Не особенное дитя

      Всю ночь Микель гонялся по лесу, пытаясь найти племянницу. Ему постоянно казалось, что он слышит её голос, тихий вскрик, всхлип, шорох веток под ногами. Или смех разбойников и их ругань. В моменте его воображение настолько разыгралось, что его стошнило желудочным соком под деревом. Невесть сколько времени после этого он сидел в лихорадке, трясясь от паники, пытаясь не думать. Считать травинки, борозды на коре дерева, кусочки земли, прогоняя отвратительную паранойю о том, на что он обрёк маленькую девочку.       И снова побежал. Сначала в одну сторону, чтобы через минуту развернуться и помчаться в совершенно другую, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бросаясь вперёд, словно заведённый.       К рассвету силы почти оставили его: ноги налились свинцом и болели так, будто кости вот‑вот треснут, лёгкие горели от холодного утреннего воздуха, а голос полностью исчез, превратившись в тихий хрип утопца от постоянных выкриков одного и того же имени через весь лес.       А потом выскочил на дорогу и тут же упал в центре, в полном бессилии. Выпустил топор, который он всё это время сжимал в руке ради чего-то неизвестного. Микель лежал на животе, лицом зарываясь в холодную пыль. Сухими, потрескавшимися губами он не переставал повторять одно и то же слово, задыхаясь, удерживая себя в сознании только этим.       Настолько сосредоточившись на имени, он совсем не услышал ни предупредительные крики, ни громкий топот копыт.       Первые всадники резко рванули поводья - кони встали на дыбы, яростно били копытами воздух, грозясь раздавить мальчишку. Их глаза сверкали от испуга и напряжения, ноздри раздувались, а пена летела с губ. Снова ругань, недовольные выдохи и звон сбруи, оружия, доспехов.       Остальные остановились проще, рассыпаясь по дороге и образуя полукруг вокруг неожиданного препятствия.       Один из воинов громко выругался, резко поправляя себя в седле и успокаивая взбудораженного коня, который нервно переступал с ноги на ногу. — Что за чертовщина?! Совсем оглох, что ли? Э! — Тихо ты, — пресёк гневную тираду другой, который вышел из задних рядов линии. Он остановил лошадь чуть поодаль от Микеля, медленно слез на землю. Глубокая морщина прорезалась между бровей, когда он окинул первичным взглядом парня, сразу же подмечая разорванную красную рубаху и смрад, — Боги, да он еле живой, — выдохнул солдат почти шёпотом, опускаясь на колено. Он осторожно положил руку ему на шею, проверяя пульс, — Парень, эй, слышишь?       Пара других солдат также спустились с коней, подходя ближе, держа руки наготове у мечей, следя за каждым движением.       Микеля осторожно повернули набок, приподняли голову, продолжая осматривать печальное состояние. Когда парень с трудом разлепил веки, то тут же увидел отдалённо знакомый герб на броне склонившегося над ним воина: ярко‑зелёный рондель с белым крестом. Мельничный, кажется… Бругге.       В одно мгновение Микель подорвался, как ошпаренный, но тут же был задержан сильными руками, вернули его в полулежачее положение, придерживая израненную спину дальше от земли. — Ну тихо ты, тихо. Всё нормально. Мы тебя заберём в Диллинген - мы оттуда - тебя посмотрит лекарь. Понимаешь? — в ответ было только отрицание, попытка отползти, но не от страха. Микель указывал в лес, — Да, да, знаю. Там был пожар, мы как раз оттуда... — солдат глянул на парня ещё раз, в этот раз подметив, что он был весь в саже, и пахло от него горелым. Взгляд солдата заметно посерел в подозрении, — Погоди, ты оттуда? Ты там был?       И снова ответа на вопрос не последовало, потому как парень отчаянно размахивал руками, в попытках что‑то показать. Он сжимал и разжимал пальцы, указывал на себя, затем на лес, пытался выписывать что‑то на земле.       Солдаты переглянулись между собой. Кто‑то пожал плечами, теряя интерес, но ради приличия не отходя от места действия. Кто‑то шептал что‑то соседу, качая головой, а кто‑то всё ещё был на взводе, готовый к битве,инервно сжимая рукоять меча. Тишина ненадолго затянулась между ними, пока на мальчика снова не уставилась куча глаз - напряжённых, любопытных, недоверчивых. — Парень. Я ни слова не понимаю... Эй! А ну не смей отключаться! Э- Мужчина тряхнул уже бессознательное тело Микеля, который от перенапряжения обмяк. Потом ещё раз, в попытках его разбудить, но сдался уже на третьей, тяжело выдыахя через нос. — Ясно. Понятно. Ладно... — мужчина чавкнул, повернув голову к лесу, всматриваясь между деревьями. Над кронами было видно только сходящий на нет дым от потушенного пожарища, — Разберёмся с ним. Посадите на коня!

***

      Запах стоял отвратительный, даже открытое окно не спасало. Дым с кровью перемешались с запахом только свежескошенной травы, и чем‑то странным, едким, отчего слезились глаза и першило в горле.       Зарёк вместе с командиром стояли в проходе небольшой комнаты. Второй нервно поправлял давящий шлем и кряхтел от яркой, густой и вязкой вони. Выйти ему мешал только Зарёк, который распластался во всём проходе, глядя в потолок.       На очередной кряк мужчины обернулся худощавый седой цирюльник с непроницаемым лицом, но явно раздражённый от сдерживаемых звуков, что виднелось по побелевшим сдавленным губам — Господин Борек, вы можете спокойно откашляться. Незачем давиться, — мягко сказал он, переводя внимание снова на Микеля, который резко вдохнул и лениво повёл головой от уже грохочущего кашля господина Борека.       В голове у него всё плыло, а в воспоминаниях были жуткие пробелы, которые то заполнялись, то зарастали чёрной пеленой. То он помнил, что видел этих стражников и этого цирюльника - как его втаскивали в дом, ругались и раздевали, чтобы обмыть. Как он отключился, стоило его голове коснуться кровати. То перед глазами стоял один костёр и больше ничего.       Он поднял руку к свежим бинтам на лице, нащупывая глазное яблоко, которое по форме всё ещё было здоровым. По крайней мере, оно там было - за наличие зрения он не ручался. — Вы потеряли сознание, когда я начал работать. Оно и неудивительно: в таком состоянии надо спать несколько дней, если не недель, — тихо сказал лекарь, промакивая каплю пота влажной тряпкой, прежде чем скинуть её в один из тазов, где вода была ещё чистая. Микель поморщился, от вновь всплывших воспоминаний - тонкие, но сильные пальцы, сдавливающие у глаза, сочащаяся гниль. А потом снова чернота, словно этого и не было никогда. — Кто бы ни пытался залечить раны - простофиля, и делал это неправильно. Я исправил... — Это всё, конечно, замечательно, господин цирюльник Эмиель, — командир откашлялся снова, делая шаг вперёд, затыкая большие пальцы за пояс и выкатывая грудь вперёд, — Но мне парня допросить надо.       Эмиель оглянулся на стражника. Медленно, почти лениво моргнул, ни разу не впечатлённый напыщенным превосходством. Борек ещё как-то держался, но когда Эмиель приподнял брови, то невольно стушевался, уже не зная, куда деть руки. — А вы заметили, что он не в состоянии? Или вы собираетесь труп допрашивать?       Командир оглядел Микеля. Тот невидящим взглядом упёрся куда‑то сквозь него. Всё ещё пытаясь разобраться во всех вопросах и пустоте, что царили в голове.       Бинты хоть и были новыми, но уже успели порозоветь от лёгкого кровотечения. Открытая кожа была бледной, почти синей от видимых вен, вся в синяках, стягах от верёвок и маленьких порезах. Кости выпирали, подчёркивая крайнюю степень истощения и голодания. Выглядел он не лучше, чем когда его нашли, но уже поприличнее. По крайней мере, не казался вот‑вот готовым испустить дух. — Ладно уж, — процедил Борек, поводов губами, — Допросим его, когда он хотя бы хрипеть сможет. И не минутой дольше! Три бочки, один ящик, шесть мешков и разобранный костёр, три трупа и пожарище - это не минутой дольше, слышите? А будете его прикрывать - вас за соучастие притащу, — Командир помотал пальцем в воздухе, слегка нахмурившись, но глаза у него сузились, как у довольного кота, обожравшегося сметаной. Хитринка блеснула в щёлочках между ресницами. Это Эмиель углядел сразу.       Лекарь тяжело вздохнул, нехотя соглашаясь с поставленными условиями. И только взглядом выпроводил мужчин за дверь, не удосужившись даже полностью к ним развернуться.