Акоазм

Вне Дома  ...  Гетто небольшое. Можно обойти пешком по периметру за день, останется времени на путь домой. Из-за сложности поездок за город многие жители исследовали каждый уголок своего Гетто. Обычно таким занимаются те, кого среди юношеских компаний обзывают сталкерами. У сталкеров есть самодельные шевроны. Такой был и у Тени.  Присутствие сиамца Макса поселилось на городских стенах. Нужно уметь искать, чтобы обнаружить несколько надписей чёрным перманентным маркером его авторства. Горбачу не приходится приглядываться. Он знает одну из таких надписей наизусть.  Дело в том, что авторское "здесь останутся только собаки" Тень оставил именно там, где чаще всего бродяжки останавливаются на привал. Бродячие псы приходят из окрестностей городского лесопарка... Леса. От лесопарка там только несколько метров с двух входов, а дальше снова лес. Как до попытки местного управления облагородить местность. Собаки попытку не оценили. Теперь они всё чаще ошиваются на пустыре за храмовым комплексом. Наверное, это ещё и потому, что в этой местности трубы под дорогой проходят ближе всего к поверхности, отчего на одних участках асфальта теплее, чем на других. Тут тает снег. Прямо в нескольких шагах к по видимости зачатку гаража, хранящего надпись маркером.  От школы до пустыря идти долго. Легче доехать на автобусе. Да, придётся провести полчаса среди незнакомых людей, как одна из рыб в консервах. Эти незнакомцы хотя бы не хотят завести с тобой диалог - уже хорошо. Их почти нет, и в этом их прелесть. Горбач ловит грязно-белый городской автобус на остановке. Автобусы в Гетто называют либо по маршрутам - 305, без уточнения, что это автобус - либо как-то по-чудачески. Например "жук".  На жуков больше похожи троллейбусы. У них есть усики. Автобусы в таком случае свои усики потеряли. Если бы автобус впрямь был насекомым, Горбач, может, заботился бы о таком жуке-калеке. Общественный транспорт не располагает к заботе, поэтому юноша и не думал интересоваться, как тот потерял свои усики. Жук без усиков дезориентирован в пространстве.  В жуке сегодня не тесно. Подозрительно, ведь в такое время общественный транспорт должен быть забит. Все спешат домой по вечерам. Неважно, домой - это в квартиру или в какое-нибудь другое место, именуемое домом. Горбач спешит на пустырь, а потом в квартиру к бабушке. Именно спешка и снующие в голове мысли чуть не застилают собой вид из окна жука.  Вид презабавный. Слепой с усталым раздражением глядит почти невидящими глазами в хвост автобусу. Для него жук всегда представляет собой мутное прямоугольное пятно с фарами. Сам он при этом находится на другой стороне пешеходного перехода.  Свет горит красный. До остановки - путь в пешеходный переход, несколько метров. До следующего автобуса - от пятнадцати до двадцати минут. Пока не сошли сугробы - может, и все тридцать.  Перед пришельцами из Наружности Хозяин Дома бессилен. Пришельцы, разумеется, светофоры. Город ещё таит пару переходов без них.  Светофоры как импланты в теле Гетто. Изначально их здесь не должно быть. Их поставила Победа, наружний рассадник политического шума.  В светофорах иногда бывает скрытая камера. По крайней мере Горбач так думает. Рядом с его подъездом, слава богу, нет места, куда можно было бы пристроить светофор. Как и на пустыре тоже. Жук отчаливает. На сей раз попался особенно жужжащий, двигатель его трещит на поворотах.  За окнами сереет. Это в снегу залегают вечерние тени.  Чем дальше вглубь города, тем старше дома. Близ храмового комплекса, на конечной остановке, они наполовину вросли в землю. Окна их нижнего этажа, пыльные и древние, глядят снизу, у ног. У них даже решётки есть. Правда, ржавые.  Горбача не удивляет, что здесь до сих пор кто-то живёт. Везде обязательно кто-то или что-то живёт, даже если место кажется нежилым. Никто не живёт только в стенах.  Насекомая туша автобуса тормозит. Как только открываются двери, из неё такими же сонными тушами выползают последние пассажиры. Их очень мало. Меньше всего людей в Н.Е.С.У. живёт рядом с храмовым комплексом.  Шестипалый юноша покидает конечную остановку. Он спешит. Скоро станет темно. Путь лежал вдоль рядков гаражей слева и справа. Заезженная грузовыми машинами дорога загибается дугой, ведя далеко. Прямо до заброшенных дач.  Честно говоря, в городе слишком много заброшенных мест. Гетто таким образом претендует на роль города-призрака. Его многочисленных жителей кое-где почти не видно, зато видно то, где их нет. Люди так служат ориентиром. Чем меньше их становится заметно, тем ближе ты к бродячим собакам, к старым улочкам, к тайнам, которые город умалчивает.  Мужчина средних лет. Ничем не примечательный. Таких в городе много. Тем не менее, эти мужчины так же различаются между собой, как гаражи. Ни единой копии. Все состарены по-своему, разными образами изношены. Он проходит от гаражей в сторону конечной остановки, то есть противоположно пути Горбача. Присутствие такого человека несколько странно. Точно он вылез из-под земли рядом с пустырём и пошёл в город. Откуда берутся люди, идущие из таких мест в жилые районы? Их, должно быть, сюда зачем-то заносит. Заносит сам Н.Е.С.У, подталкивает ветром, путает дороги и манит людей дальше от себе подобных.  Горбач идёт дальше. Он поздоровался с запоздалым путником взглядом и сразу облегчённо выдохнул, когда тот кивнул в ответ, уходя дальше.  На пустыре нет людей. Только талый снег, прячущий траву. Вид на задний двор церкви. Темнота, когда прячется солнце. Горбач не боялся темноты, он боялся того, что кто-то из неё вылезет. На пустыре представлять это страшнее всего, но он всё равно представлял. В наказание самому себе. И надеялся, что такого никогда не произойдёт. Ни за что. Не в этой жизни. Каждый гараж не похож на своего соседа или товарища. Их цепочка тянется, пока не заканчивается преддверием пустыря и тем самым гаражным зачатком. Стоят в потьмах. Не освещены даже фарами - грузовые машины редко проезжают по этому маршруту зимой. Освещать некому. Но миром правят собаки Тебя настигают собаки Тебя пожирают собаки И здесь останутся только собаки Конечно, они здесь. Мокрые от бега в снегу, холодные, ничьи. Не вся свора, это заметно. Даже не половина.  Горбач, сам того не замечая, начинает разглядывать тех, что на месте. Знакомые морды, казалось бы, но повадки чужие. Цветные пятна на шерсти чужие. Это не может просто почудиться. Юноша знает этих бродяжек достаточно долго, примерно с начальной школы, так что узнал бы почти каждую. В вечерней темноте в том числе. Сейчас он их не узнаёт.  Этого не может быть. Как будто кто-то взял и пригнал к нему совсем чужих собак, перекрасив в знакомые цвета шерсть.  Как будто кто-то хочет, чтобы Горбач поверил, мол, это - его знакомые собаки. Подумав так раз, ему остаётся надеяться, что он не угадал. Но собаки его узнают. Для них ничего странного не случилось. Это всё те же собаки, пока Горбач готов поклясться, якобы с ними что-то не так.  Принесённая с собой металлическая миска глухо стучит, если поставить её около зачатка гаража. Давно знакомый звук. Бродячие собаки Гетто слышат его часто. Если уж он прозвучал, за ним всегда следует шорох пакета с отварной гречкой. После того, как миска наполнена угощение, нужно отойти. Когда собакам оставляют угощение, к ним некоторое время лучше не приближаться.  Наблюдая издалека, рядом с выходом на проезжую часть, Горбач слушает собачью суету и шорохи пустыря. Эти два звука сложно отделить друг от друга не привыкшему к ним человеку. Привыкший человек слышит, что возня у миски, тоскливые свисты холодного ветра и звон не такой уж далёкой колокольни существуют совершенно отдельно. Их просто кто-то привёл сюда втроём.  Наверное, этот же кто-то привёл сюда и гудение. Как небольшой генератор. Настойчиво живущий свою жизнь по соседству с человеком, но ещё с тесняющийся показаться. Живёт под землёй и точно слышен Горбачу.  Лучше надеяться, что послышалось.