Перепиши мою судьбу

Писк. Снова. Заново. Начало третьей попытки с мыслью спасти Драко.                                   ‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Большой зал гудел, как потревоженный улей. Над столами плыли ароматы жареного бекона, только что испечённых тостов и тыквенного сока. Золотые тарелки поблёскивали в свете тысяч парящих свечей. Казалось, ничто не предвещало бури. Рон опять рассказывал какую-то смешную историю — про свою тётю Мюриэль и её злополучное заклинание на прошлом семейном ужине. Я слушал краем уха, но всё моё тело будто жило отдельной, тревожной жизнью. Я ощущал странный дискомфорт: лёгкое, но постоянное недомогание в костном каркасе, как будто кто-то невидимый водил тонкой ледяной иглой по рёбрам. Плечи ныли, а в позвоночнике время от времени возникало ощущение пустоты — словно несколько позвонков исчезли и появились снова. — …а он тогда говорит: «Моя бабушка колдует лучше, чем твой отец торгует котлами»! — Рон хлебнул тыквенного сока и чуть не поперхнулся от смеха, когда тёмно-оранжевая жидкость плеснула через край стакана. — И эта старая ведьма, с фиолетовыми волосами — представь, Гарри, реально фиолетовыми, как чернила в новом пере — реально вытащила палочку и превратила его котелок в ёжика! Гермиона, которая как раз намазывала масло на тост, закатила глаза. Она пыталась держать голову прямо, не показывая эмоций, но губы у неё предательски дрогнули, а в уголках глаз заплясали знакомые искорки веселья. Я заметил, как она машинально поправила мантию, словно готовилась к очередной лекции о культурном поведении за столом. — Рон, это было на прошлой неделе, и ты уже рассказывал это трижды. Сначала мне в гостиной, потом Невиллу на трансфигурации, а вчера вечером — почти всему Гриффиндору в библиотеке. — Но ты смеялась всего один раз! — парировал Рон с набитым ртом, брызгая крошками. — Сегодня будет второй! Я чувствую, у меня удачный день. Он шумно прожевал бекон и продолжил, размахивая вилкой, начав опять пересказывать историю с самого начала, добавляя всё более нелепые детали: будто бы фиолетововолосая ведьма после превращения котелка в ёжика начала петь песни про троллей. Я хотел улыбнуться, но в этот момент в память, как осколки разбитого зеркала, начали врезаться разные воспоминания. Чужие. Или мои, но из какого-то будущего, которого ещё не случилось? Они появлялись резко, яркие, цветные, пульсирующие, и тут же исчезали, оставляя после себя лишь горькое послевкусие и пульсацию в висках. Вот мелькнул момент гадания на кофейной гуще: тёмная жижа в чашке, и из неё проступал силуэт собаки. Шрам начал гореть. Сначала это было привычное покалывание. Но через секунду оно превратилось в жгучую, невыносимую боль, будто кто-то раскалённым клеймом проводил по лбу, выжигая знаки, понятные только мёртвым. Я сквозь зубы процедил ругательство, приложив дрожащие пальцы к шраму. Кожа под подушечками пылала. — Гарри? — Гермиона тронула его за рукав, и её голос прозвучал встревоженно — она уже тысячу раз видела этот взгляд за мгновение до опасности. — Ты в порядке? — А? — он моргнул, пытаясь сфокусироваться на её лице. Оно плыло, распадалось на цветовые пятна. Рон замер с вилкой у рта, выжидающе глядя, кусок бекона так и застыл на полпути к широко открытому рту. — Эй, Гарри, всё нормально? Ты побледнел как простокваша. Даже хуже. Как привидение простокваши. — А? Да, всё хорошо, ребят, — убирая пальцы со шрама, улыбнувшись через силу, процедил Гарри. Улыбка вышла кривой. — Так, о чём ты говорил, Рон? — Ну так я и говорю… — Рон моргнул, секунду поколебался, а затем с облегчением нырнул обратно в свои истории о Египте, активно дирижируя вилкой. Он рассказывал, как пирамиды на самом деле построены древними магами, а муглы просто присвоили себе славу. Но моё внимание привлёк слизеринский стол. Точнее, не стол, а тот, кто за ним сидел. Драко Малфой. Он смеялся над очередной шуткой Забини — запрокинул голову, обнажив бледную шею, и его лучезарная улыбка озарила серое утро большого зала. Он не удостоил меня даже взглядом, не повернул головы. И всё же по всему моему телу прошлись мурашки — от затылка до копчика, а затем обратно, волной. Необъяснимое, запретное тепло разливалось где-то в животе, поднималось к груди и заставляло кончики ушей гореть малиновым румянцем. Почему? Почему именно сейчас, именно этот человек? Я же ненавижу его. Мы враги. Но воспоминания-осколки шептали иное: там, в других попытках, в других жизнях, его руки гладили мои волосы, а голос срывался на «Гарри, не уходи». Я отогнал это видение, как назойливого мотылька. Завтрак шёл к концу. Студенты вставали, хлопали тяжелыми сумками, звенели ложками. Я всё ещё ощущал жжение на коже, как будто раскалённый свинец клеймил меня изнутри. Черепная коробка начала трещать по швам. Весь мир вокруг сузился до одной болезненно яркой точки в центре поля зрения — кажется, это был край слизеринской скамьи, тёмное дерево с царапинами. Резкие, оглушительные голоса окружали меня и оказывали чудовищное давление на височные доли. Казалось, в любой момент голова разорвётся, разбрызгивая осколки костей и чужие воспоминания. На меня нахлынули воспоминания о всех прошлых переживаниях: огорчениях, когда Сириус падал за арку; тяжести войны, которую я не выбирал; о победах, пахнущих пеплом, и о поражениях, солёных на вкус. Они смешались с образами того, что ещё не случилось: полная луна над Астрономической башней, Драко, плачущий в женском туалете, и я, стоящий рядом — не с палочкой, а с протянутой рукой. Пытаясь встать на ноги, в полном помутнении рассудка, Гарри схватился за голову обеими руками, вцепившись в чёрные лохматые волосы, словно пытаясь удержать череп от разрыва. Но мне не удалось избавиться от изнывающей агонии. Она не отпускала — пульсировала в такт сердцу, громче, громче. — Гарри! — крикнула Гермиона, и её голос прозвучал далеко-далеко, словно из-под воды. Я начал терять контроль над телом. Ноги подкосились, руки безвольно упали. Меня потянула назад неизвестная сила, над которой я был абсолютно безвластен, — не магия, не воля, не чьё-то заклинание. Что-то первобытное и огромное, как чёрная дыра в центре мироздания. Оно медленно, неумолимо погружало меня во тьму, и последнее, что я увидел, прежде чем веки сомкнулись, — это как Драко Малфой оборачивается, и в его серых глазах вспыхивает такой же узнаваемый, такой же чужой и родной ужас узнавания. «Третья попытка — пронеслось в голове. — Не последняя». ‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙