il mio agnello innocente

— Всего сорок тысяч евро! За это дисквалифицировать мало будет! — Тото Вольфф швырнул распечатку на стол с такой силой, что бумаги разлетелись по комнате, как белые птицы. Он стоял в своём временном кабинете в боксах «Мерседес», и воздух вокруг него, казалось, вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Никогда — никогда за все годы руководства командой — его подчинённые не видели его в таком состоянии. Да, Тото бывал зол. Бывал разочарован. Бывал холоден и резок. Но сейчас это была не просто злость. Это была та редкая, глубинная ярость, которая поднимается из самых недр души, когда задеты не профессиональные интересы, а личные. — Сорок тысяч евро, — повторил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Джордж, стоявший у стены, невольно поёжился. — За попытку изнасилования. За психологическую атаку на моего гонщика. За то, что он едва не сломал жизнь невинной девушке. Сорок тысяч! Да я трачу больше на кофе для команды за месяц! Рядом с ним, опершись о стол, стоял Шарль. Он был единственным, кто осмелился остаться в кабинете, когда Тото начал метать громы и молнии. Леклер знал Вольффа достаточно давно, чтобы понимать: сейчас ему нужно просто выговориться. И, возможно, кто-то, кто выслушает. Тото ещё продолжал говорить — его голос, то взлетающий до резких, рубленых фраз, то падающий до глухого, угрожающего шёпота, заполнял кабинет, — но Шарль уже не слушал слов. Он слышал интонацию, ритм, ту особенную, вибрирующую ярость, которая была сродни рёву мотора на пределе оборотов. Он стоял, опершись о стол, и смотрел в окно и постепенно голос Вольффа начал отступать, теряться, как шум прибоя, уходящего в отлив. Перед глазами Шарля вставала другая сцена. Та, что случилась несколько часов назад. Та, которую он не мог выбросить из головы, сколько ни пытался. Гонка закончилась, и он шёл по коридору один. Пятое место — для кого-то это был бы успех, но не для него. Он проиграл. Проиграл Кими, проиграл Джорджу, проиграл даже Льюису, который сегодня, словно восстав из пепла, показал форму прошлых лет. Шарль был зол. Не на соперников — на себя. Он слишком поздно затормозил в «Мирабо», слишком рано переключился на выходе, потерял драгоценные полсекунды, которых хватило бы для подиума. Эта мысль жгла, и он шёл в туалет, чтобы просто охладить лицо, смыть пот и разочарование, побыть в тишине хотя бы минуту. Коридор был пуст и тих — все толпились у подиума, празднуя победу «Мерседес», — и его шаги гулко отдавались под сводами. Он толкнул дверь в мужской туалет и уже собирался включить воду, как вдруг услышал звук. Не из мужского отделения. Из соседнего. Женского. Крик — резкий, оборванный, полный такого ужаса, что у Шарля кровь застыла в жилах. А затем — мужской голос. Грубый. Злой. И слова, от которых его передёрнуло. Он не думал. Он просто сорвался с места и ворвался в женский туалет, даже не заметив таблички. Его глазам предстала сцена, которую он потом не мог забыть, как ни пытался. Оскар Пиастри прижимал Агнессу к раковине, вдавливая её спиной в холодный фаянс. Одна его рука зажимала ей рот, заглушая крик, вторая — грубо сжимала талию. Лицо Пиастри было перекошено — Шарль никогда не видел его таким. Это было не лицо гонщика, не лицо соперника. Это было лицо человека, который переступил черту. Шарль не помнил, как пересёк разделявшие их метры. Кажется, он что-то крикнул. Кажется, Оскар обернулся и попытался что-то сказать — «Это не то, что ты думаешь» или «Я просто...». Леклер не стал слушать. Он схватил Пиастри за ворот футболки и с силой, которой сам от себя не ожидал, отшвырнул его в сторону. Оскар врезался в стену и сполз на пол, схватившись за ушибленное плечо, но Шарль больше не смотрел на него. Он повернулся к Агнессе. Она дрожала, вцепившись в край раковины так, что побелели костяшки пальцев, и по её щекам текли слёзы — беззвучные, отчаянные. Она была бледна, как полотно, и, кажется, не до конца понимала, что опасность миновала. — Тише, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Тише, Агнесса. Это я. Шарль. Ты в безопасности. Слышишь? Ты в безопасности. Она не ответила — только всхлипнула и пошатнулась. Он подхватил её на руки, прижимая к груди. Она была лёгкой, почти невесомой, и дрожала так, что эта дрожь передавалась ему. Он вышел из туалета, не оглядываясь на Оскара. Потом, позже, он расскажет об этом Тото. Потом, позже, он даст показания. Потом, позже, он, возможно, даже пожалеет, что не ударил Пиастри сильнее. Но сейчас единственное, что имело значение, — это девушка на его руках. Девушка его друга. Шарль моргнул, возвращаясь в реальность. Голос Тото снова обрёл чёткость. — Штраф за неспортивное поведение, — процедил Тото, сжимая кулаки. — Неспортивное поведение! Они назвали это неспортивным поведением! Как будто он просто подрезал кого-то на трассе! Как будто он превысил скорость на пит-лейн! А то, что он накачал девушку наркотиками и пытался... — он осёкся, не в силах произнести это вслух. — Это называется «неспортивное поведение»?! — Федерация ограничена в полномочиях, — тихо произнёс Шарль. — Они могут наказывать только за нарушения на трассе и в паддоке. Уголовное дело — это уже другая юрисдикция. — Знаю! — рявкнул Тото и, развернувшись, ударил кулаком по столу. — Знаю. Но это не значит, что я должен сидеть сложа руки. — Он тяжело дышал, но его глаза, устремлённые в одну точку, уже не пылали бессильной яростью. В них загорался холодный, расчётливый огонь — тот самый, который появлялся у него перед решающими переговорами, когда на кону стояло всё. — Сорок тысяч евро — это всё, что может дать федерация, — произнёс он медленно, и его голос стал тише, но от этого — страшнее. — А мы можем дать больше. Гораздо больше. У «Мерседес» есть связи. Есть ресурсы. Есть юристы, которые разорвут его на части. Есть спонсоры, которые не захотят ассоциироваться с командой, чей пилот — преступник. Есть пресса, которая с радостью разнесёт эту историю по всему миру. И есть я. Я, который лично проследит за тем, чтобы имя Оскара Пиастри запомнили не как гонщика, а как человека, который попытался разрушить чужую жизнь и поплатился за это всем. Джордж молчал. Он знал: Тото не бросается словами. Если он сказал «похоронить карьеру» — значит, так и будет. — Я уже позвонил юристам, — продолжал Вольфф, и его голос стал деловым и сухим, словно он обсуждал стратегию на гонку. — Мы готовим заявление. Не только от команды — от меня лично. Агнесса — гражданское лицо, но она была приглашена «Мерседес» как гостья. Нападение на неё — это нападение на команду. Мы имеем полное право требовать дисквалификации Пиастри. И мы её добьёмся. Если не через федерацию — то через суд. Если не через суд — то через общественное мнение. Джордж, всё ещё стоявший у стены, наконец подал голос: — Тото, ты уверен, что мы должны идти так далеко? Это же... это же война. — Война? — Вольфф резко обернулся к нему. — Нет, Джордж. Война предполагает, что у противника есть шанс. У Пиастри шанса нет. Он сам себя уничтожил в тот момент, когда переступил черту. Я просто прослежу, чтобы он не смог подняться.

***

Утро после гонки выдалось тихим и солнечным. Лучи поднимающегося над морем солнца мягко золотили шторы, за которыми ещё спала Агнесса — впервые за долгое время глубоко и без сновидений. В номере было тихо, только мерно гудел кондиционер да где-то внизу, в лобби, переговаривались ранние гости. И в этой тишине раздался звук, которого никто не ждал: сдавленный возглас Мэгги. — Кими, ты мне на ногу наступил! — Тсс! — он резко обернулся, прижимая палец к губам, и едва не выронил корзину с белыми пионами. — Тише, мелкая! — Так не наступай! — прошипела Мэгги, потирая ушибленный палец, но голос её тут же стих до шёпота. Она бросила быстрый взгляд на кровать, где, свернувшись калачиком под одеялом, спала Агнесса, и, убедившись, что та не пошевелилась, выдохнула. Они стояли в дверях номера, и за их спинами, в коридоре, громоздилась целая гора цветов. Огромные корзины, перевязанные атласными лентами: алые розы, белые пионы, лаванда, гортензии... Кими сдержал своё обещание. Пусть и с опозданием. Пусть и не в той форме, в какой планировал. Но он заказал сто букетов. Нет, даже больше. Он заказал целое поле. — Как мы всё это занесём? — шёпотом спросила Мэгги, окидывая взглядом заставленный цветами коридор. — Тут даже пройти нельзя. — По одной, — ответил он, подхватывая ближайшую корзину. — Ты бери маленькие. Я — большие. И аккуратно. Ни одна не должна задеть косяк. — А почему мы не могли просто разбудить её и подарить нормально? — Мэгги подхватила корзину с лавандой и, пыхтя, двинулась за братом. — Было бы проще. — Потому что, — он осторожно поставил пионы на пол у изножья кровати, — она должна проснуться и увидеть это сама. Понимаешь? Открыть глаза — и понять, что мир не такой уж и плохой. Что есть люди, которые её любят. Мэгги замерла, глядя на брата. Он стоял посреди комнаты, уже заставленной первыми корзинами, и его лицо, обычно такое наглое и самоуверенное, сейчас было мягким и беззащитным. Она вдруг поняла, что он не просто дарит цветы. Он пытается заново построить для неё реальность. — Ты очень её любишь, да? — спросила Мэгги тихо. — Больше жизни, — ответил он, не раздумывая. — А теперь бери следующую. И не шуми. Они работали слаженно и быстро. Корзины заполняли номер одна за другой: у окна, на столе, на подоконнике, на полу вокруг кровати — везде, где только можно было поставить цветок. Алые розы источали густой, сладкий аромат, лаванда пахла полями Прованса, пионы раскрывались, как облака. Когда последняя корзина была водружена на место, Кими выпрямился и оглядел комнату. Она утопала в цветах. Настоящее море — алое, белое, золотое, лиловое. Он кивнул и, повернувшись к сестре, взял с тумбочки отдельный букет. Это был необычный букет: не из цветов, а из сладостей. Маленькие шоколадные трюфели, марципаны, леденцы на палочках — всё это было собрано в огромный свёрток, перевязанный серебряной лентой. — Это тебе, — сказал он, протягивая его Мэгги. — За помощь. И за то, что ты — лучшая сестра на свете. Мэгги взяла букет и на мгновение замерла, разглядывая его. А потом, не выдержав, бросилась брату на шею и обняла так крепко, что он пошатнулся. — Ты тоже ничего, — пробормотала она ему в плечо. — Для брата. — Спасибо, — усмехнулся он и погладил её по голове. — Слушай, мелкая. Я тут подумал... в городе открылся новый парк аттракционов. Колесо обозрения, американские горки, всё такое. Хочешь, сходим? Сегодня? Вдвоём? Мэгги отстранилась и уставилась на него. Её глаза, ещё минуту назад влажные, загорелись восторгом. — Правда? Ты не шутишь? А как же Агнесса? — Агнесса пока поспит, — он бросил взгляд на кровать, где всё ещё мирно вздымалось одеяло. — А когда проснётся, мы уже вернёмся. Или она захочет пойти с нами — тогда пойдём втроём. Но я обещал тебе аттракционы. И я держу слово. Мэгги просияла и, привстав на цыпочки, звонко поцеловала его в щёку. — Договорились! Только не передумай. — Я никогда не передумываю, — он улыбнулся и, взяв её за руку, повёл к выходу. У двери он обернулся и бросил последний взгляд на спящую Агнессу. Она лежала, окружённая цветами, и солнечный свет, пробиваясь сквозь шторы, рисовал на её щеке золотую полоску. Он улыбнулся и тихо закрыл дверь. Они вышли из отеля в то блаженное утреннее время, когда солнце уже согревало воздух, но ещё не палило нещадно, а лёгкий бриз с моря приносил запах соли и цветущих апельсинов. Кими, облачённый в простую белую футболку и джинсы, выглядел почти по-мальчишески — особенно рядом с Мэгги, которая всё ещё прижимала к груди букет сладостей и то и дело выуживала оттуда марципан. Он открыл перед ней дверь машины с шутливым поклоном, и она, хихикнув, скользнула на пассажирское сиденье. — Пристегнись, — скомандовал он, усаживаясь за руль. — И не рассыпь крошки на сиденье. Эту машину мне подарила команда за победу в прошлом сезоне. — Ты говорил, что купил её сам, — прищурилась Мэгги. — Я врал. — Он усмехнулся и завёл мотор. — Но крошки всё равно не рассыпай. Прежде чем тронуться, Кими достал телефон и, поколебавшись секунду, положил его на приборную панель, включив громкую связь. Мэгги заметила этот жест и вопросительно подняла бровь. — Врачи сказали, что она проспит ещё минимум восемь часов, — пояснил он, не глядя на сестру. — Сильный стресс. Организму нужно восстановление. Но я хочу быть на связи. На всякий случай. — Ты боишься, что она проснётся, а нас нет? — тихо спросила Мэгги. — Я боюсь, что она проснётся и подумает, что её бросили, — ответил он, и в его голосе на мгновение прорезалась та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал. — Я не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой. Никогда. Мэгги ничего не сказала, только молча положила руку на его плечо и легонько сжала. Он благодарно кивнул и нажал на газ. Дорога до парка аттракционов заняла не больше двадцати минут. Парк раскинулся на окраине Монако, у самого моря, и издалека был похож на гигантскую шкатулку с сокровищами: колесо обозрения сверкало на солнце, американские горки взмывали в небо, а музыка, доносившаяся из динамиков, смешивалась с криками чаек и смехом посетителей. Пахло попкорном, сахарной ватой и жареным миндалём. Мэгги, едва завидев всё это великолепие, прилипла к окну и издала восторженный писк. — Кими! Тут настоящее колесо! И горки! И... о боже, это тир?! Мы пойдём в тир?! — Мы пойдём везде, — пообещал он, паркуя машину. — Но сначала — сладкая вата. У меня принцип: на голодный желудок аттракционы не работают. — Это твой принцип? — она фыркнула. — Или ты только что его придумал? — Только что, — признался он и, заглушив мотор, вышел из машины. Он открыл дверь для сестры и, взяв её за руку, повёл к входу. Телефон он сунул в задний карман джинсов, но громкую связь оставил включённой — на случай, если Агнесса проснётся раньше. Парк встретил их водоворотом красок и звуков. Огромный фонтан в центре площади выбрасывал в воздух сверкающие струи, а вокруг него кружили дети с воздушными шарами. Клоуны на ходулях раздавали прохожим цветы из шариков, а где-то вдалеке играл духовой оркестр. Мэгги, забыв о всех своих тревогах, тянула брата то к одному ларьку, то к другому. Они купили по огромной сахарной вате — розовой для неё, голубой для него, — и, смеясь, фотографировались на фоне фонтана. Кими скорчил смешную рожу, Мэгги закатила глаза, и кадр вышел идеальным. — Это мы отправим Агнессе, — сказал он, нажимая кнопку «отправить». — Чтобы знала, что мы её ждём. — Ты уверен, что она проснётся и не испугается такого количества цветов? — Мэгги откусила кусок ваты. — Ты завалил ей весь номер. — Испугается, — согласился он. — Но потом обрадуется. Я знаю. Они двинулись дальше. Сначала — колесо обозрения, с которого открывался захватывающий вид на море и город. Мэгги, никогда не боявшаяся высоты, встала у самого стекла, а Кими, сидя рядом, тайком фотографировал её на телефон. Потом — американские горки, где он, вопреки ожиданиям, визжал громче сестры, и она, спускаясь с платформы, хохотала до слёз: — Ты гонщик! Ты каждый день рискуешь жизнью! И ты боишься горок?! — Я не боюсь! — запротестовал он, поправляя растрёпанные кудри. — Просто... это было неожиданно. — Конечно, — она фыркнула. — Так я тебе и поверила. В тире они устроили настоящий турнир. Мэгги, к удивлению брата, оказалась метким стрелком и выбила десять из десяти, за что получила в награду огромного плюшевого медведя. Кими выбил восемь и долго оправдывался, что «винтовка не откалибрована», но в итоге сдался и купил ей ещё и зайца. — Это нечестно! — возмущалась она, но оба подарка прижимала к груди. — Ты просто так не умеешь проигрывать. — Я не проигрываю, — он улыбнулся. — Я дарю тебе победу. Это другое. Они ещё долго бродили по парку: катались на каруселях, ели мороженое, фотографировались с уличными артистами. Кими то и дело доставал телефон и отправлял Агнессе снимки: вот Мэгги с сахарной ватой, вот колесо обозрения в закатных лучах, вот он сам, корчащий рожицу с плюшевым зайцем на голове. К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, они устроились на скамейке с видом на море. Мэгги привалилась к плечу брата, и её глаза слипались от усталости. Она была счастлива — по-настоящему, по-детски, — и Кими, глядя на неё, чувствовал, как внутри разливается покой. Завтра будут разборки, юристы, Тото с его холодной яростью. Завтра он, возможно, встретится с Оскаром. Но сегодня — сегодня он просто был братом. Просто был рядом. И этого было достаточно. — Кими, — пробормотала Мэгги, уже засыпая. — Мм? — Ты хороший. Не только гонщик. Просто... хороший. Он ничего не ответил. Только прижал её крепче и поцеловал в макушку. Телефон в его кармане молчал. Агнесса ещё спала. Но когда она проснётся, она увидит всё: цветы, фотографии, любовь. И поймёт, что мир действительно не такой уж и плохой. Они вернулись в отель, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая Монако в оттенки розового золота. Мэгги, всё ещё прижимавшая к груди плюшевого медведя, заметно клевала носом, но держалась бодро. Кими нёс второго зайца под мышкой и чувствовал, как приятная усталость разливается по телу — та самая, что бывает после долгого, счастливого дня. Но когда они подошли к двери номера, он вдруг остановился и приложил палец к губам, прислушиваясь. Из-за двери доносились голоса. Женские. Оживлённые. — Так, а теперь ножку выдвинь вперёд, вот так. Нет, не эту. Другую. Да, вот эту. Замри. Голос Александры — командный, непререкаемый, с той самой интонацией, с какой она обычно руководила всем, что попадало в поле её зрения. — Алекс, зачем это? Я выгляжу как восставший из могилы мертвец... — Голос Агнессы был слабым, хрипловатым после сна, но в нём уже слышались нотки того самого, знакомого ворчания, которое означало, что она понемногу приходит в себя. — Я тебя потом отфотошоплю, не переживай. Надо же что-то показать вашим внукам. Какой Кими был джентльмен. — У нас даже детей нет. — Дело времени, — отрезала Александра, и в её тоне прозвучала такая несокрушимая уверенность, что Кими, стоя за дверью, невольно усмехнулся. Мэгги дёрнула его за рукав и прошептала, едва сдерживая смех: — Они там... фотографируются? — Похоже на то, — так же шёпотом ответил он. — Подождём. Не будем мешать. Они прислонились к стене в коридоре, и Кими, сам того не замечая, затаил дыхание, вслушиваясь в голоса за дверью. А в номере тем временем разворачивалась сцена, которую позже Агнесса будет вспоминать со смехом сквозь слёзы. Александра, облачённая в безупречный брючный костюм, стояла посреди комнаты, утопающей в цветах, и командовала, как режиссёр на съёмочной площадке. Её телефон был наготове, а лицо выражало ту самую сосредоточенность, с какой она обычно выбирала вино к ужину. Агнесса стояла перед ней — бледная, с припухшими после сна и слёз глазами, в простой белой футболке Кими, которая была ей велика и свисала с плеча. Волосы были растрёпаны, на щеке отпечатался след от подушки, и в целом она действительно напоминала человека, который только что восстал из могилы. Но Александра, казалось, этого не замечала. — Подбородок выше. Вот так. Теперь улыбнись. — Я не могу, — пробормотала Агнесса, но уголки её губ всё равно дрогнули. — Я правда выгляжу ужасно. — Ты выглядишь как женщина, которую любят, — отрезала Александра, опуская телефон. — Посмотри вокруг. Ты видишь эти цветы? Он завалил ими весь номер. Он поехал в парк с сестрой, чтобы ты могла поспать. Ты выглядишь как победительница, Агнесса. И я хочу, чтобы у тебя была фотография этого момента. В комнате повисла тишина. Где-то тихо потрескивали свечи. Агнесса смотрела на подругу, и её глаза снова наполнились слезами — но на этот раз не горькими. Тёплыми. — Ладно, — прошептала она. — Снимай. Александра просияла и снова подняла телефон. Она усадила Агнессу в кресло у окна, окружённое корзинами с гортензиями, поправила ей волосы, вручила в руки букет лаванды и заставила вытянуть ноги так, чтобы падающий из окна свет подчеркнул линию скул. — Великолепно! Теперь встань. Подойди к пионам. Вот так. Смотри в окно, будто ты ждёшь кого-то. — Я и жду, — тихо ответила Агнесса. — Вот и славно. Не двигайся. Щелчок. Ещё щелчок. Александра ходила вокруг неё кругами, меняла ракурсы, бормотала что-то про «свет, который божественен» и «композицию, достойную Бога». Агнесса, поддавшись её энергии, начала улыбаться — сначала робко, потом всё смелее. И в какой-то момент она вдруг поймала себя на том, что больше не думает о вчерашнем. За дверью Кими, всё ещё стоявший в коридоре, услышал, как голоса в номере сменились смехом. Он переглянулся с Мэгги и улыбнулся. — Кажется, можно заходить. — Давно пора, — фыркнула она. — Я хочу посмотреть на её лицо, когда она увидит, что ты принёс ей ещё и зайца. — Это твой заяц. — Я подарю его ей. У неё пока нет плюшевых зайцев. А у тебя — нет вкуса в подарках. — У меня отличный вкус! — возмутился он и, толкнув дверь, шагнул в номер. И замер, увидев Агнессу, стоящую посреди цветочного моря, с лавандой в руках и улыбкой на губах. Она была бледной и растрёпанной,. Но она была прекрасна. Так прекрасна, что у него перехватило дыхание. — Вот это да, — выдохнула Мэгги, проскальзывая мимо него. — Вы тут целую фотостудию устроили! — Мэгги! — Агнесса обернулась и, заметив их, залилась краской. — Вы... вы давно здесь? — Достаточно, чтобы услышать про внуков, — хмыкнул Кими, подходя ближе. Он остановился перед ней и, не обращая внимания на Александру, которая тактично опустила телефон. — Как ты? — Лучше, — прошептала она. — Намного лучше. — Я рад. — Он поцеловал её в лоб и, отстранившись, добавил: — Кстати, у меня для тебя есть ещё кое-что. Мэгги, давай зайца. — Он мой вообще-то! — Ты же сказала, что подаришь! — Я передумала! Агнесса рассмеялась — впервые за долгое время звонко и свободно, — и этот смех был лучшей музыкой, которую Кими когда-либо слышал. Александра, отсняв, кажется, не меньше сотни кадров, удовлетворённо окинула комнату хозяйским взглядом. Цветы, всё ещё источавшие густой аромат, заполняли номер до самого балкона, и в золотистом вечернем свете комната напоминала оранжерею. Она поправила палантин на плечах и направилась к двери, на ходу бросив через плечо: — Я скоро всё отредактирую. Уберу синяки под глазами, добавлю контраста. К завтрашнему вечеру у тебя будут фотографии, достойные обложки. А пока — отдыхай. И, пожалуйста, никаких больше приключений. С меня хватит на ближайшие десять лет. — Спасибо, Алекс, — Агнесса улыбнулась, всё ещё сжимая в руках букет лаванды. — За всё. — Не за что, — отозвалась Александра и, бросив многозначительный взгляд на Кими, скрылась за дверью. В номере воцарилась тишина. Та особенная, уютная тишина, которая наступает, когда уходят гости и остаются только свои. Кими, не теряя времени, легко подхватил Агнессу на руки и перенёс на кровать. Она тихо охнула, но не сопротивлялась — только обхватила его за шею и позволила уложить себя на подушки. Простыни пахли чем-то цитрусовым, и она невольно зарылась носом в подушку, чувствуя, как последние остатки напряжения покидают тело. — Эй, а мне место оставили? — Мэгги, не дожидаясь приглашения, с разбегу плюхнулась на кровать с другой стороны, заставив матрас прогнуться, а Агнессу — подскочить. — Мэгги! — возмутился Кими. — Ты что, слон? — Я — ребёнок, — гордо ответила она. — Мне можно. Она устроилась, поджав под себя ноги, и выжидающе посмотрела на брата: — Ну что, поиграем во что-нибудь? У меня есть карты. Я привезла из дома. Настоящие. — Карты? — Агнесса приподнялась на локте. — Я не умею. — Совсем? — Мэгги округлила глаза. — Даже в «дурака»? — Даже в «дурака». — Это преступление, — заявил Kими, уже доставая колоду из сумки сестры. — Я научу. Это проще, чем водить болид. Они уселись в круг на смятых простынях, и Кими начал объяснять правила. Агнесса слушала внимательно, хмурила брови, переспрашивала и всё равно путала масти. Мэгги хихикала, но не злорадно — скорее, с той особенной сестринской нежностью, с какой она относилась ко всему, что делало Агнессу настоящей. Первые несколько партий Кими терпеливо подсказывал, но потом, заметив, что сестра слишком быстро сбрасывает карты и при этом прячет телефон под бедром, нахмурился. — Мэгги, ты что, жульничаешь? — Я? — она изобразила оскорблённую невинность. — Ни в коем случае. Просто мне сегодня везёт. — Везёт, — скептически повторил он, но не стал допытываться. Однако после четвёртой партии, которую Мэгги выиграла с подозрительной лёгкостью, она вдруг замерла, уставившись в телефон. Её пальцы быстро забегали по экрану, набирая сообщение, а потом она резко вскочила с кровати, едва не опрокинув стоявшую на тумбочке вазу с хризантемами. — Всё! — объявила она. — Я иду с дядей Тото кататься на велосипедах! Повисла пауза. Кими и Агнесса переглянулись. — С дядей Тото? — переспросил Кими таким тоном, будто речь шла о совместном полёте на Луну. — Тото Вольфф? Катается на велосипедах? — А что такого? — Мэгги выпрямилась и продемонстрировала экран телефона, где действительно красовалась переписка. — Вот. Он сам пригласил. Смотри: «Мэгги, не хочешь ли ты составить мне компанию в велосипедной прогулке? Погода прекрасная, а я нуждаюсь в отдыхе после этого уик-энда». Видишь? Кими прищурился и вгляделся в экран. Сообщение действительно было от Тото. По крайней мере, так значилось в контактах. — И когда вы успели обменяться номерами? — подозрительно спросил он. — Ещё вчера, — беззаботно ответила Мэгги. — Он сам предложил. Сказал, что у него редко бывает возможность пообщаться с молодёжью. И что я напоминаю ему его племянницу. Агнесса, наблюдавшая за этой сценой, прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Кими выглядел так, будто ему только что сообщили, что его сестра собралась в кругосветное путешествие с акулами. — Ладно, — наконец выдавил он. — Иди. Но если он начнёт говорить о телеметрии... — Я скажу, что я за красную команду, — Мэгги подмигнула и, чмокнув Агнессу в щёку, выскользнула за дверь. Тишина, наступившая после её ухода, была наполнена чем-то новым. Кими всё ещё смотрел на дверь, но на его губах играла улыбка — та самая, понимающая. — Она всё это подстроила, — произнёс он наконец, поворачиваясь к Агнессе. — От начала до конца. И карты, и проигрыш, и переписку с Тото. — Думаешь? — Агнесса приподняла бровь. — Уверен. Ты заметила, как быстро она печатала? Как будто заранее заготовила текст. И Тото никогда в жизни не катался на велосипедах. — Зачем ей это? — Чтобы оставить нас вдвоём, — он усмехнулся и, подавшись вперёд, заправил выбившуюся прядь ей за ухо. — Она у меня стратег. Вся в брата. Он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, нежным поцелуем, в который вложил всё, что не мог выразить словами. А потом увлёк в свои объятия, прижимая к груди так, словно пытался заслонить от всего мира разом. Его руки обхватили её спину, а подбородок лёг на макушку. Он закрыл глаза и замер, вдыхая её запах и чувствуя, как её тело, всё ещё напряжённое после всего пережитого, постепенно расслабляется в его руках. — Я безумно тебя люблю, — прошептал он, и голос его прозвучал низко и хрипловато, словно эти слова он носил в себе слишком долго и они наконец вырвались на свободу. — Ты даже не представляешь, насколько. Я не знал бы, что делать без тебя. Буквально. Я бы, наверное, сел в машину и врезался в первый попавшийся барьер. Или запил бы. Или и то, и другое. Ты — мой руль, Агнесса. Без тебя я бы давно вылетел с трассы. Она тихо всхлипнула ему в грудь и обхватила его спину ладонями, прижимаясь крепче. — Ты преувеличиваешь, — прошептала она. — Ты чемпион. Ты справился бы. — Ничего я не преувеличиваю, — он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. — До тебя я был быстрым. Очень быстрым. Но пустым. Как машина без двигателя. Красивая, дорогая, но пустая. А ты... ты дала мне смысл. Ты дала мне причину не просто побеждать, а возвращаться домой. Понимаешь? Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, ещё влажных после недавних слёз, отражались золотые огоньки свечей. Она видела его лицо — такое близкое, такое родное, — и не могла поверить, что этот человек, этот невероятный, наглый, нежный, безумный гонщик принадлежит ей. Полностью. Без остатка. — Я тоже люблю тебя, — сказала она тихо. — Я, наверное, поняла это ещё там, на балконе. Когда ты сказал, что луна померкла. Я подумала: «Какой невыносимый тип». А потом ты улыбнулся, и я пропала. Навсегда. — Навсегда, — повторил он.