Без названия

Глава 4. Дом, где не ждут 1. Приглашение от мамы пришло в среду вечером, когда Алиса как раз собиралась нарезать салат из того, что осталось в холодильнике (два помидора, огурец и майонез, который Лиза забыла убрать с прошлой недели). Сообщение было коротким: «Алиса, в субботу приезжай. Отец с работы, брат соревнования выиграл, хотим отметить. Ждём». Ни «пожалуйста», ни смайлика, ни вопроса, получится ли. — Мама в своём репертуаре, — прокомментировала Алиса, показывая телефон Лизе. — Даже не спрашивает, есть ли у меня планы. — А у тебя есть? — Лиза помешивала суп в кастрюльке на общей кухне — подальше от Кристины, которая мыла волосы над раковиной, заливая всё вокруг шампунем. — Нет. Но могло бы и не быть. — Алиса вздохнула. — Ладно, съезжу. Марк всё равно только через неделю приедет, а скучать по дому... — Она запнулась. Скучать по дому она не скучала. По брату — да, он маленький, смешной, и она его обожала. По отцу — иногда, когда он не был занят работой и не смотрел телевизор в позе уставшего тюленя. По маме... с мамой были сложные отношения. Настолько сложные, что Алиса уже год предпочитала жить в общаге, даже если там Кристина роняет шкафы по ночам. — Ну, если что, ты всегда можешь сказать, что заболела, — предложила Лиза. — Не могу. Обидится. — Алиса взяла телефон и набрала: «Хорошо, мам. Приеду в субботу утром. Что купить?» Ответ пришёл через минуту: «Ничего не надо. Мы не в Москве, справимся». Алиса скривилась. «Мы не в Москве» — стандартный мамин пассаж, означавший: «Ты теперь не столичная штучка, тут люди скромнее живут». Хотя сама мама родилась в Краснодаре и переехала в Москву только после замужества, а потом обратно — но это не мешало ей постоянно напоминать Алисе, что «Москва испортила тебе характер». — Поеду, — сказала Алиса. — Но не одна. Возьму с собой Настю. — Настя согласится? — Настя куда угодно согласится, если там есть бесплатный обед. Они обе засмеялись, но смех вышел нервным. 2. В субботу утром Алиса и Настя стояли на перроне вокзала, кутаясь в куртки (март в Краснодаре обманчив — днём солнце, утром как в Сибири). Настя тащила рюкзак, из которого торчал пакет с чипсами («на всякий случай, если кормить будут мало»), Алиса — сумку с ночёвкой и маленьким подарком для брата (конструктор, купленный на Маркины деньги, потому что у Алисы самой лишних не было). — Расскажи про свою маму, — попросила Настя, когда они сели в электричку. — Чтобы я знала, чего ожидать. — Она добрая, — начала Алиса, потом помолчала и добавила: — Когда хочет. У неё настроение меняется как у подростка в переходном возрасте. Если она в хорошем расположении духа — испечёт пирог, будем смотреть дурацкие сериалы, всё мило. Если в плохом... — Алиса замялась. — Лучше просто не попадаться под руку. — А что её бесит? — Всё. Я — чаще всего. Потому что я, по её мнению, слишком стервозная, слишком прямолинейная, слишком мало звоню, слишком много трачу на косметику, слишком... — Алиса махнула рукой. — Слишком я. Моя жизнь — это сплошное «слишком». — Твоя мама тебя не понимает? — осторожно спросила Настя. — Понимает. Но считает, что я должна быть другой. Более покладистой, что ли. Как дочка её подруги Ленка: тихая, домашняя, вкалывает на заводе и никуда не лезет. — Алиса усмехнулась. — А я лезу. И буду лезть. Настя ничего не сказала, только кивнула. Она росла в семье, где мама была бухгалтером и вечно уставшей, папа — водителем и вечно пьяным, но они никогда не ссорились так, чтобы кричать друг на друга. Настя вообще не умела ссориться — она предпочитала уходить в себя или плакать в подушку. Алиса же была бойцом, и это Настя в ней уважала, хотя иногда и побаивалась. Электричка тащилась сорок минут. За окном мелькали серые многоэтажки, сменяющиеся частными домами и пустырями. Алиса смотрела в окно и вспоминала, как они переехали из Москвы год назад: отец потерял работу, мама нашла здесь, в Краснодаре, с горем пополам место в какой-то конторе, брат пошёл в новый садик, а Алиса — в новую школу. Никто не спрашивал, хочет ли она. Просто сказали: «Мы переезжаем». И она поехала, потому что ей было восемнадцать, но ещё не было денег, чтобы жить отдельно. Теперь есть Марк, но она не собиралась им пользоваться — тем более для того, чтобы сбежать от семьи. — Приехали, — сказала Настя, когда поезд замедлился. — Ты готова? — Никогда не готова к встрече с родным домом, — ответила Алиса и поднялась. 3. Дом, который родители снимали в Краснодаре, был типовой «хрущёвкой» на втором этаже — три комнаты, крошечная кухня, ванная, где помещался только один человек, и запах — смесь жареной картошки, кошачьей подстилки (у них был рыжий кот Кузя, который гадил, где хотел) и старой мебели. Алиса когда-то ненавидела этот запах. Сейчас он показался ей почти родным — и от этого стало грустно. — Открыто! — крикнули изнутри, когда она позвонила. Дверь открыл брат — Павел, семи лет, в пижаме с динозаврами, лохматый и счастливый. Увидев Алису, он заорал: «Сестра приехала!» — и повис у неё на шее, чуть не сбив с ног. — Паша, ты вырос, — сказала Алиса, обнимая его в ответ и чувствуя, как комок подступает к горлу. — На полголовы точно. — Я теперь в школу хожу! — похвастался брат. — И соревнования по шахматам выиграл! Мне дали грамоту и шоколадку! — Молодец. — Она поцеловала его в макушку. — Вот тебе конструктор. Будешь собирать? — Ура! — Паша схватил пакет и убежал в комнату, даже не поздоровавшись с Настей, которая стояла в дверях с растерянной улыбкой. Из кухни вышла мама. Нина Сергеевна, пятьдесят лет, полноватая, с крашеными в каштановый волосами и лицом, на котором застыло вечное выражение усталости и лёгкого недовольства. Передник в цветочек, руки в муке — видимо, пироги. — Алиса, здравствуй, — сказала она, не улыбнувшись. — Проходи. Подругу свою привела? — она окинула Настю быстрым взглядом, оценивающим, недобрым. — Здравствуйте, — пискнула Настя. — Я Настя, мы вместе учимся. — Ага, — Нина Сергеевна повернулась и пошла обратно на кухню, бросив через плечо: — Мойте руки, садитесь. Обед через полчаса. Алиса переглянулась с Настей. «Нормально?» — спросили глаза Насти. «Нормальнее не бывает», — ответили глаза Алисы. 4. Отец, Сергей Иванович, появился из спальни через десять минут — в тренировочных штанах и растянутой футболке, с газетой в руках (он принципиально не пользовался телефоном для новостей, говорил, что «глаза садятся»). Увидев дочь, он улыбнулся — тепло, широко, как умел только он, когда не был занят своими мыслями о работе и деньгах. — Алиска, привет! — он обнял её, и от него пахло табаком и дешёвым одеколоном. — Давно не виделись. Похудела? — Нормально всё, пап, — Алиса прижалась к нему на секунду и отстранилась. — Как дела? — Дела как сажа бела, — он махнул рукой. — Работа есть, зарплаты нет. Но ты не переживай, мы держимся. Мать пирогов напекла, вон. — Вижу. — А это? — отец кивнул на Настю. — Подруга, Настя. С ней вместе учусь. — Хорошо, что подруги есть, — отец пожал Насте руку, и та немного расслабилась. — Проходите, садитесь. Сейчас будем отмечать Пашкину победу. За обедом было шумно, по-семейному. Паша рассказывал про шахматы с таким жаром, что кусочки пирога разлетались по столу. Мама подкладывала всем добавки, не спрашивая, хотят ли. Отец шутил про то, как проиграл соседу в домино, и ржал так громко, что стены дрожали. Алиса почти забыла, как это бывает — когда всё хорошо, все улыбаются, никто не ссорится. Она даже поймала себя на мысли, что дом — это не так уж плохо. Мама может быть милой, когда захочет. Вот сейчас она улыбнулась, глядя на Пашу, и лицо её разгладилось, стало почти молодым. — А у тебя, Алиса, как с Марком? — спросил отец, жуя пирог. — Всё нормально? — Да, — кивнула Алиса. — Он приезжал на днях. Всё хорошо. — Деньги небось тратит на тебя? — встряла мама, и в голосе её прозвучало что-то кислое. — Подарки дарит? — Дарит, — спокойно ответила Алиса. — Потому что любит. — Любит-любит, — мама поджала губы. — Только не нарадовалась бы потом, что он тебя купил с потрохами. — Мам, прекрати, — сказала Алиса, чувствуя, как настроение начинает падать. — У нас нормальные отношения. — Нормальные? — мама отложила ложку. — Девушка, которая живёт на деньги парня — это не нормальные отношения. Это содержание. — Я не живу на его деньги. Я живу в общаге на стипендию и иногда беру у него подарки. — Алиса старалась говорить ровно, но внутри уже закипало. — Это разные вещи. — Конечно-конечно, — мама махнула рукой. — Я-то что, я просто переживаю. Чтобы потом не оказалось, что ты ему должна. — Нина, отстань от ребёнка, — вмешался отец. — Приехали отдохнуть, а ты со своими нотациями. — Я ни к кому не пристаю, я высказываю мнение, — мама поджала губы, но замолчала. Настя сидела тише воды ниже травы, старательно жула кусок пирога и не поднимала глаз. Паша, не понимая напряжения, продолжал что-то вещать про коня и ферзя. Алиса сжала вилку так, что побелели костяшки. «Первый день, — сказала она себе. — Только первый день. Потерпи». 5. Вечер прошёл спокойно. Смотрели телевизор (отец уснул под программу «Время»), Настя ушла в комнату Алисы проверять соцсети, Паша собирал конструктор на полу, а мама мыла посуду на кухне с таким грохотом, будто тарелки были ей личными врагами. Алиса подошла к ней. — Помочь? — Не надо, — бросила мама, не оборачиваясь. — Иди отдыхай. Ты ж у нас гостья. — Мам, — Алиса осторожно коснулась её плеча. — Что-то случилось? Ты какая-то... — Нормальная я, — мама резко повернулась, и Алиса убрала руку. — С чего ты взяла, что что-то случилось? — Ты огрызаешься весь день. — Я не огрызаюсь, я разговариваю. — Мама выключила воду и вытерла руки о полотенце. — Алиса, тебе не кажется, что ты слишком многого хочешь от жизни? — В смысле? — В прямом. Марк — богатенький, он тебе и квартиру купит, и машину, и шубу. А ты что? Ты сама на что-то способна? Колледж на стюардессу — это, конечно, престижно, но кто потом будет брать на работу девушку с твоим характером? Алиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Характер у меня нормальный, — сказала она, стараясь не сорваться. — Работу я найду. — Ага, найдёшь. С такими-то запросами. — Мама сложила руки на груди. — Ты даже посуду за собой мыть не любишь, а хочешь людей обслуживать в небе. Смешно. — Мам, что с тобой? — Алиса уже не скрывала раздражения. — Я приехала к вам с хорошим настроением, а ты... — А ты приехала, чтобы показать, какая ты стала взрослая и самостоятельная? — перебила мама, повышая голос. — С подружкой своей, с маникюром, в дорогих джинсах. Думаешь, я не вижу, откуда у тебя деньги на всё это? — Я сказала: Марк мне помогает. Но это не значит, что я ему что-то должна. — Марк, Марк... — мама передразнила её. — Ты бы ещё его папу попросила, чтобы он тебя на работу устроил. А то ишь, королева нашлась. — Слушай, — Алиса шагнула к ней, — либо ты сейчас объясняешь, что у тебя случилось, либо я собираю вещи и уезжаю. Потому что я не приехала выслушивать это всё. — Ах, уезжаешь? — мама вдруг засмеялась — жёстко, неестественно. — Уезжай! Всегда у тебя один ответ: сбежать, спрятаться, не решать проблем. Ты как была маленькой избалованной сволочью, так и осталась. Слово «сволочь» повисло в воздухе, как пощёчина. — Кто я? — переспросила Алиса, побледнев. — Ты слышала. — Глаза мамы были холодными, чужими. — Сволочь избалованная. Тебе всё давали, а ты только требовала. И сейчас требуешь — от Марка, от нас, от жизни. А самой сделать ничего не можешь. Алиса не заплакала. Она не умела плакать в таких ситуациях — только злилась. Злость закипала где-то в животе, поднималась к груди, перехватывала горло. — Значит так, — сказала она ледяным голосом. — Я приехала на выходные, чтобы увидеть отца и брата. С тобой я разговаривать не хочу. Если ты продолжишь орать — я уйду прямо сейчас. — И уходи, — мама махнула рукой. — Мы и без тебя проживём. 6. Из кухни выбежал Паша — на шум. Увидел красное лицо матери, белую, как стена, сестру — и заплакал. — Не ссорьтесь! — закричал он. — Не надо! Отец, проснувшийся в гостиной, вошёл на кухню, потёр глаза. — Что стряслось? — Ничего, — бросила мама. — Твоя дочь решила, что она слишком хороша для этого дома. — Нина, прекрати! — рявкнул отец — впервые за вечер. — Алиса, иди в комнату. Успокойтесь обе. Алиса развернулась и пошла. Настя стояла в коридоре, прижавшись к стене — она всё слышала. — Алиса... — начала она. — Не надо, — сказала Алиса, проходя мимо. — Собирай вещи. Мы уезжаем. — Сейчас? — испугалась Настя. — Сейчас. — Алиса взяла сумку и начала кидать в неё вещи — джинсы, кофту, косметичку, даже не складывая, просто комкая. Через минуту в комнату вошёл отец. — Алиса, не дури, — сказал он тихо. — Мать на взводе, у неё на работе проблемы, начальник довёл. Она не со зла. — Не со зла? — Алиса повернулась к нему, и в глазах у неё стояли слёзы — которые она не давала пролиться. — Папа, она назвала меня сволочью. Сволочью! За что? За то, что я приехала? За то, что у меня есть парень, который меня любит и помогает? За то, что я не такая, как она хочет? — Она устала, — повторил отец, но голос его звучал неуверенно. — Ты же знаешь, у неё характер... — У меня тоже характер, — отрезала Алиса. — И я не собираюсь терпеть оскорбления, даже если они от матери. Она закончила собираться, взяла сумку и вышла. Настя, уже с рюкзаком, стояла в коридоре — бледная, растерянная. Мама не вышла. Паша плакал в гостиной, прижимая к себе недособранный конструктор. Отец попытался остановить Алису у двери. — Дочь, ну останься. Завтра она остынет, поговорите. — Завтра я буду в общаге, — сказала Алиса, открывая дверь. — Передай Паше, что я его люблю. И маме... — она запнулась. — Ничего не передавай. Они вышли в подъезд. Настя, наконец, обняла Алису — прямо на лестничной клетке, не стесняясь соседей, которые могли выглянуть. Алиса не плакала. Она стояла, глядя в стену, и дышала глубоко и ровно, как учили на психологии для стрессовых ситуаций. — Поехали, — сказала она. — Возьмём такси до вокзала. — А деньги? — робко спросила Настя. — Я позвоню Марку. — Алиса достала телефон, набрала номер, и через три гудка услышала знакомый голос. — Алло? Алиса? Что случилось? — Марк, — сказала она, и голос всё-таки дрогнул, — пришли денег на такси и билеты. Я уезжаю от родителей. Потом объясню. — Сколько? — без лишних вопросов спросил он. — Тысячи три хватит. — Через минуту будет. Держись, я люблю тебя. — И я тебя, — прошептала Алиса и сбросила звонок. 7. В такси она молчала. Настя тоже молчала, только изредка поглядывала на подругу, проверяя, не плачет ли та. Алиса не плакала. Она сидела, сжавшись в комок, и думала о том, как за год, проведённый в общаге, она отвыкла от этого — от криков, от унижений, от чувства, что ты всегда неправа, даже когда права. «Сволочь», — крутилось в голове. Мама никогда не называла её так раньше. Были «эгоистка», «неблагодарная», «бестолочь» — но не «сволочь». Это слово как будто перечеркнуло всё, что между ними было. — Твоя мама не хотела, — осторожно начала Настя. — Она просто... — Не надо её оправдывать, — перебила Алиса. — Ты не знаешь всей истории. У нас так всегда. Я приезжаю — она сначала милая, потом начинает бурчать, потом срывается. И каждый раз я думаю: может, в этот раз обойдётся? Может, она изменилась? И каждый раз — нет. — А почему она злится на тебя? Из-за Марка? Из-за того, что у тебя есть что-то, чего у неё не было? — Наверное. — Алиса посмотрела в окно. В темноте мелькали фонари, чужие окна, чужие жизни. — Она всю жизнь работала на трёх работах, пока мы в Москве жили. Папа тогда много пил. Она тащила нас, а я была подростком с истериками и претензиями. Она меня за это ненавидит. Думает, что я не ценю то, что она сделала. А я ценю. Просто... я не могу быть ей вечно благодарной, как собачка. Я хочу жить своей жизнью. — Марк тебя поддерживает? — Марк — да. Его мама, кстати, считает, что я должна из него верёвки вить. — Алиса горько усмехнулась. — Разные мамы. Одна хочет, чтобы я брала от жизни всё, другая — чтобы я ничего не брала и каялась. Таксист, молодой парень с брелоком-черепом, бросил взгляд в зеркало заднего вида, но промолчал. Он слишком часто вёз людей, которые сбегали из дома — по разным причинам. Здесь не его дело. На вокзале они купили билеты на ближайшую электричку, через сорок минут. Алиса взяла две бутылки воды и шоколадку — на сдачу. Сидели на скамейке, пили воду, смотрели на часы. — Я всё равно поеду к ним через месяц, — сказала Алиса неожиданно. — На Пашкин день рождения. Буду делать вид, что ничего не было. — Зачем? — удивилась Настя. — Потому что она мама. Потому что у меня нет другой. И потому что она любит меня, даже когда называет сволочью. — Алиса отпила воду. — Просто у неё дурацкий способ это показывать. Настя обняла её снова. Алиса на этот раз не отстранилась. 8. В общежитие они вернулись в одиннадцатом часу. Лиза уже спала, но открыла дверь заспанная, в пижаме, и увидев Алису с сумкой и красными глазами, ничего не спрашивая, просто посторонилась, пропуская. — У Лизы ночёвка? — спросила Настя, оглядывая комнату. — Нет, это у тебя ночёвка, — сказала Алиса, бросив сумку на пол. — Спим на моей кровати, тесниться не будем, ляжем поперёк. — Я на стуле посижу, — начала Настя. — Ложись, — приказала Алиса. Она была измотана, зла и одновременно пуста, как выжатый лимон. — Завтра воскресенье, отсыпаться будем. Настя легла, осторожно, на самый край. Лиза, убедившись, что все устроились, выключила свет и через минуту засопела. Алиса лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, где тускло светились наклейки-звёздочки, оставшиеся от прежних жильцов. Сообщение от Марка: «Добралась?». Она ответила: «Да. Спасибо за деньги. Верну, когда получу стипендию». Марк: «Не надо возвращать. Расскажешь, что случилось?» Алиса: «Завтра. Сейчас не могу. Просто ссора с мамой. Ничего нового». Марк: «Держись. Я люблю тебя. Спокойной ночи, звёздочка». Алиса: «Спокойной ночи». Она положила телефон, повернулась на бок и закрыла глаза. В голове крутились обрывки — мамино лицо, папина попытка помирить, Пашкины слёзы. И главное — слово, которое она не могла забыть. «Сволочь». Интересно, она действительно такая? Избалованная, неблагодарная, эгоистичная? Марк говорит, что нет. Подруги говорят, что нет. Но мама — мама не врёт, мама видит тебя насквозь, даже если ты этого не хочешь. Алиса заснула под утро, когда за окном начало сереть, и снилась ей Москва — та, из детства, где она бегала по Арбату с мороженым, а мама держала её за руку и смеялась, и все было хорошо. 9. Утром она проснулась от того, что Настя трясла её за плечо. — Алиса, там твой брат звонит, — сказала Настя, протягивая телефон. Алиса взяла трубку. На том конце плакал Паша. — Алиса, ты уехала, а мама плачет, — всхлипывал он. — И папа ругается. И я конструктор сломал. Приезжай обратно, пожалуйста. — Паша, — сказала Алиса, и голос у неё сел. — Я не могу сейчас. Я приеду на твой день рождения. Обещаю. — А маме передать что-нибудь? Алиса помолчала. — Передай, что я её люблю. — Она сглотнула. — И что я не злюсь. — А она не злится, — сказал Паша. — Она просто говорит, что ты... — он запнулся, подбирая слова. — Что ты не понимаешь, как ей тяжело. — Я понимаю, — сказала Алиса. — Я всё понимаю. Просто... пусть она мне сама позвонит. Когда успокоится. — Хорошо, — Паша всхлипнул ещё раз и добавил: — А конструктор я починю. — Починишь. Ты у меня умный. — Пока. — Пока, маленький. Алиса нажала отбой и уставилась в потолок. Настя сидела рядом и гладила её по плечу, молча, потому что слов не было. Через полчаса Алиса встала, умылась, надела джинсы и кофту — не те, дорогие, которые купил Марк, а старые, домашние, в которых ходила по общаге. Посмотрела в зеркало. Глаза красные, под глазами круги, губы потрескались. — Я поеду к ним, — сказала она вдруг. — Что? — Настя поперхнулась чаем. — На вокзале есть билеты на двенадцать. Успею. — Алиса начала собираться заново — аккуратно, складывая вещи, а не кидая. — Я не хочу, чтобы Паша видел, что мы поссорились. И мама... пусть она злая, пусть говорит гадости. Но я её дочь. И если я не приеду сейчас, мы вообще перестанем разговаривать. — А если она опять начнёт? — спросила Настя. — Тогда я уйду снова. — Алиса застегнула сумку. — Но попробую. Вдруг она остыла. Настя долго смотрела на неё, потом вздохнула. — Я с тобой? — Нет, ты оставайся. Отдохни. А я... я справлюсь. 10. В двенадцать часов Алиса снова была в электричке. На этот раз одна. Без чипсов, без разговоров, с одной только сумкой и тяжёлым сердцем. Она не предупреждала о своём приезде. Просто поднялась на второй этаж, позвонила в дверь. Открыл отец. Увидел её — и заплакал. Серьёзно, мужчина пятидесяти лет, заревел, как ребёнок, и обнял её так крепко, что затрещали рёбра. — Прости, — сказал он. — Я не смог её остановить. Прости, дочка. — Всё нормально, пап, — сказала Алиса, похлопывая его по спине. — Где мама? — В спальне. Лежит, головой накрылась. — Он вытер слёзы. — Я скажу, что ты приехала. — Не надо. Я сама. Алиса вошла в спальню. Мама лежала на кровати, отвернувшись к стене, накрытая одеялом с головой. Рядом на тумбочке стояла чашка с остывшим чаем и валидол. — Мам, — сказала Алиса тихо. — Я приехала. Мама не шелохнулась. — Мам, — повторила Алиса, садясь на край кровати. — Давай не будем ругаться. Я не хочу так. Я хочу нормально. Тишина. Потом одеяло дрогнуло, и мама повернулась. Лицо у неё было опухшее от слёз, глаза красные, как у кролика. — Ты простишь меня? — спросила она шёпотом. — А ты простишь меня? — спросила Алиса. — Мне не за что тебя прощать, — мама села, вытирая лицо рукавом халата. — Я накричала. Я сказала ужасные слова. Я не знаю, что на меня нашло. — Устала, — кивнула Алиса. — Я знаю. Папа рассказал про работу. — Не только работа. — Мама взяла её за руку. — Я смотрю на тебя — такая красивая, уверенная, у тебя парень богатый, будущее впереди. А я... я старая, ничего не достигла, только детей растила и на работе горбатилась. И я завидую тебе. Понимаешь? Своей собственной дочери завидую. Алиса молчала. Она не знала, что ответить. Сказать «ничего страшного» — прозвучит фальшиво. Сказать «я тебя понимаю» — неправда, она не понимала. Она никогда не была матерью, никогда не тащила на себе троих, никогда не чувствовала, что жизнь прошла мимо. — Я не хочу, чтобы ты завидовала, — сказала она наконец. — Я хочу, чтобы ты радовалась за меня. — Я радуюсь, — мама сжала её руку. — Просто иногда... срывает крышу. Прости дуру старую. — Ты не старая. — Старая, глупая, злая. — Мама усмехнулась сквозь слёзы. — Ты в меня такая же. Такая же упёртая, такая же гордая. И это нас разрывает. Алиса обняла её. Пахло от мамы валерьянкой и пирогами — домом. — Давай больше не будем так, — сказала Алиса. — Я не хочу терять тебя из-за дурацких ссор. — Не будем, — пообещала мама. — Постараемся. Они сидели так несколько минут. Потом из коридора прибежал Паша, увидел, что сестра вернулась, заорал от радости и повис у них обеих на шее. Отец стоял в дверях, вытирал слёзы и улыбался. — Пироги будете? — спросила мама, отсмеявшись. — У меня вчерашние остались. — Будем, — сказала Алиса. Она не сказала, что уже через три часа уедет обратно в общагу. Что между ними всё равно осталась трещина. Что слово «сволочь» не сотрётся из памяти. Но сейчас, за столом, с горячим чаем и мамиными пирогами, с Пашкой, который показывал починенный конструктор, и отцом, который рассказывал про соседа-доминошника, — сейчас было почти хорошо. Почти. Конец четвертой главы.