Не особенное дитя

      Запах ромашки, шалфея и горького дёгтя в лачуге господина Эмиеля медленно вытеснял из головы Микеля липкий морок пожарища, но легче от этого не становилось. Мир вокруг по-прежнему состоял из невыносимо громких звуков. За окном пронзительно кричали птицы, колёса телег скрежетали по булыжникам Диллингена так, словно тёрлись прямо о его обнажённые нервы, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь мутное стекло, казался ядовито-белым. А фартук Эмиеля - слишком чёрным. Как и его глаза.       Микель сидел на краю жёсткой кровати, ссутулившись, до белых костяшек сжимая деревянную раму перебитыми руками. Свежие, тугие бинты на лице стягивали кожу, но под ними больше не пульсировало липкое, гнилостное тепло. Оказывается, именно так и должна была ощущаться рана, которую лечили правильно. Сухая, тянущая, а не сочащаяся гадостью в грязные тряпки. Лекарь аккуратно накладывал мазь на его избитые плечи и синяки. Каждое прикосновение заставляло парня вздрагивать, но он упрямо молчал, сжав челюсти. — Струны вашего рассудка, молодой человек, похожи на лютню, которую пьяный менестрель натянул до предела, да ещё и бросил под проливным дождём, — тихо, почти напевной интонацией проговорил Эмиель.       Заметив, что Микель в очередной раз тупо глянул в его чёрные глаза, как баран на новые ворота, совершенно не улавливая поэтических метафор, лекарь мягко вздохнул и упростил речь: — Вы вздрагиваете от шорохов так, словно за вашей спиной хлопает крыльями виверна. Слишком много шума для одной головы, верно?       Микель медленно опустил взгляд на свои руки, покрытые ожогами и сажей, а затем также медленно поднял его обратно. Несколько секунд он молчал, взвешивая вопрос.  — Да, — хрипло выдохнул он.       Говорить было уже проще. Эмиель за этот неполный день напоил его таким количеством тёплого молока с мёдом, что это варево полностью заменило парню воду. Приторно-сладкий вкус намертво отпечатался на языке и в желудке, который всё ещё сжимался от голодных спазмов. Цирюльник едва заметно улыбнулся. В его тёмных глазах блеснуло понимание, какого Микель не видел никогда прежде - ни от дворцовых слуг, ни от суровых воинов Калантэ. — Вам следует беречь голос, — тихо добавил Эмиель, промокая каплю пота со лба юноши, — Господин Борек уже топчется у дверей. И, боюсь, его домыслы разыгрались куда сильнее, чем позволяют законы Бругге. Говорите как можно меньше, иначе никакой мёд не спасёт ваши связки.       Стоило помянуть беса, как тот тут же ввалился в комнату. Командир Борек распахнул дверь с мерзким, визгливым стуком, гремя железными латами так нарочито громко, что парень невольно дёрнул плечом, вжимая голову и зажмуриваясь. — Ну что, господин лекарь, оклемался ваш поджигатель? — зычно рявкнул Борек, упирая руки в бока, — Наместник рвёт и мечет! Из столицы прислали депешу. Там, в лесах у тракта, выгорело три мили вековых дубов! Охотничьи угодья самого короля Эрвилла! И этот оборванец ответит за каждое обугленное гнездо.       Так называемый виновник мгновенно выпрямился. Внутри, расталкивая медовую сытость, начала подниматься привычная, удушливая волна ярости. Враньё. Гнусное, глупое, чисто человеческое враньё. Он сам бежал сквозь этот пожар. Он видел, сколько сгорело на самом деле. — Только дом, — прохрипел Микель, подаваясь вперёд. Каждое слово царапало горло пемзой, — Я сжёг только дом. С тремя разбойниками. И мешками. Лес горел сам. Ветер дул на юг. Сухая трава. Я не жёг деревья, — сухо, без единой эмоции отчеканил он. Он не чурался своих грехов. Но чужих брать не собирался. — Ты это суду расскажешь, щегол! — Борек ткнул в его сторону толстым, волосатым пальцем, почти триумфально, — Раз сам сознался, то сам всё и повторишь. Наместник лично желает взглянуть на тебя перед тем, как вздёрнуть на воротах Диллингена. Шагом марш! — Позвольте, Борек, — мягко вмешался Эмиель, заступая дорогу командиру, — Парень едва держится на ногах. К тому же обвинять одного истощённого юношу в уничтожении трёх миль королевского леса - это... как бы выразиться деликатнее... выдавать желаемое за действительное ради скорейшего закрытия канцелярии. — Наместнику плевать на деликатность, лекарь! — рявкнул Борек, — Забираем его. Микель не сопротивлялся, когда стражники грубо ухватили его под мышки и вздёрнули на ноги.       Цирюльник больше не вмешивался, понимая: ещё одно слово поперёк - и его самого приволокут за содействие. Разум Микеля, всё ещё тугой и вязкий, медленно зашевелился, как холодный ил на дне реки. В голове стучало лишь одно слово. Наместник. Наместник Пепелин. Наместник короля Вензлава в этом убогом захолустье. Микель не помнил его лица, но безупречно помнил его титул и тяжёлый, шаркающий звук сапог.       Шум, хохот пьяных рыцарей, звон кубков... Микель на той пирушке в Цинтре сбежал от невыносимого гвалта по узким ходам для слуг и забился в самой дальней, северной гостевой спальне. Он заполз под тяжёлую дубовую кровать, укрытую свисающим до пола гобеленом, прижимая ладони к ушам. Он думал, что там тихо. Но туда пришли. Двое. Микель помнил тот день с пугающей, механической точностью. Помнил узор на ковре прямо перед своим носом. Помнил тяжёлые сапоги бруггенского офицера - тогда ещё просто амбициозного помощника прежнего Наместника. И помнил изящные бархатные туфельки жены этого самого старого Наместника - близкого друга короля. Он помнил запах кислого эля, пробившийся сквозь пыль ковра. Глухие удары, когда помощник швырнул женщину на кровать прямо над его головой. Скрип досок. Приглушённый всхлип, треск разрываемого шёлка и грубый, пьяный шёпот. Для маленького Микеля это не было драмой - это был просто отвратительный, ритмичный шум, мешавший ему спать. А через год старый Наместник был обвинён в предательстве и сослан, а этот помощник занял его место. Ещё через полгода у сосланного старика родился сын. Радость на старости лет. Старик плакал от счастья, ведь все при дворе знали, что в молодости его лягнула кобыла, лишив мужской силы.       Микель, сам того не осознавая, жутко ухмыльнулся, когда стражники втолкнули его в кабинет. Владелец тех самых сапогов стоял прямо перед ним.       Кабинет Пепелина утопал в роскоши, казавшейся нелепой на фоне серости за окном. Тяжёлые гобелены, серебряные кубки, графин с вином. Сам Наместник - обрюзгший, с двойным подбородком, утопающим в кружевах, - нервно прохаживался у камина.  — Вот он, ваша светлость! — Борек толкнул Микеля вперёд. Парень покачнулся, но устоял. Повезло, что Эмиель успел снабдить его чистой рубахой, иначе он выглядел бы как оживший мертвец, — Поджигатель. Лесной тать, — доложил Борек, — Трое сгорели заживо по его милости.       Наместник брезгливо поморщился. В его водянистых глазах читалась лишь скука. — Борек, этот оборванец выглядит так, будто его вытащили из канавы под Содденом. Ты уверен, что это он спалил дубы? У него же ума не хватит кресалом чиркнуть.  — Он, ваша светлость! Сам признался. И топор при нём был нильфский. Мародёр, видать. — Мародёр... — Наместник подошёл ближе. От него несло дорогим мускусом и кислым элем. Тот самый запах. Тот самый кислый эль, — Ну что, парень. Понимаешь, что за королевский лес тебя ждёт петля? Говори, кто приказал поджечь угодья? Чёрные платили тебе?       Микель медленно поднял голову. Его единственный открытый глаз - ясный, лишённый даже тени страха, но полный пугающей сосредоточенности - впился в лицо Пепелина. — Никто не платил, — на одном дыхании выпалил он. Голос сорвался на сип, — Я спасал племянницу. Бандиты заперли её. Я сжёг дом. Вы преувеличиваете ущерб. Три мили - это ложь. Там выгорело не больше четверти мили. Вы врёте королю, чтобы списать недостачу древесины. Но это... не худшая ваша ложь.       Наместник замер прищурившись. Борек шумно втянул воздух, собираясь ударить дерзкого пленника, но Пепелин поднял руку. — Что ты мелешь, убогий? Какую недостачу? Микель сделал полшага вперёд.  — Вы были пьяны, — произнёс Микель плоским, мёртвым тоном, словно зачитывал список покупок, — Вы пили эль, которым от вас пахнет даже сейчас. Этот кислый смрад держится долго, а вы пьёте его всю жизнь. На вас тогда были сапоги из чёрной телячьей кожи с серебряными пряжками в виде ласточек. Как сейчас. Только те были на размер меньше. Кожа на левом носке была поцарапана.       Наместник медленно опустил взгляд на свои ноги. Помялся, инстинктивно пытаясь скрыть за полами плаща стёртое пятнышко на левом сапоге. Розовое лицо Пепелина начало стремительно сереть.  — Ты... о чём ты бормочешь? — в его голосе прорезалась тонкая, вибрирующая нота животного ужаса. Микель сглотнул сухую слюну. Горло горело, но он упрямо продолжил:  — Северная гостевая спальня дворца. Вы порвали на ней жёлтое шелковое платье...  — Молчать! — истошно взвизгнул Наместник, отшатнувшись так резко, что едва не упал в камин. Его подбородок затрясся. — Борек! — закричал он, хватая ртом воздух, — Вон! Выйди! Оставьте меня с ним! Оставьте, я сказал! И лекаря... лекаря Эмиеля ко мне! Живо!       Командир Борек, совершенно растерянный, попятился к выходу. Микель успел заметить, как вытянулось лицо рубаки. Стражник побледнел, бросив на юношу суеверный взгляд, и закрыл за собой тяжёлую дверь.       В кабинете воцарилась удушливая тишина. Пепелин обессиленно рухнул в кресло. Микель стоял посреди комнаты покачиваясь. В ушах звенело от слабости.  — Я лежал под кроватью, — безжалостно продолжил юноша, — Пыль лезла мне в нос, а вы громко скрипели досками прямо над моей головой. Она тихо плакала. А вы говорили, что её муж - сухой пень, которого лягнула кобыла.       Пепелин закрыл лицо потными руками. — Через три месяца вы подставили Наместника. А ещё через полгода у госпожи Эльзы родился сын. Что сделает Вензлав, узнав, как вы обошлись с его лучшим другом? Наместник судорожно схватился за воротник рубахи. За кражу леса судили. За осквернение чести друга короля, за бастарда и донос - спускали шкуру живьём. Без суда. — Кто ты... — прошептал Пепелин, — Демон? Откуда у бродяги такие знания?  — Я Микель. Мне нужна помощь.  — Помощь?! Ты держишь мою жизнь на плахе и просишь помощи?!  — Мне плевать на твою жизнь. Девочка потерялась. В лесу. Ей страшно. Мне нужны люди. Чтобы прочесать весь лес. Иначе я расскажу королю лично. Я доползу до его замка и повторю все слова, что ты шептал той ночью.       Дверь тихо приоткрылась. В кабинет бесшумно скользнул Эмиель Регис. Он мгновенно оценил расстановку сил: задыхающегося Наместника и балансирующего на грани обморока Микеля.  — Господа, — мягко проговорил лекарь, — Я вижу, ваш диалог зашёл в весьма продуктивное русло. Наместник, я бы настоятельно рекомендовал прислушаться к молодому человеку. Он пугающе честен. Вы ведь знаете, сколько мешков он подтащил к тому дому, чтобы запереть бандитов? Удивительная целеустремлённость.       Эмиель мягко положил холодные ладони на плечи Микеля, усаживая его на стул.  — Хорошо... — выдавил Пепелин, вытирая лоб шелковым платком, — Хорошо. Я объявлю учения... Борек возьмёт тридцать человек. Но если вы не найдёте её за три дня - я умываю руки.       Микель ничего не ответил. Говорить непреложную правду всегда было легко. Но добиться правосудия оказалось ещё легче.