Не особенное дитя

      Город полыхал так яростно, что ночь превратилась в яркий, жаркий закат. С улицы доносились крики и боевые кличи, взрывы снарядов содрогали стены, смешивались в одно звуковое месиво - и на мгновение в до сих пор ясной голове Микеля помутилось.       Это были уже не вопли боли и паники, не яростные приказы об атаке и обороне, но весёлый смех с ярмарки, грубые ругательства и шутки на пирах, голоса зазывал на рынках.       Всего на миг этот обманчивый покой успокоил его трясущиеся руки, нарисовал перед глазами солнечный день - тот самый, который он всегда видел из окна своей комнаты.       Иллюзия рассыпалась под грохотом доспехов стражника, который, удостоверившись в безопасности дальнейшего пути, возвращался. Реальность тяжело обрушилась на Микеля, сдавливая горло новой волной паники.       Он вспомнил, где и что происходит. Цинтра горела. Замок был окружён. В его руке, почти до боли, была сжата ладонь племянницы.       Цири тряслась всем телом от ужаса, от которого её не могла спасти никакая иллюзия. Хотелось и плакать, и кричать, и упасть на пол, свернуться клубком, просто заснуть, чтобы это всё перестало давить на сознание. Но ей оставалось только существование в реальности, где она цеплялась за руку дяди, отчаянно оттягивая рукав его рубахи. — Можем идти, — страж кивнул, невольно содрогаясь под безумным взглядом Микеля. Тот тут же дёрнулся к нужному коридору, подальше от окна, за которым бушевал огонь, таща за собой девочку.       Где‑то в глубине души он понимал, насколько тяжело сейчас Цири. Ему нужно было быть нежнее. Возможно, взять её на руки и бежать. Но рациональную часть души заглушало раздражение от её беспомощности, злость на мать, которая осталась в комнате, ненависть к нильфгаардцам за эту резню. И этот проклятый грохот доспехов сопровождающего их стража был некомфортно громким, бил по ушам.       Микель знал, куда идти - помнил даже во сне этот путь: от каждой комнаты в замке до тайного хода через нижние этажи в город. Завернул за угол в тёмный лабиринт коридоров, запрещая брать факелы. Он знал этот путь даже во сне, в полной темноте. Если надо - он прошёл бы его, не имея ни глаз, ни рук, ни ног.       Дойдя до маленькой двери в конце коридора, он распахнул её и в лицо ударил горячий воздух, насыщенный запахом дыма, железа и смерти. Микель поморщился, на мгновение зажмурившись от мерзкой разницы с холодными стенами. — Иди туда, — Микель нетерпеливо вытолкнул девочку на улицу вслед за стражником. Но прежде чем он успел закрыть дверь, Цири кинулась к нему, вцепившись в рукав, не желая отпускать. — А ты? Микель! — в её глазах было столько слёз, столько отчаяния, что у него защемило сердце. Видеть это было невыносимо. Перед ним стояла его племянница. Та самая, что когда‑то таскала ему ежей с улицы под крики бабушки; смеясь, бегала с ним по замку… А теперь она усложняла ему задачу, которую он должен был выполнить по приказу той же самой бабушки. Спасти Львёнка из Цинтры.       Парень скрипнул зубами, перехватывая её трясущиеся маленькие руки, и присел перед ней на корточки, встряхивая, пытаясь привести в чувство: — Слушай. Слушай сюда, потому что говорить ты больше не можешь, — он глянул ей в глаза, не моргая, чуть ослабляя хватку. Старался не оглядываться по сторонам, чтобы не выдать собственный страх, который грыз его изнутри, — Ты должна дышать и бежать. Не оглядываться, поняла?       Осознание того, что её бросают, выбило из Цири новую волну слёз. Она закрыла глаза, запрокинула голову, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Микель зарылся пальцами в её волосы, убирая прилипшие к щекам пряди, заставляя смотреть ему в глаза: — Найди коня или беги без него, но уходи отсюда. Не попадайся. Следуй своему сопровождению. Поняла? Ты меня поняла?! — сколько бы он ни пытался контролировать свой голос, жесты, это всё равно было грубо, почти жестоко. Вдавливать пальцы в её череп, кричать прямо в лицо.       Но у него самого сдавали нервы, и у него не было времени сюсюкаться со всеми подряд.       Только когда Цири редко закивала, он ослабил хватку и глянул ей за спину - на стражника, который нетерпеливо переминался и нервно оглядывался. — Я тебя найду. Только забегу за мамой, и мы вместе уйдём отсюда, ладно?       Очередной утвердительный кивок. Стеклянные от слёз глаза Цири, наконец, приобрели проблеск сознания. Она сжала подол платья в руках, показывая, что готова бежать. И всё же нижняя губа дрожала. — Беги, — Микель коротко чмокнул племянницу в лоб и тут же захлопнул дверь прямо перед её лицом, не давая и слова вставить.       Микель запер замок и выбежал из потайного хода, по пути небрежно распахнув первую попавшуюся дверь в очередной коридор в надежде, что тот, кто сюда спустится, будет сбит с толку и побежит в неправильном направлении.       Сам он двинулся по маршруту, отличному от того, каким пришёл, стараясь не наткнуться на нильфгаардцев, которые, как он слышал, безжалостно резали людей. Только крики и мольбы о помощи помогали ему ориентироваться и не попасться под их не самый бдительный взор.       Как только он оказался в широком коридоре, ведущем к башне Калантэ - изо всех сил рванул вперёд, взлетая по ступеням, перешагивая через одну, две, иногда даже три - лишь бы успеть везде и сразу. Он уже потерял обоих отцов, потерял сестру. Не мог позволить себе потерять Цири где‑то за пределами замка или мать внутри.       Его собственные отчаянные мольбы до сих пор звенели в голове. Как он на коленях умолял Калантэ идти вместе с ними, а потом дождаться его, пока Мышовур и тот самый безымянный стражник безуспешно оттаскивали его от раненой Королевы.       Но Калантэ всегда была упряма - она была известна своей непоколебимостью и твёрдостью. И также она воспитала и своих детей. И вместо того чтобы ругаться с таким же упрямым сыном, она почти втиснула Цири в его руки и выгнала всех из комнаты.       Все вокруг прекрасно понимали, что происходит. В каждом их вздохе было молчаливое осознание неизбежного. Только Микелю об этом не сказали. Ни сама Калантэ, ни Цири, ни сопровождающий. Даже Мышовур не открыл рта, не объяснил молодому человеку, почему ему не стоит заходить в эту комнату.       А он всё равно надеялся. В нём ещё теплилась надежда - горела таким же жарким пламенем, как и сам город. Бесполезно жгла изнутри. Надежда, что он вот‑вот спасёт всех, выведет в безопасное место. — Мам! Мам! Я вывел Ци… — Микель распахнул дверь в покои и застыл на пороге с улыбкой на лице, как будто он закончил все войны на свете.       Калантэ вздрогнула, обернувшись к двери, немедленно об этом пожалев.       Её сын никогда не славился догадливостью. Ему всегда нужно было всё объяснять на пальцах, и зачастую это было мучением. Агрессия, вопросы, ещё больше непонимания - проще сделать и показать, чем объяснить.       И снова видеть это выражение лица - где уставшая улыбка героя застывает в подрагивающее тяжёлое непонимание - было невыносимо. Как и видеть судорожный рывок Микеля в её сторону, когда она отпустила оконную раму… — Мам! — его пальцы сомкнулись на руке матери, но едва не соскользнули, когда его рвануло через окно.       Повиснув на оконной раме, которая больно врезалась в ладонь и живот, Микель пытался удержать обмякшую Калантэ от падения.       В висках стучало, тело горело от содранной кожи и перенапряжённых мышц, его сил не хватало удерживать обоих и он сам чувствовал, как начинает сползать с окна.       Микель напряг руку, которой держался за окно, пытаясь её согнуть и коснуться носками пола, чтобы он мог умереть колени в стену и сработать рычагом. Но рама была слишком тонкой и неудобной, чтобы сменить хватку и воплотить план в жизнь. Он попытался выкрутить тело так, чтобы упереться пятками и снова у него ничего не получалось. — Микель... — Калантэ слабо улыбнулась, смотря на натужное выражение лица парня, который всё пытался найти новые способы спасти их из этой ситуации. А она даже не пыталась держаться за него.       Он тяжело фыркнул, яростно тряся головой. — Нет! Нет. Даже не проси! Не смей, слышишь? Ты не имеешь права! — Отпусти. Я всё равно не вый-... Не выживу. —Мам! — пальцы начинали скользить, но он сжал их ещё сильнее, не думая о боли. У Калантэ после такого точно будут яркие синяки. И он молился, чтобы они и правда были. Пусть уж лучше синяки, — Мам, держись, пожалуйста! Ты обещала, что дождёшься меня... Ты же... — Я тебе ничего не обещала. Ты должен идти, ты должен выжить и спасти Цири. — Сомкни пальцы! Ну же! У меня же почти получ-       Микель распахнул глаза, застыв, словно статуя, не чувствуя больше слабого пульса под собственными пальцами, тепла кожи, дрожащих пальцев, которые слегка перебили рукав его рубахи. Он не мог заставить посмотреть себя вниз и признать, что упустил руку матери, чьё тело скрылось в далёкой темноте.       Лишь спустя несколько минут, когда его собственная потная хватка на окне начала ослабевать и съезжать ниже - он зашевелился, меняя руки и нехотя, почти неосознанно, втаскивая себя в комнату. Тяжело свалился на пол, обмякая у стены, невидящим взглядом смотря куда-то вперёд

***

      Цири никак не могла выбраться из вороха мечей, пыли, топота копыт и ржания коней. Куда бы она ни посмотрела - везде видела крылья. Жуткие шлема с крыльями, в которых отражалось ещё больше крыльев: десятки, сотни, тысячи отражений множились, сливались в единый вихрь, от которого кружилась голова.       Казалось, что эти крылья были везде - зловеще нависали над ней, сжимали в стальной хватке. Они не просто окружали - преследовали, будто живые, будто у них был свой разум и злоба. Цири закрыла голову руками, пытаясь отгородиться от этого кошмара, но образы стали принимать физическую оболочку, хватаясь за неё холодными перьями, царапая кожу.       Она слепо натыкалась на тела людей и лошадей, с испуганными криками отскакивала в сторону, но каждый раз оказывалась в новом вихре. Крылья были далеко и близко, везде и нигде одновременно, то поднимали над землёй, то швыряли вниз с такой силой, что ныли кости.       Было похоже, что её подхватывало порывом ветра - переносило с места на место с такой скоростью, что мир размывался в кроваво‑чёрную полосу. И каждый раз она падала на землю, придавленная чем‑то тяжёлым и мокрым.       Цири всё пыталась помнить о словах дяди: «Следуй своему сопровождению», - но страж потерялся где‑то позади, среди других солдат и мирных жителей. Теперь она терялась среди яростно ревущих крыльев.       В очередной раз девочка больно упала на землю, заплакав от бессилия. Когда‑то она знала эти места: узкие улочки, знакомые дома, площадь, поле. Но теперь всё было в крови и разрухе.       На ослабевших ногах она аккуратно поднялась, пригнувшись, боясь в очередной раз услышать визг крыльев над головой. А когда услышала - почувствовала знакомую ледяную хватку сквозь ткань своего разодранного платья - вскрикнула, снова упав на землю, зажмурив глаза в ожидании очередного водоворота мира.       Но почувствовала только очередную волну горячей крови на своей коже и как сотрясается земля рядом с ней от падения чего‑то тяжёлого. — Вставай! — в шуме войны было тяжело услышать и понять хоть что‑то, но Цири не могла не узнать голос своего дяди. Пусть даже и запыхавшийся, хриплый, до ужаса злой, но всё равно это был голос Микеля. И впервые она слышала его таким.       Микель часто был злым, кричал или рычал, но никогда не звучал так надрывно и страшно, так устало - будто внутри него сломался последний стержень, что держал его разваливающийся разум. — А ну быстро встань, Цири! — он схватил её за руку, рывком поднимая на ноги как котёнка. Его пальцы были липкими и горячими от крови, неприятно соскальзывали по коже. Отчего девочка мотылялась в пространстве, всё ещё потерянная.       Парень резким движением полоснул воздух топором, ударяя лезвием по латам наступившего нильфгаардца, оставляя неприятный скрежет металла о металл звенеть в воздухе. Ещё одним ударом он попал солдату по шее, а последним вонзил остриё в макушку.       Оба ребёнка умели управляться с оружием - их обучали бою на мечах, стрельбе из лука. Цири ездила на охоту, а Микель оттачивал свои навыки в стенах замка десяток лет. Но даже этого было мало для его участия в реальном бою.       Движения были дёрганными, размашистыми, не такими быстрыми и элегантными, как его учили. Настоящая схватка насмерть сильно изменила его поведение, превращая из хорошего фехтовальщика в мародёра, который дрался не техникой, а отчаянием. Каждый удар сопровождался хриплым выдохом, каждый шаг - стоном.       Цири зажала рот руками, не в силах отвести взгляд от мерзкого действа.       С ног до головы покрытый кровью и грязью, с искажённым лицом, её родной дядя наносил удар за ударом: топор с хрустом входил в плоть нильфгаардца глубже, обнажая всё естество человека... Каждый взмах сопровождался криком такой ненависти и отчаяния, что у Цири внутри всё заледенело.       Она отступила на шаг, натыкаясь пяткой на меч, который тихо зашелестел по земле. Микель замер. Медленно выпрямился, тяжело дыша, и обернулся. Его глаза, красные и воспалённые от слёз, встретились с её. — М‑микелюшка… — прошептала Цири, пятясь назад.       Сердце колотилось где‑то в горле. Она никогда не думала, что ей будет так страшно рядом с ним. Этот человек учил её читать и писать, чинил куклы, прятал от бабушки, когда она проказничала. Иногда очень сильно сердился без повода, а бабушка говорила, что он просто не умеет по‑другому переживать эмоции. Покричит - и отпустит.       Но сейчас перед ней стоял кто‑то другой. Тот, кто только что почти разрубил человека пополам.       Микель сделал пару шагов вперёд, тяжело шатаясь, будто вся его эмоциональная боль перекочевала в мышцы. А Цири, спотыкаясь, сделать десяток назад. И вдруг он бросил топор.       Парень больно упал на колени следом, словно сама земля притягивала его. Лоб упёрся в грязь, руки накрыли голову, пальцы вцепились в волосы. — Я же сказал тебе следовать… — его голос сорвался на рыдание, — Почему ты не слушаешь?! — он ударил кулаками по затылку, прежде чем те обмякли на шее, — Этого бы не было, если бы вы меня слушали…       Цири, заламывая пальцы, снова заплакала. Глаза болели, но остановиться не получалось. — Прости, — Она сделала осторожный шаг вперёд, — Там был рыцарь… Потом ещё один. И ещё! Их было так много, я не‑не…       Их всхлипы слились в унисон среди груды тел, обломков и пепла. Они были между городом и полем, где больше царила тишина и покой мертвецов, но грохот бойни всё ещё слышался. Цири краем глаза заметила движение: одинокий всадник с крыльями на шлеме стремительно приближался. — Г‑где бабушка? — выдохнула она, переводя взгляд с надвигающегося солдата на Микеля.       Вместо ответа Микель зарычал - низко, утробно, как загнанный зверь. Резким движением он снова взял топор в руки и поднялся.       Было неясно, чего он добивался с этим топором до того, как ему на глаза попался всадник. Рывок на врага был инфантильным, непродуманным и без особой цели, кроме как защитить девочку.       Удар меча пришёлся по лицу Микеля с такой силой, что его развернуло на месте. Он упал, едва не угодив под копыта коня, и остался лежать неподвижно. Он прерывисто дышал, захлёбываясь кровью, которая плотной струёй стекала с лица.       Цири закричала.       Крик вырвался из самих глубин - громкий, пронзительный, необузданный. Он эхом отразился от далёких стен города, сбил лошадь с ног, заставив всадника прижать ладони к ушам и, потеряв равновесие, рухнуть на землю под тушу коня.       Неестественный крик ещё долго звенел над полем, затихая среди стонов и далёкого треска битвы. Перед глазами девочки стояло лицо дяди, который слабо дёргался, сдувая кровь с губ. До тех пор, пока её не сомкнулись.