Последняя запись

Запись №21   Только теперь я могу сказать, что мой дневник не читается. Не знаю, волей ли моего отца, но совершенно точно, что доселе никто кроме меня не касался этих страниц. Возможно, никто не заподозрил, что обычная тетрадь с неформальными записями обязанностей и напоминаний может быть чем-то вроде личного дневника. Быть может, они решили, что я покорен и не посмею проявлять инакомыслие даже на бумаге. Или только с дозволения отца я способен излагать мысли хотя бы для себя, чтобы вовсе не сойти с ума. В моей голове успевает держаться слишком много информации о правилах и тренировках, из-за чего там редко остаётся место на то, чтобы анализировать свою жизнь.   Может, это и к лучшему. Уготованная мне роль не требует много раздумий, ведь за меня уже подумали тысячу раз до этого, а мне остаётся лишь следовать их словам с максимальной преданностью и дотошностью. Не могу сказать с уверенностью, но наверняка если бы в моей голове рой мыслей смог разом прекратить существовать, то моя эффективность повысилась бы во много раз. Интересно, размышляет ли отец так же, или его мысли уже успели срастись с мыслями его отца, утратив любую уникальность? Далее зачёркнуто.  Собрать бумаги о выплатах обсл. персоналу за последний месяц. "О дивный новый мир" 730-27-01 Онноко В. Запись №23    Я до сих пор не могу объяснить её существование. Глядя на неё, мне кажется, будто я сошёл с ума, и мне чудится мой облик, только перевёрнутый с ног на голову. Отец совершенно не следит за её воспитанием. Она умеет выбирать себе платья на обеды и правильно использовать вилку и нож, но так же при этом совершенно беспечна. Отец совсем не беспокоится за её безопасность, раз уж она не носит с собой оружие.    Следующая запись неожиданно лишена зачёркиваний и неидеальностей пера, чем богаты первые главы дневника. Более того, из двух томиков с записями, она единственная, под которую выделена целая страница, в центре которой очень бережно выведенно и много раз обведено: Запись №24. ДЖИСУ Запись №27.   Норм. 4:30 -> 4:17 Закончить зачеркнуто оценочные отчёты за 17.10.1980   Работа изнуряет, но позволяет отвлечься от мыслей. Сегодня я задумался о том, испытывает ли что-то отец, когда убивает. Он решил, что меня напугает и сможет закалить вид нерборчиво, можно разобрать только слово «мозг». Но это не пугает. Я наблюдал. Им была не страшна смерть. Они боялись моего отца. В какой-то степени я могу их понять, ведь лишь от него в тот момент зависело, насколько быстро и мучительно они окажутся освобождены.   Достаточно напряженный момент был вызван тем, что в какой-то отрезок времени один из них был убит, а второй ещё дышал и смотрел на него. У меня не было времени осмыслить то, что мог он испытывать тогда, но возможно это было либо блаженство, либо зависть. Блаженство от того, что он ещё жив. Зависть — он не был первым.   Отцу следовало бы закалять Джису. Далее несколько предложений тщательно закрашены без возможности прочитать. Если она никогда не держала в руках оружие и на неё его никогда не направляли, то это будет бесполезно. Не могу понять, для чего отец лелеет её, если она не исполнит никакой функции в нашей семье. Не думаю, что она стоит того, чтобы тратить на неё столько средств и сил, ведь в конце концов её не слишком выгодно разменяют в сделке с кем-то из приближенных. Наши лица, тела и физические особенности похожи как две капли воды, но неужели это не распространилось на её разум?  Мне следует уделять больше времени умственному труду. Я чувствую, что мои мысли существуют в отдельности от меня, и я слабо способен их контролировать и анализировать. Быть может, углубленное изучение точных наук смогло бы решить проблему. Запись №28. Джису уронила нож на обеде. Служанка тут же убрала его и подала ей новый. Я не смог поддержать разговор с Т. Мне это не интересно. Наказание было бы не слишком жестоким, если бы в порыве гнева он не оставил рану у меня на лбу. Не желаю смотреть в зеркало, благо, в моей комнате его нет. Запись №30. Она не послушала отца и украдкой улыбнулась мне, когда он отвернулся. Я ничего не сделал в ответ. Меня унижает мысль, что кто-то из моей семьи способен быть настолько нелепым. #818 - господин Ям. Джису невероятно глупа. Она не понимает значения своих слов и жестов.    Я отложил карандаш, оставив его между страницами с последней заметкой. Закрыв тетрадь, откинулся на стул, несколько секунд глядя в потолок, и только после вставая на ноги. Рана на лбу по прежнему саднила, не позволяя совершать резких поворотов головой и в целом отбивая желание замечать себя в любой отражающей поверхности. Завтра меня ожидал очередной сложный день, а сегодня...   Дверь в кабинет отца привычно скрипнула, пропуская меня внутрь. Снова завешенные шторы и исключительно белый искусственный свет, ослепляющий, если слишком долго пялиться в потолок. Здесь, в отличие от всего дома, всё было огромным: стол выше моей головы, шкафы с документами до потолка, и даже стены казались каких-то ненормальных размеров, простираясь вверх, словно я попадал в продолговатую башню. Отец неизменно находился в одном положении. Он склонился над документами, сильно щурил глаза и быстро записывал что-то карандашом на пустых бланках.    –Отец?   Он никогда не отзывался на обращение к себе. Ни от подчиненных, ни от собственной семьи. Его действия были самым настоящим алгоритмом. Сперва он поднимал голову, щурясь ещё больше, и, очевидно, понимая, что единственным, чья макушка едва выглядывала из-за его стола, мог быть я. Только после этого он неспешно, со своей особой выправкой, поднимался и обходил стол, оказываясь рядом со мной.   –Ты закончил с внутренней ревизией? –Да, как вы и приказали. –Отчетность? –Обслуживание внешних связей двести тысяч йен, транспортные расходы — фактических сто сорок девять тысяч, утилизация...   Я не помнил числа утилизированного продукта. Может быть, это действительно была вина моего разбитого лба, но с приоткрытых губ упорно не сходили нужные слова, а в голове крутилась только зелёная тетрадь и надпись «меня унижает мысль о том, что кто-то в моей семье способен быть настолько нелепым». –...Требует пояснений. –Что это значит?   Я держался, но смертельно боялся отца. Моё тело не имело права на дрожь или слёзы, но я отчётливо ощущал, как от его слов по коже пробегали ледяные мурашки, и как мои пальцы немели с каждой секундой, проведённой в молчании... –Казначей сослался на особые обстоятельства. Документы, подтверждающие расходы на утилизацию, не предоставлены.   Хлопок. Мою щёку обожгла грубая пощёчина, от которой под глазом тут же противно засаднило, а во рту пересохло. В такие моменты я никогда не видел его лица, ведь не осмеливался поднять головы. Только чёрные одежды с золотой вышивкой и сухие белые волосы, опоясывающие его тело.  –Нобу, какие фактические расходы были потрачены на утилизацию?   Я не знал. В голове крутилась отдельная страничка в моём импровизированном дневнике: «ДЖИСУ». –Я не осведомлён об этом, господин Катсатакэ.   Снова пощёчина, на этот раз куда более грубая, заставившая мою голову на секунду рывком дернуться в сторону. Отец не был зол, и ему не нужно было знать количество расходов на издержки сейчас. Но, по его мнению, я должен был получить эти две затрещины, которые, должно быть, могли бы заставить меня вспомнить число.    –Ты — лишь жалкий кусок дерьма, недостойный ни своего имени, ни своего рода. Слышишь меня?   Отец присел на корточки, заглядывая мне в глаза. Он был совершенно непроницателен...А я молчал, разглядывая морщинки на белом лице, лиловые глаза, такие же, как у меня, и практически невидимые обескровленные губы, которые беспристрастно повторяли: –Я убью тебя своими же руками. Если ты не сможешь соответствовать тому, каким должен быть глава, я сверну тебе шею и найду такого же бесхребетного ублюдка, которого выдам за тебя и заставлю делать то, что не можешь делать ты. Ты не станешь называться Нобу Катсатакэ до тех пор, пока не будешь достоен своего имени...   А я лишь продолжал разлядывать белую полосочку губ, которые для меня открывались и смыкались абсолютно без звука...Странным образом я научился не слышать те слова, которые слышать не хотел, и теперь из заученного монолога слышал только новые вставки или переставленные слова. Хотя сейчас я даже не уверен, что в тот момент речь шла именно обо мне, а не о ком-то другом...   Я не слышал ничего до самого возвращения в комнату. И, возможно, не слышал бы даже после, но звуки вернулись в мир, как только я уловил чей-то шаг. Это заставило меня замереть в ступоре. Сперва шорох не получил никакого продолжения, но буквально через пару секунд быстро повторился ещё несколько десятков раз, после чего передо мной оказалась она. Неудивительно, что я услышал её ещё издалека, ведь Джису была босой, да к тому же ещё и в пижаме, в которой по дому было разгуливать категорически запрещено. Я действовал исключительно по установке, и мгновенно отвернулся от неё, спеша скрыться в своей комнате... –Почему ты не приходишь в мою комнату?   От абсурдности её вопроса и наивности голоса я вновь остолбенел. Затем, не поднимая глаз, пробормотал: –Тебе нужно уйти. Я позову отца.   Я даже не скрывал того, что угрожал ей. Однако Джису на это лишь глупо хихикнула: –Папа не станет ругать меня. Я заблудилась. Я знаю, что ты мой брат. Почему нам запрещено говорить?   И я впервые не нашёлся, что ответить. Сперва эта установка казалась мне довольно логичной, но стоило мне открыть рот, чтобы объяснить всё девчонке, слов найти не удалось. В растерянности я поднял на неё взгляд...И столкнулся с чем-то совершенно новым. Она не смотрела на меня как на объект. Не боялась. Ей просто было...интересно? Сестра не хотела от меня ничего большего, чем просто узнать, кто я такой. И тогда это показалось мне до ужаса странным...Никто не интересовался мной просто так, так что в этот момент её желание даже не смогло уложиться в моей голове. –Нобу?   И вновь она выбивала меня из колеи. Я не умел вести диалог со своей сестрой, хотя бы потому, что до этого не слишком осознавал её наличие. Никто не научил меня, что нужно делать тогда, когда на тебя сыпется куча неизвестных ранее вопросов от того, кого, должно быть, нельзя просто проигнорировать?...   Ступор сбило следующее осознание. Я наблюдал, как она, закатив светлые глаза под шубку белых ресниц и поджав тонкие губы, на пятках развернулась и рванула в обратном направлении, скрываясь за поворотом бесконечного коридора. А я так и остался глупо стоять на пороге собственной комнаты, впервые находясь в невероятном замешательстве, на которое моё тело и разум не могли найти ответа...   Закрыв дверь комнаты, я опустился на скрипящую кровать. В ушах всё ещё стоял звук быстрого прикосновения босых ног к жесткому ковру. В моей голове он то приближался, то отдалялся, иногда смешиваясь со слогами моего простого имени, которое до этого я никогда не слышал произносимым именно так.   Запись №29. Откуда ей известно моё имя? Отец говорил с ней обо мне?   Мне известно об особой связи близнецов, о которой говорят многие учёные в своих работах. Быть может, она чувствует необходимость узнать того, кто был рождён с ней из одной утробы? Но разве кто-то вроде неё вообще способен на нечто столь осознанное?   Я не помню, запер ли дверь в комнату тогда. Должно быть, да?