаются люди так. Я нервно щелкаю пальцами и поднимаю взгляд на бледного Янни, у которого практически написано на лбу: «замолчи». Или… Тогда, в нашу первую встречу, ведь было что-то подобное! — Закатаешь рукава? — Нет. — Хорошо. Янни оторопело таращится на меня. Нежная колкость испаряется, будто ее и не было. Я ругаю себя за то, что спугнул ее. Ангел прижимает колени к груди, вздыхает. Трется кончиком носа о костяшки коленок и выныривает, обращаясь ко мне. — Спасибо. Я опять наложал. Вытягиваю руку к ангелу, не дотрагиваюсь, как в той самой картине Микеланджело, но тянусь к нему, как к запретному плоду. — Извини, — говорю хрипло. — Больная тема. Больше не трогаем. Эй, Янкиз, — зову мягко-мягко, заметив, что собеседник глубоко в своих мрачных мыслях. — Янни. Хочешь, сварганю что-нибудь поесть? Бутеры будешь? Ты, наверное, голоден. Это я, тупица, негостеприимный. Падший ангел молчит, обводя дырки на джинсах полупрозрачным костлявым пальцем. Потом поднимает руку и невесомо касается моей. Разряд тока по моей коже бьет настоящей молнией. — Зачем? — Что «зачем»? — Мой голос все еще непривычно мягкий. — Ты же знаешь, что я уйду. Знаю. Знал бы ты, насколько это знаю я. — Просто запомни, что я пока не планирую уходить, — киваю будто в шутку. — Так что, есть будешь? Янни кивает. Неожиданные вещи случаются часто. Например, Янни отлично варит вьетнамский кофе. Попробовав то, что наворотил я чуть ранее, он лишь снисходительно поморщился и заявил, что возьмет все в свои руки. И чередой этих событий мы пришли к тому, что Янни садится на пол, прислоняясь к стене и делает медленный глоток. Облизывает потрескавшиеся губы и поднимает глубокий взгляд. — Кстати. Может, сыграешь? Не скажу, что меня это удивило. Скажу больше: я ждал этого вопроса. Глаза сразу находят гитару в углу, сердце выбивает нервное скерцо, но я ставлю рождественскую кружку на стол и уже через пару секунд усаживаюсь напротив ангела. — Что сыграем? — Что угодно. — Янни стихает, обращаясь во внимание. Впечатлить поэта наверняка сложно. Перебрав всю базу типа Высоцкого и Цоя и сразу откинув этих двоих вместе с «Нервами», которых, почему-то, как назло вспомнить не могу, я выбираю самое любимое. Так, на четвертую и пятую струну второй лад… На вторую третий лад… Ага. Странно. Губы дрожат, я не смею смотреть на гриф, на свои пальцы, даже на Янни, который вдруг замирает весь и полностью, забыв о кофе. Позвони, и я буду ждать. Момент перетекает в минуты, минуты — в часы. Кажется, мы сидим целую вечность, целую ночь, но когда я перестаю в трансе перебирать струны и переставлять аккорды, Янни выдыхает обрывисто: — Вау. Это… — Не надо, — обрываю, сжимая гриф. — Я в курсе, что не идеально. — Я не хотел сказать «идеально». Больше «честно». Льстит. На призрачном лице Янни сложно уловить четкую эмоцию, какой бы она ни была, но я смею надеяться на ту толику искренности в его голосе. — Спасибо, — Янни протягивает руку и обводит пальцем узор на гитаре. — Это правда нечто. Я чувствую, что фраза не закончена. Что-то то, что ангел пытается вымолвить, но таит. — Ничего не говори, — я убираю его руку, почти не касаясь. Боже, на сегодня уже хватит, меня сейчас расплавит. — Завтра утром. Или через неделю. Лицо Янни светлеет. Странно, конечно, говорить «светлеет» в контексте его вампиричности. — Это предложение переночевать? Я не смогу уснуть. — А что, если да? мне сегодня плохо, но останься на часок. ты сделаешь мне хуже, но останься на часок.