Не особенное дитя

      Часы сливались в дни. Не хотелось думать о том, сколько времени прошло в лесу. Может два часа, может, недели или месяц уже подходил к концу. О времени думать было тяжело и бесполезно, когда единственной заботой было выжить, не замёрзнуть на сырой земле и не быть сожранным мимо проходящим медведем. Или того хуже - попасться под патруль Нильфов, которых после бойни в Цинтре стало ещё больше. Словно чёрные не терпели потерь, а только преумножили свою численность.       Цири сидела на отогретой её собственным телом земле, обнимая топор, как будто холодная сталь могла её хоть как-то согреть и успокоить.       Они уже давно были отчасти помыты и постираны, насколько позволяли природные ресурсы. Что не составило больших проблем - вещей у них не было, из одежды половина пошла на тряпки, часть выброшена, а остальное всё ещё пахло железом и сыростью и, кажется, начинало подгнивать. Самым полезным из их снаряжения был топор, который выглядел слишком блестящим и новым, несмотря на статус ветерана. С ним можно было хотя бы костерок возвести, который ещё с вечера тух у ног девочки.       Рядом протекала небольшая река, успокаивая разум после беспокойного сна.       Ей опять снились кошмары обо всём. Но больше всего её пугали крылья, отчего она вздрагивала каждый раз, когда слышала шорох птиц над головой.       Она несколько раз просила Микеля не ночевать в лесу и свернуть на открытую дорогу, но тот упорно твердил про безопасность.       А потом замолкал и погружался в собственные мрачные мысли, оставляя девочку искать себе развлечение самостоятельно. Что было делать крайне сложно, когда она буквально была приклеена к дяде на расстоянии руки.       Она и не была против. После ужаса в Цинтре она была готова держать его за руку вечность, если это значило, что он будет дышать.       Расспросы о том, как они выбрались с поля боя, куда делся тот солдат - остались без ответа. Цири помнила только Микеля, упавшего на землю, и после этого словно потеряла память, проснувшись уже далеко от дома.       Тихое шипение отвлекло её от попытки вспомнить хоть что-то ещё с той ночи. Девочка подняла голову в сторону реки, где парень ковырялся со своими ранами, пытаясь их промыть оледеневшими пальцами. Вода была холодной - к этому он уже привык - но руки начинали трястись и делать лишние движения, вызывая боли от слишком неаккуратного обращения.       Больше проблем вызывала рана на лице. Микель едва ли видел, что он делает. Но всё равно не позволял Цири ему помогать, чувствуя, насколько отвратительно это может выглядеть. Даже после криков о том, что она видела, что он делал с тем трупом - отказывался от помощи.       Иногда она хотела извиниться за свою раннюю грубость и напоминание о том моменте, потому что видела, как то деяние разочаровывало и стыдило Микеля, но в то же время ей хотелось показать бесполезность его упрямства.       Она уже видела вещи хуже, чем кровь.       И всё равно дядя перематывал половину лица куском ткани с рукава, прежде чем снова натянуть капюшон плаща. — Ты голодная? — он встал на ноги, убедившись, что повязка плотно держится на голове, и спрятал руки подмышками, съёживаясь, пытаясь хоть как-то отогреть суставы. Зубы непроизвольно стучали друг о друга, из-за чего он сильно сжимал челюсти и начинали дрожать посиневшие губы.       Цири мотнула головой. Она была голодной. Хотела есть - мечтала о соке, о фазаньей ножке или свежих больших ягодах. Но в лесу, по крайней мере, в этом, фазанов не водилось. И ягоды были мелкими. А из питья была только вода, которую даже набрать было некуда, поэтому они всегда шли вдоль речек.       И в этот раз они тоже шли вдоль реки.       Цири иногда поглядывала на дядю, пытаясь увидеть его выражение лица за капюшоном. Понять, насколько ему некомфортно, хотя это и было очевидно по напряжённым плечам. Взглянула вверх - на куски неба, которые виднелись за кронами деревьев. Опустила взгляд на топор в своей руке. Ей хотелось раскачать его взад-вперёд, почувствовать вес, но в первый и последний раз, когда пыталась с этим играться - дядя предупредил, что она может отрубить себе ногу и это будет очень больно. Цири испугалась и больше не игралась, не желая отдавать инструмент.       Они шли достаточно быстро, чтобы продвигаться вглубь леса, или по его кромке, или из леса - никто не знал, куда они идут. Ни маленькие шажки Цири, ни слабая хромота Микеля не мешали им идти с рассвета до заката и преодолевать, кажется, огромные расстояния. — Тебе сильненько больненько? — внезапно отозвалась Цири, от скуки слегка раскачиваясь по дороге. Дядя пробурчал что-то невнятное, дёрнул плечом, помолчал и снова замычал. — Мм... Нет. Уже не так сильно. — Ты по ночам плачешь. — Не от ран. — А отчего тогда? — От того же, что и ты по ночам плачешь. Холодно и голодно. — Холодно. И голодно, — повторила девочка, кивая на каждом слоге. Пальцы чуть сжались на руке Микеля. Ей было ужасно скучно. Ей никогда не было скучно на улице, но, кажется, что это была особенность Микеля - делать всё мрачным и скучным. Она не могла его винить - было страшно, холодно и голодно, больно. Он хромал и не мог развлекать её. Цири тяжело сглотнула, во мгновение начиная очень скучать по таким, казалось, далёким временам, когда было беззаботно. Пение, чтение книжек или строительство кривых домиков в комнате - весело. Ходить по лесу и дрожать от холода - невесело.       Взгляд Цири скользил по земле, считая палки и камушки на пути. Пока не наткнулся на кучку кустов. — О, ягодки! — Цири метнулась к кусту, дёргая за собой Микеля, который от неожиданности покачнулся в сторону за резвой девчонкой. Мышцы неприятно загудели, едва затянувшаяся тонкой коркой кожа на боку напряглась и треснула. Хоть он больше и почувствовал, чем услышал открытие той небольшой раны, но характерно подходящий звук зазвенел в ушах, отчего перед глазами поплыло от элементарного осознанного отвращения.       Микель едва сдержал натужный стон, прикусив язык, пытаясь отвлечься на тот ужасный факт, что Цири рвала ягодки с куста и гурьбой закидывала их в рот, роняя некоторые на землю. И потом поднимала и закидывала и их за щёки.       И, кажется, девочка почувствовала этот стеклянный взгляд и медленно обернулась на дядю, медленно дожёвывая. Ладошка осталась под подбородком, словно она была готова выплюнуть кашу изо рта при любом его вздохе. — ...Ничего же, что я их не помыла? — пробухтела она, пытаясь незаметно зажевать ягоды задними зубами. До очевидного елозила челюсть.       Микель моргнул, очухиваясь от приступа тошноты, и отрицательно качнул головой. Цири с новой волной жадности начала обрывать куст.

***

      Через день на Микеля, наконец, нагнала горячка. Несмотря на то, сколько усилий он приложил, чтобы бороться с болезнью и держать себя в форме - голова начинала разбухать и греться.       Только с мелкими ранами и царапинами ещё можно было бы жить - они не представляли большой опасности, кроме долго заживления. Но рассечённое лицо требовало отдыха и нормального лечения. А не получив желаемого - загнило. И неровными шагами вело Микеля прямиком к скорой смерти.       Но он был упёртым в мать. И когда он умрёт - это будет не так заурядно.       А потому он продолжал идти, даже если это значило ползти по стволам деревьев. Цири уже не держала его руку, боясь чувствовать пот, стекающий по его ледяной ладони, постоянно поддёргивающиеся пальцы. Это было страшное зрелище. Она за десять лет не видела дядю в стольких страшных и разнообразных состояниях, сколько видела всего за эти дни.       Цири пыталась делать всё, чтобы облегчить ему жизнь: набирала и намывала хоть что-то съедобное, собирала лекарственные травы, помогала с водой и отдыхом. Бегала достаточно далеко, чтобы разведать обстановку, но недостаточно, чтобы быть потерянной из виду. — Микелюшка, ты слышишь? — Цири подбежала к нему, с намоченной, ещё холодной тряпкой в руках, с которой лила вода и налепила её ему на лоб. Ресницы Микеля задрожали от прикосновения и стекающих каплей. Он едва открыл глаз, что далось ему больнее, чем многочасовая ходьба по лесу, — Я сбегаю чуть вперёд - посмотрю, что там. Я быстренько. Обещаю, что не потеряюсь, и чтобы ты меня видел. Только никуда не уходи!       Если бы Микель мог - он посмеялся с этого. Уйдёт он, конечно. Побежит, аж чтобы пятки сверкали. Но даже кивнуть не смог, лишь лениво следуя взглядом за девочкой, которая бодро перепрыгивала через корни деревьев.       И слишком поздно понял, что Цири он не видит. Не знал, когда именно это случилось, но лес стал слишком тихим. Даже хрустящих под ногами веток не слышал.       Нос нервно дёрнулся и парень заставил себя сдвинуться с места, перекатываясь на колени. Голова была чугунная и слишком горячая, что он чувствовал, как у него закипают мозги; перед глазами заплясали ослепляюще белые круги. Он плохо осознавал свои действия, если вообще что-то делал - двигал ли конечностями, ползя по земле в сторону побега Цири. Или просто рухнул на том же месте, на котором сидел ранее. Точно знал лишь то, что ему было жарко до ломоты костей, пока тело билось в ледяном поту, когда его нашли слишком по-доброму выглядящие мужички.       Кроме ощущения того, что он куда-то плывёт - Микель уже ничего не чувствовал.