Последняя запись

–Ты помнишь свою мать, Масоши?       В такие моменты дядя всегда обращается ко мне неожиданно и невпопад. Мы вообще редко можем мирно сосуществовать в одном помещении, когда от меня ничего не требуется. Я сижу в огромной гостиной с высоким потолком на кожаном диване, листая книгу, которая никак не относится к моему обучению — что тоже удивительно. Такое время и вольности были позволены мне только тогда, когда меня действительно нечем было занять, и когда старший Катсатакэ сам был подвержен задумчивости и спокойствию. Он сидел на своём излюбленном месте — кресле возле камина. Не смотрел в мою сторону, а разглядывал языки пламени, которые отражались в его тёмно-лиловых глазах, заставляя мигать их красноватыми отблесками. В эти вечера даже прислуга не суетилась вокруг, вплоть до того, что вместо того, чтобы перейти в другую часть дома через гостиную, они поднимались на второй этаж, не желая тревожить нас. Это не было удивительно: в такие моменты «львы» угасающей династии, как они называли нас между собой, могли говорить о личных темах, и не повезло бы тому, кто посмел даже краем уха услышать хоть что-то из их изречений. В какой-то мере я понимал это правило, а с другой стороны...Нобу-сан слишком сильно оберегал то, что держал внутри, хотя все вокруг прекрасно об этом знали. –Не слишком хорошо, Нобу-сан.    Я тихо закрыл книгу и отложил её на край дивана, затем поднял голову на дядю. Разглядывать его непроницаемое лицо мне давно стало неинтересно, и всё же в моменты, когда он заводил эту тему, что-то в нём менялось, хотя я и сам не мог этого объяснить. –Я помню её силуэт. Белые волосы...Кажется, она собирала их.   На самом деле, я помнил немного больше. Но те воспоминания касались моего отца...И я знал, что чтобы сохранить это странное спокойствие между нами, я не должен был говорить о нём.   От моих слов Нобу тяжело вздохнул, как-то нервно сжал подлокотник...По его лицу на секунду мне показалось, что его что-то опечалило...Но стоило мне моргнуть, как вновь он не выражал совершенно никаких эмоций. –Твоё лицо унаследовало её черты. Когда ты был младше...Это было более заметно.   Я опустил взгляд. Видел, как поджались скулы дяди, и знал, что он хочет сказать. «Ты стал похож на своего отца». –Твоя мать была...Такой, какую ты не можешь себе представить. Она не была похожа на нас. Ни на кого из нашей семьи. Она...   Дядя замирает с приоткрытыми губами и плавно вздымает руку к своим волосам, очерчивая непонятный мне узор. Я уже давно не чувствую ничего от подобных разговоров, ведь знаю, что в такие моменты он говорит не со мной. –Была светлой. В ней смешалось всё...Её грация, её детская наивность, и в то же время выдержка невероятно сильной женщины...Глядя на неё, я не мог дышать. Она наполняла этот дом теплом. Всегда улыбалась, звонко смеялась, прятала глаза, когда её стыдили, но я знал, что она никогда за это не раскаивалась...Я...Я уже не помню её лица. Но её улыбка...   От его разговоров мне становится не по себе. Я чуть сжимаю свою одежду, рассматривая побелевшие костяшки пальцев. Он говорит о ней так, словно она жива и вот-вот войдёт в эту комнату... –Её улыбка её и погубила.  Он продолжает, и его губы искривляются в горькой и одновременно саркастичной ухмылке от собственных слов. –Она никогда не слушала моих советов, а я был не в силах заставить её подчиниться. Невинный, едва оперившийся птенчик...Птенчик, которого растерзала стая волков. Твой подонок папаша...   Губы дяди вновь кривятся, на этот раз в оскале, полном отвращения. А я начинаю вести обратный отсчёт до момента, когда случится кульминация его монолога...Но неожиданно, тот вдруг снова успокаивается. –Она любила сидеть там, где сидишь ты. Забиралась с ногами, ложилась на подушки, словно кошка, потягивалась у камина...Я никогда не видел зрелища, которое казалось бы мне более очаровательным.   Он тихо хмыкает, прикрывая глаза. Должно быть, представляет эту сцену перед собой...А меня сковывает липкое неприятное чувство. Он говорит это о своей родной сестре... –Моя Джису, моя невероятная, нежная девочка...Я должен был оберегать тебя. Я должен был быть рядом даже тогда, когда ты этого не хотела... –Мама мертва.   Я не могу более слушать это, и фраза сама вырывается из моего рта. Он открывает глаза, смотрит на меня так, словно я первый, кто вообще сообщил ему эту новость...И уж лучше он сорвёт на меня свой гнев, чем я вновь услышу, с какой нежностью он отзывается о той, кого ненавидел. –Вернись в комнату, Масоши.   Неожиданно тихо произносит он, и я срываюсь. Поднимаюсь с дивана, стремительно шагаю к ступенькам... –Стой.   И я снова повинуюсь. Резко останавливаюсь, поворачиваюсь к нему. На меня смотрят два тёмных немигающих глаза...Сейчас он не смотрит на меня. Он видит лишь то, что досталось мне от неё. –Иди.   Мне не нужно повторять. Только когда я захлопываю за собой дверь комнаты, я перестаю ощущать этот странный липкий узел страха и отвращения, завязавшийся внутри. Запись 591. Он похож на неё, когда злится. Я точно знаю это. Джису извергала свой гнев только на меня, и я схожу с ума, ведь я люблю то, что только мне доводилось видеть эти светлые глаза полными ненависти ко мне. Моя Джису, мог ли хоть один человек в мире, заговоривший с тобой, не оставить твой след в своей душе навсегда?   Говоря о том, что такие моменты мирного уединения были редкостью, я не лгал. –Не закрывай глаза. –Нет!   Это происходит снова. Я не могу заставить себя вернуться в спокойное состояние. Не могу распрямить своё тело и разжать руки, которые закрывают мои истерично бегающие глаза. –Смотри.     Жесткая рука дяди хватает меня, грубо встряхивает за шкирку, заставляя подняться. Но я не безволен. Едва ли не впервые в жизни я начинаю с ним бороться. Изворачиваюсь, стремлюсь уйти, отвернуться...Но идти некуда. В конце концов ему удается оторвать мои руки от глаз и скрутить их за спиной. Он крепко держит меня, и я знаю: он не отпустит, пока я не сделаю то, что он требует. Но я не могу.   Я не знаю, сколько прошло времени, сколько раз он приказал мне открыть глаза...Но стойкий металлический запах, смешавшийся со смрадом отлично известного мне происхождения, не дает мне возможности стоять здесь ещё хоть немного. Когда я открываю глаза, перед ними всё плывет, а в голове гудит...Но стоит зрению сфокусироваться, как с моих губ срывается отчаянный крик. Передо мной труп женщины, скорее даже молодой девушки...Она туго привязана к офисному стулу, а её лицо невозможно разглядеть — на его месте остался лишь мясной ошмёток, а остатки её черепа теперь украшают белые стены вокруг. Её голова запрокинута, а оторванная челюсть, свисающая на последних ниточках мяса, практически касается её груди...От вида мне становится плохо, и неконтролируемые рвотные массы вырываются из моего рта. Я чувствую, как изнутри моё тело горит, как вместе с желчью, которая извергается из меня, выходят любые остатки рассудка...Но дядя грубо закрывает мне рот и вновь поднимает мою голову, заставляя смотреть в то, что осталось от лица его жертвы. –Она предала наше общее дело. Предатели заслуживают жестокого наказания. Смотри на неё, Масоши. Так будет с каждым, кто посмеет встать на пути Катсатакэ.   Из последних сил я трепыхаюсь в его руках, в конце концов обмякая в них. Во рту стоит отвратительный жгучий вкус рвоты, которую мне приходится проглатывать, чтобы не захлебнуться, от напряжения обеих моих ноздрей струйками течёт кровь, а в глазах лопнули капилляры от бесконечного потока слёз...И в этот момент мне так невыносимо страшно, что я совсем теряю себя.   –Блять! Ублюдок!   Дядя трясёт прокушенной рукой, а я падаю на пол, наконец освобождая свой желудок от всех его остатков.  Смотреть на тела погибших женщин мне всегда казалось особенно невыносимым. –А если бы это была мама!? Ты тоже смотрел на неё, когда она погибла!? Это твоя вина! Твоя! Ты убил её!   Я захлебываюсь не только от слёз и крови, но и от резкого удара тяжелого ботинка о мои зубы. С противным звуком я отлетаю назад, врезаясь в стул, и слышу, как труп с грохотом падает на кафельный пол. Рот мгновенно наполняется кровью, языком я ощущаю, как расшатывается мой зуб, как поврежденную десну начинает прожигать желчь...А перед собой я вижу только фигуру в чёрном одеянии, его лицо, полное ненависти, и направленный на меня пистолет. Тогда я вдруг понимаю – вот мой шанс! -Убей меня! Убей меня так же, как ты убил её!    Я ору это прямо ему в лицо, подаюсь вперед, практически цепляюсь за ткань дорогих брюк...Но вместо этого тот отходит. Убирает пистолет, разворачивается, и, как ни в чём не бывало, стучит в железную дверь несколько раз. –Хигуно, здесь всё.   Железная дверь с визгом открывается, на секунду демонстрируя проблеск света...Дядя покидает комнатушку, после чего дверь захлопывается. Я остаюсь наедине с телом, которое уже не пугает меня так, как пугает то, что я готов оказаться на его месте. И я хочу этого намного больше, чем чего-либо ещё.   Запись 580. Он должен быть достаточно закалён. Сострадание принесёт ему смерть.