Не особенное дитя

      Двери ратуши захлопнулись за их спинами. И улица ударила Микеля по лицу наотмашь.       После звенящей тишины кабинета звуки Диллингена обрушились на воспалённый рассудок парня лавиной битого стекла. Скрежет несмазанных колёс резал слух так, что ныли корни зубов. Собачий лай, крики зазывал, звон кузнечного молота — всё это отдавалось физической пульсацией под бинтами. Запахи тоже сошли с ума: кислая капуста, конский навоз, вонь немытых тел и застоявшейся крови. Этот тошнотворный ком намертво застрял в горле.       Микель споткнулся на первой же ступеньке.       Он судорожно втянул голову в плечи, зажмурился и глубоко рвано вдохнул, пытаясь отступить обратно в здание, но застрял на ступеньках. Ему хотелось закричать - громко, протяжно, чтобы собственный голос стал стеной, отгородившей его от этого мерзкого мира. Но не успел. Эмиель уже привычным жестом перехватили его за локоть. Регис не стал дёргать парня, а шагнул так, чтобы закрыть Микеля своим телом от толпы, заглушая звук, и плавно увёл его в глухой, тёмный переулок. Здесь пахло сырой известью и было почти тихо. Парень тут же привалился к каменной кладке, прилипая к ней, как пиявка, медленно сползая. — Дышите носом, Микель. Сконцентрируйтесь на холоде камня, — голос Региса звучал монотонно. Он наблюдал за юношей с профессиональным интересом. Он уже понимал работу этого сознания. Это была переполненная чаша, в которую плеснули лишнего. Он не обрабатывал мир, но впитывал его весь, без остатка, и банально захлёбывался. — И всё же, я поражён, — негромко произнёс цирюльник, доставая из поясной сумки чистый платок и фляжку с водой. Он присел на корточки рядом с парнем, протягивая ему флягу, — Вы не выдерживаете скрипа телеги, но при этом только что загнали в угол одного из самых опасных и влиятельных людей Диллингена. Разыграли блестящую партию, молодой человек, — продолжил Регис, и в его чёрных глазах мелькнула искренняя, почти отеческая гордость, — Это был поистине виртуозный блеф. Я должен признаться, в какой-то момент вы были настолько убедительны, что даже я едва не поверил.       Микель непонимающе нахмурился. У него снова образовалась та самая глубокая, напряжённая морщинка между бровями. Он посмотрел на лекаря так, словно тот сказал несусветную глупость. — Блеф? — Ну разумеется. Хитрость. Искусная ложь во спасение, — Регис мягко улыбнулся, — Заставить Наместника поверить, что бродяга из леса знает такие мелочи его жизни... Это требует невероятной фантазии и выдержки. — Я не умею врать, господин Эмиель, — тихо, но абсолютно твёрдо сказал он медленно покачав головой, прижимаясь затылком к стене. Его лицо оставалось пугающе серьёзным, лишённым даже намёка на торжество или хитрость, — Я не фантазировал. Платье было жёлтым шелковым. Сапоги - из чёрной телячьей кожи с серебряными ласточками. Я лежал под кроватью, когда он это сделал. Меня всегда упрекали за то, что говорю только то, что было на самом деле. А иначе слова не имеют смысла.       Улыбка на лице Региса застыла, а затем медленно растаяла, уступив место глубокой, пронзительной задумчивости. Лекарь умел читать людей лучше любой открытой книги. И сейчас, глядя в единственный ясный глаз этого израненного мальчишки, он видел абсолютную, стальную констатацию факта.       Парень не врал. Ни единым словом.       Мозг Региса, привыкший к сложнейшим аналитическим задачам, мгновенно начал складывать факты воедино.       Этот юноша... Он не был просто беженцем. Его осанка, даже когда он корчился от боли, его точёные черты лица, его презрение к Наместнику - это не ненависть черни к господину. Это высокомерие равного. Или даже того, кто стоял выше. — Что ж... — Регис деликатно прочистил горло, меняя тон на ещё более уважительный, хотя внешне ничем не выдал своего потрясения. Он протянул Микелю руку, помогая подняться, — В таком случае приношу свои извинения за сомнения в вашей честности. И, если позволите, совет от скромного цирюльника: вашу феноменальную память стоит беречь так же тщательно, как и вашу сестру... простите, племянницу. А теперь идёмте. Нам нужно подготовиться к поискам.

***

      Они искали её три дня. Три бесконечных, сырых осенних дня, слившихся для Микеля в одну серую, болезненную полосу.       Тридцать стражников под предводительством хмурого и обозлённого Борека прочёсывали лес - квадрат за квадратом. Солдаты ругались сквозь зубы, проклинали Наместника с его "учениями", месили сапогами холодную грязь и били копьями по кустам. Для них это была нудная повинность.       Для Микеля это была агония. Агония с надеждой на спасение.       Несмотря на вернувшуюся лихорадку, несмотря на запреты Региса и расползающиеся ожоги на ладонях, парень упрямо шёл с ними. Он не просто искал. Его мозг, зацикленный на одной-единственной цели, превратил поиски в пугающую одержимость. Микель считал шаги. Он визуально делил чащу на квадраты, методично обходя каждое поваленное дерево, заглядывая под каждый вывернутый корень. Если стражник проходил мимо густого малинника, лишь скользнув по нему взглядом, Микель возвращался и раздвигал колючие ветки голыми руками.       Искал клочок ткани. След маленького сапога в грязи. Сломанную ветку на уровне роста ребёнка. Хоть что-то.       Но лес был мёртв и пуст.       В первый вечер Микель отказался возвращаться в Диллинген. Он остался сидеть у костра стражников, дрожа от холода, глядя в огонь. Регис, оставшийся с ним, молча накинул ему на плечи свой тёплый плащ и влил в рот порцию укрепляющего отвара. Лекарь видел, как юноша сжигает себя изнутри. Лихорадка физическая ничто по сравнению с тем, что пытало его разум.       На второй день пошёл мелкий, колючий дождь. Стражники начали откровенно халтурить. Борек то и дело поглядывал на небо, а затем на Микеля, словно ожидая, когда этот сумасшедший бродяга, наконец, свалится замертво. Но тот не падал. Он шёл, волоча ноги, оступаясь, мыча сквозь сжатые зубы, когда боль становилась невыносимой, но продолжал методично прочёсывать лес.       К вечеру третьего дня они вышли к глубокому, заросшему буреломом оврагу у восточной границы леса. Дальше начинались дикие топи. — Всё. Хватит, — рявкнул Борек, втыкая алебарду в раскисшую землю. — Сворачиваемся!       Микель, стоявший по колено в грязи на краю оврага, медленно повернул голову. В его взгляде мелькнуло что-то жалкое, молящее. — Мы... мы не осмотрели ту сторону... — Нечего там осматривать, парень, — с раздражением, мрачной усталостью ответил командир, — За три дня ни единого следа. Если бы девчонка была жива, мы бы её нашли. Или хотя бы услышали. А так... Либо волки растащили так, что и костей не сыщешь, либо напоролась на отряд мародёров. Нет её в этом лесу. Уходим.       Стражники с явным облегчением начали разворачиваться в сторону тракта.       Микель остался стоять на краю оврага. Дождь усилился, смывая пот и грязь с его побледневшего, заострившегося лица. Вода заливала за воротник, пропитывая повязки, но он этого не чувствовал.       Регис стоял в нескольких шагах позади, не отрывая взгляда от спины мальчика. И то, что он видел, пугало его куда сильнее, чем вспышки неконтролируемой ярости в кабинете Наместника.       Мужчина видел, как надежда, державшая этот изломанный механизм в движении, окончательно перегорела.       Плечи Микеля медленно, страшно поникли. Спина, которую он всегда держал неестественно прямо, - сгорбилась, словно на неё разом рухнула гранитная плита. Пальцы разжались.       Он стоял под дождём, пустой, выпотрошенный, окончательно раздавленный собственной виной. Он потерял её. Он не выполнил приказ матери. Он ничтожество, которое не смогло уберечь единственного близкого человека во всём этом проклятом мире.       Регис тихо подошёл сзади. Он не стал ничего говорить - слова сейчас были бы кощунством. Он просто мягко, но непреклонно взял Микеля за плечо и развернул в сторону города.       Парень не сопротивлялся. Он следовал за лекарем, как безвольная, сломанная кукла, глядя себе под ноги абсолютно мёртвым, стеклянным взглядом.       Глядя в эти пустые глаза, в которых не осталось ни ярости, ни страха, Эмиель с тяжёлым сердцем понял: настоящая борьба за жизнь этого мальчика начнётся только сейчас. И биться придётся не со стражей и не с нильфгаардцами. Битва с тем непроглядным мраком, в который разум Микеля решил добровольно себя похоронить.