Ангел с чужим ликом

Снаружи хлестал дождь, и это было правильно. Потому что мир, который только что поцеловал его в губы, теперь плакал, и Пётр сидел внутри этого плача, запертый в железной клетке своего автомобиля, как зверь, который сам захлопнул за собой дверцу. Он сжимал руль. Его пальцы, крупные, грубые, привыкшие к боли, к холодному льду, к чужим рукам, которые он никогда не умел удерживать, побелели. Губы горели, и это было не от коньяка, нет. Коньяк был только водой, тёплой и обманчивой, а горело внутри, там, где он годами складывал угли своих желаний, надеясь, что однажды они перестанут тлеть. Они не перестали. Они разгорелись от одного прикосновения чужих губ, от одного шёпота, сказанного чужим, таким родным голосом. Воздуха не было. Или он был, но грудь отказывалась его принимать, потому что каждое дыхание напоминало о том, кто дышал рядом только что. Пётр попытался сделать вдох, и это было похоже на попытку выпить океан через соломинку. Глупо. Безнадёжно. Совсем как его жизнь. Его трясло. Не от холода, нет. В марте холод привычен, он въелся в кожу за долгие годы, но сейчас дрожь шла изнутри, оттуда, где он прятал свои самые постыдные секреты. Страх, который он носил в себе с тех пор, как понял, что смотрит на мальчиков иначе, чем на девочек. Ярость, копившаяся годами, как гной в старой ране, которую нельзя вскрыть, потому что будет больно и грязно, и все увидят, какая она глубокая. И желание. Проклятое, сладкое, отвратительное желание, которое только что коснулось его губ и оставило там ожог на всю жизнь. Он хотел вернуться. Эта мысль ударила в висок, как молот, раз за разом, безжалостно, настойчиво. Он хотел вернуться в ту тёплую, пропахшую дождём кухню, схватить этого мальчика со светлыми волосами и голубыми глазами, которые преследовали его шесть лет, и доцеловать то, что не посмел. Он хотел упасть перед ним на колени, зарыться лицом в его колени и сказать всё, что копилось годами. Он хотел перестать быть Петром, сыном священника, мужчиной, который должен быть чистым, правильным, нормальным. Он хотел быть просто человеком, который любит. Кого угодно. Как угодно. Не важно. Но он не мог. Потому что внутри него жили голоса. Они не умолкали никогда. Голос отца, который он помнил наизусть, до каждого оборота, до каждого вздоха. Тихий, вкрадчивый, почти ласковый, каким читают проповеди за вечерним чаем, пока мать ставит на стол печенье и никто не смотрит на тебя с осуждением. «Мерзость пред Господом, сынок. В книге Левит сказано: кто ляжет с мужчиною, тот сделал мерзость». Отец не кричал. Он никогда не кричал. Он просто смотрел своими усталыми, добрыми глазами, и в этом взгляде было больше осуждения, чем в любом крике. Голос матери, шёпотом, на кухне, когда отец уходил в храм. «Что люди скажут, Петя? Не позорь нас». Голос церкви, которую он посещал каждое воскресенье, пока не перестал выдерживать. Тяжёлые слова, падающие со стен, с икон, с уст священника, который смотрел на него и не знал, что его слова убивают кого то в первом ряду. И свой собственный голос, самый страшный. Тихий. Надломленный. Тот, что просыпался по ночам и шептал в темноте: «Они правы. Ты неправильный. Ты сломанный. Ты не заслуживаешь любви, потому что любишь не так». Одно дело, думал Пётр, сжимая руль так, что кожа на костяшках натягивалась до белизны, смотреть на чужие тела на экране. Там безопасно. Там нет лиц. Там нет имён. Там можно представить что угодно, а потом выключить, убрать телефон в стол и жить дальше, как будто ничего не было. Как будто ты не падал в эту пропасть каждую ночь и не молил Бога вытащить тебя на свет. А настоящее, то, что дышит, то, что смотрит на тебя голубыми глазами и ждёт ответа, — настоящее нельзя выключить. Настоящее прожигает насквозь. Настоящее заставляет тебя выбирать: жить или притворяться. Он ударил по рулю. Раз. Другой. Боль отдалась в запястьях, но это была хорошая боль. Чистая. Та, что можно измерить. В отличие от той, что жила внутри. — Слабак, — выдохнул он. Голос был хриплым, чужим, как у человека, который забыл, как звучит его собственное имя. — Ты слабак, Пётр. Ты мечтал об этом каждую ночь, а когда оно пришло, ты сбежал. Ты всегда сбегаешь. От себя. От него. От всего, что могло бы сделать тебя счастливым. Потом он посмотрел на бардачок. Икона оказалась в его руках неожиданно, словно сама прыгнула. Маленькая, потёртая, в дешёвой серебряной рамке, с ликом святого, который смотрел на него одинаково уже много лет. Равнодушно. Спокойно. Без ответа. Пётр смотрел на неё, и внутри поднималось что то горячее, красное, что не имело имени. Он не знал, как это называется, но знал, что это не любовь и не ненависть. Это было что то среднее. Усталость. Отчаяние. Ярость человека, который молился слишком долго и ни разу не получил ответа. — Ты молчал, — сказал он иконе. Голос был ровным, почти спокойным, только в горле что то хрипело, ломалось. — Я просил тебя сделать меня нормальным. Я плакал. Я стоял на коленях. Я давал обещания, которые не мог сдержать. А ты молчал. Рука дёрнулась, и икона полетела на пол, ударилась о резиновый коврик, покатилась куда то в темноту. Рамка жалобно звякнула, и в этом звуке было что то почти человеческое. Испуганное. Пётр не стал смотреть, куда она упала. Потом он потянулся к шее. Цепочка больно царапнула кожу, он дёрнул сильнее, и крестик упал на ладонь. Металл был тёплым от тела, от тысяч ночей, которые он провёл, сжимая его в кулаке, перебирая пальцами, шепча молитвы, которые никто не слышал. Пётр посмотрел на крест, на распятого Христа с потускневшим ликом, и подумал о том, что этот бог тоже когда то любил. И его убили за это. Он швырнул крестик на пол, туда же, где лежала икона. Металл звякнул, отскочил, закатился под педали. Пётр не стал его искать. И тут он почувствовал это. Пустоту. Холод на шее, там, где всегда висела цепочка. Будто сняли не просто украшение, а содрали кожу, оставив мокрую, ноющую рану, которую нечем закрыть. Он провёл пальцами по шее, по тому месту, где металл лежал годами, и подумал о том, что, может быть, он никогда не верил. Может быть, он просто боялся. Боялся отца. Боялся людей. Боялся себя. Слёзы пришли тихо. Не как поток, как всегда изображают в книгах, а как предательство. По одной, медленно, горячо. Они текли по щекам, по носу, по губам, оставляя солёный след, и Пётр не вытирал их. Не имел права. Он хотел страдать. Ему казалось, что страдание очищает. Что если будет больно, то он, может быть, однажды станет чистым. Правильным. Тем, кого можно любить. Тем, кто не будет просыпаться по ночам с чужим именем на губах. Он уткнулся лбом в руль, сжал его пальцами, и замер. Всхлипы вырывались из груди сухими, надорванными звуками, как у зверя, который понял, что выхода нет. Дождь стихал. Внутри было пусто. А на холодном полу машины, на грязном коврике, среди пыли и забытых бумаг, лежали икона и крест. Его вера. Его надежда. Его страх. Всё смешалось в одну кучу, и Пётр смотрел на это и не чувствовал ничего, кроме огромной, всепоглощающей усталости. Он хотел любить. Он всегда хотел любить. Но его научили, что любить неправильно — это грех. Что за грех нужно гореть в аду. И теперь он сидел в своей железной клетке, мокрый, холодный, голый без своего креста, и не знал, куда ехать.                                      *** Оскар Уайльд как-то сказал, что дружба гораздо трагичнее любви, потому что умирает дольше. Пётр не помнил, читал ли он это у самого Уайльда или выдумал сам в одну из тех бесконечных ночей, когда не мог уснуть, а Влад сидел рядом на полу его кухни и пил чай из его кружки. Влад был его другом, хотя нет, не просто другом, а тем редким существом, которое возникает в жизни раз, если повезёт, и остаётся, даже когда ты пытаешься его выгнать. Он улыбался всегда. Даже когда было грустно, даже когда болел, даже когда Петя рассказывал ему такие вещи, от которых другой человек отвернулся бы и ушёл. Влад не отворачивался. Никогда.  Этот вечер должен был стать спасением. Влад сказал, что Пете нужно вылезти из своей раковины, встряхнуться, вспомнить, что он ещё молодой, что воздух бывает не только ледяным, что музыка не обязана состоять из треков, под которые считаешь прыжки. Влад был из тех людей, которые умеют быть рядом, не задавая лишних вопросов. Кудряшки, вечно падающие на глаза, карие глаза, в которых всегда плясал какой-то бесенок, лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая не сходила с его губ даже в самые мрачные времена. Они познакомились на сборах лет десять назад, когда Влад только пришёл в группу, худой, длиннорукий, неуклюжий, с вечно расшнурованными коньками и огромной, не по годам тяжёлой сумкой. Тогда сам Петя не хотел общаться ни с кем и не имел близких друзей. Но Влад почему-то захотел.  Влад был единственным, кто знал всё. Не потому, что Петя когда-то сел и выложил ему свою душу словами. Такого не было. Влад просто умел видеть. Умел молчать в нужные моменты и оказываться рядом в те, когда слова были не нужны. — Джаз-клуб, — сказал Влад, когда они уже выходили из машины. На нём была старая замшевая куртка, которую он отказывался выбрасывать уже лет пять, и шарф, связанный кем-то из бывших. — Там темно, никто ни на кого не смотрит… Ты же не против джаза? — Я против всего, — буркнул Пётр, застёгивая куртку до самого горла. На шее было пусто, и он до сих пор не привык к этому холоду. — Ну, против джаза ты точно не будешь, там саксофонист горячий, в твоем вкусе. — Влад, боже. — Что? Я просто делюсь наблюдениями. Ты сегодня вообще невыносимый, брат. Внутри было душно, пахло деревом, табаком и чем-то сладким, как ваниль. Небольшая сцена, красный свет, музыканты в рубашках с закатанными рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами. Влад сразу ушёл заказать виски, оставив Петю у стойки. Он стоял, перебирая пальцами край бокала, и чувствовал себя чужим среди всего этого. Слишком большим, слишком угловатым, слишком вырезанным из чёрно-белого фильма, который вставили в цветной кинотеатр по ошибке. Бар назывался «Полутон». Вывеска не горела, только тусклая лампочка над дверью, и если бы не Влад, который знал все модные места в радиусе десяти километров, Петя никогда бы не обратил внимания на эту неприметную дверь между прачечной и магазином сантехники. Внутри, однако, оказалось совсем другое измерение. Красный кирпич, старые афиши в рамках, свечи в стеклянных банках, и сцена, похожая на баржу, которая вот-вот отчалит в тёплые края. Они сели у стены, в углу, откуда был виден весь зал. Потолок был низкий, и синий дым от дорогих сигарет тянулся к нему медленно, как вода в аквариуме. На сцене уже настраивали инструменты. Пианист пробовал клавиши, выжимая из рояля одинокую, печальную ноту, похожую на вздох. Барабанщик крутил палочки. А саксофонист стоял спиной, поправляя микрофон, и в красном свете его светлые волосы казались почти прозрачными. — Ты смотри, — сказал Влад, кивая в сторону сцены. — А я же говорил. Блондин. В твоём вкусе. Можешь не отнекиваться. Петя не отнекивался. Он просто смотрел, как саксофонист поворачивается, как кланяется невидимой публике, как подносит инструмент к губам. Красивый. На самом деле красивый, без той вычурной, рекламной красоты, которой пестрят журналы. В нём было что-то усталое, какое-то тихое, почти печальное достоинство. Светлые волосы, тонкие пальцы, которые сейчас лежали на клапанах саксофона, и этот профиль, который Петя уже успел выучить наизусть за то короткое мгновение, пока музыкант подносил инструмент к губам. Он выдохнул. Долго, медленно, как выпускают воздух из лёгких после долгой задержки. Влад был прав. В его вкусе. Но Петя давно перестал себе признаваться, какой у него вкус. Это было похоже на попытку описать сон, который помнишь только ощущениями: тепло, боль, чужое дыхание на губах, а вот лицо — уже нет, оно расплывается, как чернила в воде. К ним подошла официантка. Лет тридцать, может, чуть больше. Русые волосы собраны в небрежный пучок, на шее тонкая цепочка с маленькой подвеской, глаза усталые, но тёплые, как у тех женщин, которые работают в таких местах годами и уже знают, кто возьмёт виски, кто закажет ром, а кто просто попросит воды, потому что ему не наливают по другой причине. — Что будете? — спросила она. Голос низкий, чуть хрипловатый, как у тех, кто курит, но не признаётся. — Нам два двойных виски, — сказал Влад, не глядя в меню. — Я не хочу, — сказал Петя прямо и как-то возмущенно, что все решили за него. Но официантка уже ушла и Петя развел руками и недовольно поджал губы, смотря на друга.  — Да ладно тебе, нужно же расслабиться, — протянул Влад.  Официантка кивнула, улыбнулась краешком губ и ушла, оставив после себя шлейф дешёвых духов и той особенной домашней теплоты, которая бывает только в местах, где каждый посетитель — немного свой. Влад откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, посмотрел на Петю с той лёгкой, почти ленивой насмешкой, которая была их общей игрой много лет. Карие глаза поблёскивали в полумраке, кудряшки упали на лоб, и весь он был такой живой, такой тёплый, такой невыносимо нормальный в своей способности радоваться простым вещам. — Ты сегодня какой-то скучный, — заметил Влад, смотря на друга. — Как монах в отпуске. — Я устал, — сказал Петя. — Ты всегда устал. Это не новость. Они замолчали. Саксофонист начал играть. Медленно, почти лениво, но в этой лени была какая-то опасная, кошачья грация, как будто он притворялся, что ему всё равно, а сам каждым пальцем держал зал на коротком поводке. Музыка текла, тягучая, синяя, как чернила, которые распускаются в стакане воды. Петя закрыл глаза. Он и сам когда-то умел играть на духовых, ещё в детстве, до того как коньки заняли всё время. Труба. Недолго, не очень хорошо, но с той особенной, почти болезненной нежностью, с которой люди касаются того, что им не дано. Пианино он любил больше. Садился за инструмент, когда не мог спать, когда спина болела так, что не помогало даже виски. Перебирал клавиши, искал мелодию, которая успокоила бы эту ноющую, глухую боль там, где когда-то было сердце. Но саксофон… саксофон был другой. Грудной, тёплый, почти неприличный в своей интимности. Он не умел так. Не умел заставлять инструмент дышать, как живого человека, не умел выдыхать в него свою тоску так, чтобы зал замирал. Он просто смотрел на пальцы саксофониста и завидовал белой, спокойной завистью. Красиво. Чужо. Безопасно. — Ну, — голос Влада вырвал его из этого полусна. — Рассказывай. Что там у вас с Ильёй этим? Он произнёс имя так, будто пробовал его на вкус, оценивая, горькое оно или сладкое. Петя не ответил сразу. Смотрел на сцену, на саксофониста, который теперь качался в такт своей музыке, закрыв глаза. Потом опустил взгляд в рюмку с виски. — Он меня поцеловал, — сказал Петя. Влад не присвистнул, не спросил «что?», не заулыбался. Он просто замер, карие глаза стали серьёзнее, а рука, державшая бокал с виски, опустилась на стол, не донеся напиток до губ. Он смотрел на Петю долго. Так смотрят на человека, которого знают наизусть — до каждого шрама, до каждой складки на лбу, до той особенной, ноющей интонации в голосе, которая появляется только когда он врёт себе. Влад знал его лучше, чем кто-либо.  И сейчас, в этом красном полумраке джаз-клуба, под стоны саксофона и глухой ритм барабанов, Влад прочитал всё по лицу друга. — Дай угадаю, — сказал он, и в голосе его не было удивления, только та спокойная, почти отеческая усталость, которая появляется у людей, которые уже устали наблюдать за твоими побегами. — Ты сбежал. Это был не вопрос. Это было утверждение, приговор, который Влад вынес, не дожидаясь улик. Потому что улики были у него перед глазами: Петины плечи, сжатые так, будто он готовился к удару; его пальцы, которые перебирали край чашки, ища опору; его взгляд, который упёрся в стол, потому что смотреть в глаза Владу было бы слишком больно. — Да, — выдохнул Петя. Одно слово. Маленькое, как камешек, который бросают в воду, надеясь, что он утонет и никто не заметит кругов. Влад молчал. Секунду. Другую. Потом откинулся на спинку стула, поднёс бокал с виски к губам, сделал глоток, не торопясь, будто набирался сил для следующего шага. Его кудряшки упали на лоб, и он не убрал их. Карие глаза, в которых всегда плясал какой-то бесенок, сейчас были тёмными, почти чёрными, как дно старого колодца. — Ты долбоёб, — сказал он и отпил. Просто. Без злости. Без той презрительной, колючей интонации, с которой бросают такие слова в ссоре. Петя выдохнул, глядя на виски в своём бокале. Тёмная жидкость отражала красный свет со сцены, и казалось, что в ней горит маленький, одинокий огонь. Он сжал пальцы вокруг стекла, но не пил. Не мог. Горло сдавило спазмом, который не проглатывался. — Знаю, — ответил он. Тише, чем хотел. — И что теперь? — спросил Влад. — Будешь бегать до конца жизни? Менять катки, города и имена? Че ты как девственник бегаешь? Влад не усмехался. В его карих глазах, обычно пляшущих бесенком, теперь стояла та тихая, почти печальная мудрость, которая приходит к человеку, когда он перестаёт ждать от жизни чуда и начинает просто быть рядом. Саксофон на сцене замер на полтона, будто прислушивался к чему то важному, а потом запел снова, но уже тише, интимнее, как исповедь на тёмной улице. — Ну а что мне ещё сделать? — спросил Петя, и в его голосе прозвучало то самое отчаяние, которое рождается, когда все пути исхожены, но ни один не привёл домой. — Прийти к нему и засосать? Он произнёс это с той горькой, почти театральной насмешкой, которой люди прикрываются, когда правда слишком велика и не помещается в груди. — Ну, — протянул Влад, и в этом одном слоге было столько многозначительности, сколько другой человек вкладывает в целую проповедь. Он поднял свой шот, отпил глоток медленно, с той ленивой, почти кошачьей грацией, которая делала его похожим на персонажа старых чёрно-белых фильмов. Поставил бокал на стол и обвёл пальцем край, как музыкант, играющий на невидимых клавишах. — Как вариант. — Ты издеваешься? — спросил Петя тихо. Но в этой тишине слышалось то, что он пытался спрятать: страх, похожий на холодный комок в горле, и надежду, которую он годами затаптывал в грязь, но она всё равно прорастала, как сорняк на заброшенной могиле. Он не успел добавить ни слова. Потому что свет в зале качнулся, и красные тени заскользили по стенам, как призраки забытых желаний. И в этом танце теней, у дальней стены, там, где воздух был гуще и тишина имела свой вкус, он увидел светлую голову. Илья не сидел на месте, как Петя. Он жил в этом джазе, дышал им, растворялся в нём. Его плечи двигались в такт музыке, его голова была запрокинута, и он смеялся чему то, что говорила ему девушка в платье в горошек. Он был красив той опасной, почти греховной красотой, которая не нуждается в зрителе, но от которой невозможно оторвать глаз. В его движениях не было наигранности. Он был просто счастлив, или делал вид так искусно, что разница теряла всякий смысл. И Петя смотрел на него, как на запретный плод, который однажды уже попробовал на вкус и теперь умирал от желания попробовать снова, зная, что за этим последует изгнание из рая, в который он никогда толком и не входил. Илья почувствовал взгляд. Не сразу. Сначала он допил из своего бокала, потом что то сказал соседу, потом поправил воротник рубашки — жест беспокойный, почти нервный, который выдавал его с головой. А потом он поднял голову и посмотрел прямо на Петю. Красный свет упал на его лицо, высветив тени под глазами и ту самую ямочку на щеке, которую Петя целовал во сне так часто, что она успела прижиться на его губах. Он не улыбнулся. Не кивнул. В его взгляде не было ни злости, ни обиды, ни той унизительной жалости, которой Петя боялся больше всего. В нём было что то другое. Какая то тихая, почти усталая констатация факта: ты здесь, я здесь, мы оба притворяемся, что это ничего не значит. А потом Илья отвернулся. Вернулся к своим друзьям, к танцу, к бокалу. И сделал это так, будто Пети вообще не существовало. Будто он растворился в красном свете и джазе, не оставив следа. Но Петя видел, как напряглись плечи Ильи, как неестественно широкой стала его улыбка, как пальцы, державшие бокал, побелели на прозрачном стекле. — Друг мой, — немного пьяный голос Влада прозвучал как скрипка, которая решила напомнить о своём существовании посреди симфонии. — Ты сейчас пьёшь со мной или с тем, кого рождает твоё больное воображение? Тебе бы в дурку, брат. Там койки удобные, кормят три раза в день, и санитары не дадут тебе пялиться на призраков по ночам. — Влад, — начал Петя. — Я серьёзно, — перебил его друг, поднимая свой бокал. — Потому что если ты собираешься всю ночь вздыхать как девушка из романа Достоевского, то я хотя бы знать хочу, с кем имею дело: с тобой или с твоими галлюцинациями.  Петя молчал. Смотрел на свой бокал с виски, на янтарную жидкость, отражающую красный свет со сцены, на свои пальцы, которые дрожали. Потом медленно выдохнул, выпуская из лёгких что-то тяжёлое, давнее, что сидело там годами. — С тобой я пью, — солгал Петя, даже не повернув головы. — Пиздишь ты так же изящно, как катаешься, — заметил Влад, не повышая голоса.  Влад проследил за его взглядом, и в его карих глазах, обычно пляшущих бесенком, мелькнуло что то похожее на понимание. Он не торопился с выводами, не спешил произносить вслух то, что и так висело в воздухе, но через несколько секунд, когда Петя так и не отвел глаз от того угла, Влад тихо протянул, с интонацией человека, который наконец сложил пазл. — О, — сказал он, и в этом одном звуке было столько многозначительности, сколько другие вкладывают в целые монологи. — Твой ночной любовник здесь. — Он не… — Да-да, я знаю. Не называй его так, он тебе не любовник, он вообще никто, и вы ничего не делали. — Влад лениво отмахнулся, как от надоедливой мухи, но глаза его оставались серьёзными. Петя не ответил. Не мог. Его взгляд, как на невидимой нити, прирос к светлой голове в красном полумраке. Илья в этот момент повернулся, то ли случайно, то ли повинуясь тому шестому чувству, которое всегда возникает между людьми, которые однажды поцеловались и не договорили. Их глаза встретились. Красный свет упал на лицо Ильи, высветил тени под глазами, ту самую ямочку на щеке и странное, почти испуганное выражение, которое он не успел спрятать. Он не улыбнулся. Не кивнул. Не сделал того жеста, которого Петя ждал и боялся одновременно. Он просто смотрел. Долго, пристально, как читают книгу на незнакомом языке, надеясь угадать смысл по картинкам. А потом отвернулся. Вернулся к своим друзьям, к бокалу, к той беззаботной, почти театральной весёлости, которая должна была убедить всех, что ему всё равно. Но Петя видел правду. Он видел, как напряглись плечи Ильи, как неестественно широкой стала его улыбка, как его пальцы сжали край стола, будто он боялся, что земля уйдёт из под ног. Илья танцевал. Не со сцены, нет, просто на своём месте, двигая плечами в такт музыке, что то шептал на ухо девушке в платье в горошек, поправлял воротник парню с тёмной бородкой. Он был другим. Не тем тихим, осторожным человеком, который ждал у машины в промокшей куртке, не тем мальчиком, который сидел на корточках перед больной сестрой и не знал, что делать. Здесь, в этом дымном, красном полумраке, он был живым. Свободным. Почти чужим. И Петя не мог отвести взгляд. Они смотрели друг на друга не постоянно, нет. Это было бы слишком просто, слишком откровенно. Их взгляды встречались украдкой, через зал, между нотами саксофона, между глотками виски, между чужими головами, которые то и дело закрывали обзор. Илья делал вид, что занят, что его компания требует всего его внимания, что ему нет никакого дела до бывшего тренера своей сестры. Но Петя видел правду. Он видел, как взгляд Ильи то и дело возвращается к нему, как задерживается на секунду дольше, чем того требует простая случайность, как в глубине этих голубых глаз мелькает что то — не злость, не обида, а что то другое, чему Петя боялся дать имя, потому что имена делают вещи реальными. — Ты смотришь на него как на икону, — заметил Влад. Он был пьян уже настолько, чтобы говорить правду, и трезв настолько, чтобы не лезть с ней туда, куда не просят. — Он красивый. Я понимаю твой вкус, брат. У тебя всегда был вкус на блондинчиков. — Как будто издеваясь, произнес он.  — Влад, пойдём домой, пожалуйста, — попросил Петя, и в его голосе не было команды. Была мольба. — Ну уж нет. Влад произнёс это так спокойно, так буднично, будто Петя предложил ему выйти на улицу под дождь без зонта. Он даже не повернул головы, не посмотрел на друга, продолжая рассматривать сцену, саксофониста, свои пальцы, лежащие на столе. — Мы только пришли, — добавил он уже мягче, но не менее твёрдо. — Ты не видел меня два месяца, Петя. Я не для того приехал, чтобы через час уезжать, потому что ты боишься посмотреть на какого-то красавчика. Петя сжал челюсть. Саксофон плакал где то на сцене, и эти звуки смешивались с чужим смехом, с звоном бокалов, с глухим ритмом ударных. Всё это было слишком громко, слишком близко, слишком невыносимо для человека, который привык к тишине пустого катка и собственному дыханию в пустой квартире. — Я не могу здесь находиться, — сказал он, и слова эти прозвучали почти шёпотом, почти признанием, которое он не хотел делать. — Не могу видеть его. Влад посмотрел на него долго, прищурившись, и в его взгляде не было ни капли той мудрой печали, которую Петя терпеть не мог. Было раздражение. Простое, человеческое, усталое раздражение друга, который уже двадцать лет смотрит на одно и то же. Он допил виски одним глотком, поставил бокал на стол. — Слушай сюда, — сказал Влад. — Ну поцеловались вы. Ну и что? Это не конец света. Если тебе так проще — забей. Притворяйся, что он для тебя пустое место. Ты умеешь. Он подвинул к себе бутылку, налил ещё. — Но не ной мне в ухо, что тебе плохо, если ты сам выбрал страдать, как тряпка. Хочешь — забудь. Хочешь — иди к нему. Третьего не дано. А если будешь дальше сидеть и пялиться на него как баран на новые ворота, я сам к нему подойду и скажу, что ты его любишь. И не думай, что не сделаю. Влад поднял бокал, чокнулся с Петей, не дожидаясь ответа, и отвернулся к сцене, давая другу минуту тишины. Петя не ответил. Только поднял свой бокал, посмотрел сквозь янтарную жидкость на красный свет, на танцующие тени, на светлую голову в углу, которая снова смеялась над чем-то, не глядя в его сторону. Сделал глоток. Виски обжёг горло, и это было хорошо. Это было что-то, что он мог почувствовать, не стыдясь. — Ладно, попробую. — Сказал он. Тихо. Почему-то именно этому слову он доверил больше, чем мог бы сказать целой речью. Что именно он попробует, он не уточнил. Влад не спросил. Влад вообще был мастером не задавать лишних вопросов в те моменты, когда ответ мог разрушить ту хрупкую, почти призрачную тишину, которая устанавливается между людьми, которые знают друг друга слишком долго. Они больше не говорили об Илье в тот вечер. А что именно попробует, он решит завтра. Или послезавтра. Или в тот момент, когда снова увидит светлые волосы на ледяной трибуне и поймёт, что больше не может притворяться.