SIGNAL ERROR
24 мая 2026 г., 00:37
В абсолютной темноте узкую дорогу практически не было видно. Ни одного знака или указателя — с тех пор, как построенный посреди леса военный городок пришёл в упадок, никто так и не выделил на восстановление его ни рабочих сил, ни средств. Именно по этой причине грузовой фургончик продвигается по заснеженным тропам с трудом. Яркий, белый свет фар заставляет сверкать взрыхлённые сугробы. Человека за рулём не волнует качка или препятствия в виде толстый сухих ветвей. Он знает, что совсем скоро лесистая местность закончится. Так и выходит: спустя пару крутых поворотов белая машина выезжает на резко открывающееся поле. Ни единого деревца вплоть до самого горизонта. Возможно, в тёплое время года на небе открывался чудесный вид на звёздные скопления. Водитель хмурится и выглядывает из приоткрытого окна. От его дыхания изнутри тут же запотевают стёкла.
Тёмные, кажущиеся свинцовыми тучи висят низко-низко — ещё немного, и вот-вот упадут на поля. Всего полвека назад местные использовали эти плодородные земли по назначению. Фургон потряхивает, и ещё раз, снова — всюду под снегом прячутся ямки. Прежде, чем въехать в черту заброшенного города, на периферии зрения водителя мелькает табличка:
«Опасно! Скотомогильник».
Абсолютная глухая тишина. Фургон легко движется по асфальту — сильный, неудержимый ветер не позволяет заметать некогда главные дороги. Он проезжает мимо заброшенных пятиэтажек без единой оконной рамы; фары выхватывают из темноты ряд частных деревянных домов, перекошенных и гнилых, запорошенных нетронутым снегом. Спустя ещё пятнадцать минут машина делает круг и останавливается около бетонной стены. На однотонном бело-сером фоне пестрело буйство всевозможных красок: чёрных, зелёных, красных и синих — в работу шли любые баллончики. Изобилие граффити на стенах говорило о том, что объект за ними давным-давно никем не охраняется. Белый фургон заезжает внутрь, оставляя за собой на снегу характерный след шин. Мотор затихает, дверца поддаётся нажатию и открывается наружу с характерным щелчком. Ныне лишь унылое завывание ветра становится спутником незваного гостя этого богом позабытого места. Из приоткрытого рта парня периодически вылетает плотное облачко пара. Несмотря на кусающий щёки мороз, ему не было холодно. Тёплый шарф плотно укутывал шею и подбородок, шапкой же служил сам снег, практически незаметный на белых, растрёпанных волосах. Внутренний огонь греет ловко работающие руки: не теряя ни минуты, он открывает фургон и достаёт несколько объёмных, тяжёлых кейсов. Физическая работа согревает не хуже тёплого напитка. Выверенными, отточенными движениями он достаёт на свет увесистую камеру и не менее тяжёлый фонарь. Профессиональное оборудование было выполнено из добротных материалов и некогда обошлось ему в кругленькую сумму. Эти бешенные траты определённо стоили того. В руке возникает вторая камера — намного меньше основной. Одно нажатие, и красный мигающий огонёк говорит о начале видеозаписи. — Всем привет, мои дорогие подписчики, — он выпрямляет локоть и выставляет камеру подальше от лица, чтобы в кадр попала не только голова, но и колёса фургона. — Знаю, вы долго просили меня продолжить вашу любимую рубрику, и вот я здесь! Не выпуская камеры из ладони, парень крутится вокруг своей оси, бегло и намеренно смазано снимая окружающие постройки. Его бодрый, звонкий голос никак не подходит этому траурному, не жалующему чужаков месту. — С вами я, ваш покорный слуга Годжо Сатору, в новом сезоне шоу «Охотники за призраками»! Годжо направляет камеру на себя и замирает на пару секунд, чтобы запечатлеть свою обворожительную улыбку. Не может не знать, каким привлекательным выглядит он сейчас в свечении фар, когда снежинки в волосах переливаются и искрят маленькими звёздочками. Закончив запись, Годжо опускает руку, и его лицо мгновенно лишается всяких жизненных красок. Усталость после длительной поездки даёт о себе знать, но пути назад не было. Его приятная внешность в совокупности с вкрадчивым голосом обеспечивали только часть успеха. До того, как его канал на Ютубе обрёл более десяти миллионов подписчиков, Сатору испробовал множество различных форматов. Кукинг, распаковки, обзоры на игры и книги — ничего из этого не интересовало простых обывателей так, как мистика и что-то такое, неподвластное разуму. В этом плане Сатору откровенно повезло: никто из его конкурентов, не считая нескольких заграничных каналов, до сих пор не выкладывал подобного контента. Годжо решил рискнуть и не прогадал. Его первой жертвой стала самая обыкновенная заброшка, а само видео было снято и вовсе на телефон. Секретов съёмки подобного контента было несколько: самые атмосферные кадры получались только в вечернее время суток. На своих видео он был всегда в одиночестве, а легенда места, придуманная на ходу или вычитанная в интернете, заставляла зрителей волей-неволей проникаться происходящим на экране. Неупокоенные души убитых или погибших из-за несчастного случая, мстительные призраки что детей, что взрослых — в заброшенных зданиях Сатору искал и находил подтверждения местным слухам. Реклама в начале, конце и середине каждого ролика очень скоро помогла Сатору обновить техническое оборудование. Он не мог позволить себе быть жадным дураком: чтобы привлечь ещё больше подписчиков, каждый раз необходимо прыгать выше головы. Конечно, Годжо не мог не быть подвергнут критики хейтеров и «рационалистов», которые обвиняли Сатору в «постанове». У них не было и шанса против взращённой им армии фанатов. Одержимые своим прекрасным кумиром люди воспринимали в штыки даже самые убедительные аргументы. В конце концов, Годжо никогда не вступал ни с кем в прямую конфронтацию. В конце концов, Годжо нравилось зарабатывать деньги, пускай и не совсем… Честным путём. Не в том смысле, что он не платил соответствующий налог. Не в его интересах было признавать, что хейтеры его были совершенно правы. Годжо Сатору всегда отправлялся на вылазку в одиночку, но никогда не отрицал, что у него есть команда помощников. Монтировать видео, накладывать атмосферную, леденящую душу музыку — на подобные процессы у знаменитого блогера просто не было времени. Они были теми, без помощи которых Годжо просто не смог бы договориться о съёмках в самых необычных местах. Его личный авторитет и предлагаемые за съёмки деньги, безусловно, играли значительную роль. «Ночь в замке с привидениями», «Ночь в заброшенной тюрьме с привидениями», «Ночь в доме ведьмы», в заброшенном отеле, сгоревшей церкви, на корабле-призраке… Кричащие названия его видеороликов говорили сами за себя. И в этот раз Годжо не собирался изменять своим привычкам, проверенным временем и количеством лайков. За несколько дней до поездки он изучил всю информацию, имеющуюся в интернете в открытом доступе, что касалась этого города-призрака. Немного позже, после переодевания в специальную одежду, он запишет небольшой отрывок для превью. Его видео никогда не начинались с непосредственного исследования заброшки, и как минимум до десятой минуты он давал историческую справку местности, сопровождаемую пугающими кадрами. Правильно выстроенный свет, цветокоррекция, нагнетающая фоновая музыка… И его лицо с характерной гримасой. Нахмуренные брови, собранная сеточка морщин под глазами и страх внутри широких зрачков — ради миллионов просмотров Годжо пришлось обучиться некоторым секретам актёрского мастерства. Он никогда не боялся ходить по разрушенным и пустующим зданиям, две пары перцовых баллончиков — его заставила взять команда — располагались на поясе под одеждой и никогда не попадали в кадр. Что до того, чтобы бояться приведений, Сатору следовало опасаться чего-то реального: бродячих собак и агрессивных людей под алкогольным или наркотическим кайфом. На его счастье, подобные люди и животные зачастую старались скрыться от шума и далеко бьющего луча прямого света. По этой причине сегодняшние съёмки должны пройти без сучка без задоринки. За всё время в пустынном городе на снежном покрове не встретилось следов что шин, что человеческих ног или хотя бы собачьих лап. Нет людей, нет отопления и еды, холод пробирает до самого мозга костей. Слишком далеко от ближайшего населённого пункта. У бродяг и сатанистов нет никаких причин прятаться в здании, что совсем скоро принесёт Сатору миллионы и миллионы просмотров. Как человек, что переночевал в самых неприглядных и пугающих местах, Годжо не верил в существование сверхъявственных сил, и что скрипы, что посторонние шорохи никогда не действовали ему на нервы. Тем не менее, помимо перцовок была ещё одна причина, благодаря которой Сатору никогда не волновался за сохранность своей жизни… Немного позже он обязательно снимет указатель «скотомогильник» на фоне чернильно-чёрного неба. Не забыть бы запечатлеть обвалившиеся крыши частных деревянных домиков и острые осколки выбитых окон. Огонёк маленькой камеры загорается снова. — Небольшой городок, сокрытый со всех сторон непроходимыми дремучими лесами, некогда служил неприступной военной базой для подготовки солдат элитных подразделений. Со слов очевидцев, уехавших отсюда мирных жителей, на соседних полях в любое время суток продолжались учения. Но подготовка не была похожа на обыкновенные физические тренировки… Это поселение, построенное буквально посреди «ничего», до сих пор хранит в себе невообразимое количество секретов… Голос Сатору тих и монотонен, и только на некоторые слова он делает особый акцент. Его поставленная речь проникала в голову даже самым скептически настроенным зрителям. Всё, что происходило сейчас, было большим коммерческим проектом. Годжо направляет объектив на здание, ради которого и была затеяна эта длительная поездка. — …фундамент больницы «Декабрь», по словам историков, был заложен с первыми досками поселения, — Годжо продолжает озвучить выученный заранее текст. — Именно сюда направлялись на реабилитацию самые разные пациенты. Неважно, чем страдать — физическим или психическим недугом — двери палат были открыты для каждого. Добровольно ли, или же принудительно… Сатору направляет камеру на себя. На его бледном лице отчётливо проступают напряжённые скулы. — Это совсем другой вопрос, не правда? Годжо завершает запись и переводит дыхание. Не так-то просто было раздобыть эту информацию: не стоило забывать, что город длительное время находился в закрытом режиме, и въезд был возможен при наличии специальных карт и предварительной записи. Красный огонёк снова моргает дважды. Перед поездкой Годжо лично проверил заряд каждого устройства, а хорошие аккумуляторы не должны были поддаться морозу. «Больница «Декабрь» имеет типичную планировку для лечебных учреждений», — двумя днями ранее голубые глаза бегло скользили по высланным на почту отсканированным листам. Желтизна страниц и внешний вид шрифта говорили о значительном возрасте документа: это была выдержка из личного дневника местного врача. Изучение подобного материала входило в работу Сатору. В военный город-призрак было бы грешно приезжать совершенно не подготовленным. — «Двухэтажное здание, однако, было возведено с нарушениями техники пожарной безопасности, и имеет только один центральный вход, — он же и выход». «Линейная постройка подразделяется на регистрационный зал, восточное и западное крыло. Больничный персонал имеет негласное разделение на классы «S, A, B, C, D» и соответствующие им зоны ответственности. Если персоналу класса «D» дозволено выполнять рутинные манипуляции по типу утренних инъекций, инфузий и раздачи таблеток, а классу «С» вести будничные приёмы мирного населения на первом этаже…» «…второй этаж восточного крыла считается закрытой зоной, вход для классов «B», «А», «S» по пропускам, для «С» и «D» запрещён вовсе. Восточное крыло подразделяется на блоки в зависимости от тяжести состояния душевнобольных. Зачастую нечеловеческие крики вызваны мучающими их кошмарами либо внутренними муками, однако… Многие из них кричат и плачут не по своей воле. Чем выше класс врача, тем менее человеческого остаётся в его сознании. Как запрограммированные роботы, эти изверги нацелены на одно — результат. Неважно, что требуется сделать: ввести инъекцию во вздутую вену на шее, или же поставить катетер в тонкую, лопающуюся вену на руке — подопытные крысы обязаны получать лекарство каждый день по расписанию. И тех несчастных, что выдерживают пытки, ждёт участь намного страшнее павших товарищей. Тех больных, чей организм приспособится к циркулирующим в крови препаратам, отправят со второго этажа на нулевой». При первом прочтении ладони Сатору невольно покрылись потом. Он знал, что город заброшен давным-давно, и больница входила в число забытых всеми построек. В наши дни ни для кого не секрет, что изначально больница была построена не с целью оказания помощи. Отрезанный от всего мира городок был идеальным местом для пропажи без вести, и военное руководство наверняка давило на врачей, принуждая к разработкам чего-то, что позволило бы воевать и не чувствовать ни страха, ни усталости. Годжо не сомневался в том, что среди врачей были и те, кто сотрудничал с жаждущими крови и без принуждения. Информации про персонал класса «S» в документе было катастрофически мало, и Сатору сделал вывод, что автор дневника принадлежал как минимум к классу «А». Иначе тот просто не мог знать о существовании нулевого подземного этажа. «Место без окон, место, что никогда не видало солнечного света. Одна-единственная лестница ведёт сюда со второго этажа восточного крыла. Её бетонные ступени навсегда потемнели из-за впитавшейся крови и рвоты. Поговаривают, что в блоках нулевого этажа проходят эксперименты по созданию идеального, «сильнейшего» человека. Кажется, что в коридорах гуляет нескончаемое эхо душераздирающих криков. Настоящие садисты, нелюди… Это их работа, и они выполняют её со всей ответственностью и с извращённым чувством долга перед страной». В этом военном городе-призраке, в больнице, что только маскируется под рядовую лечебницу, в потайных кабинетах проводились кровавые эксперименты по созданию несокрушимых солдат… Точно ли дневник врача не является добротной подделкой? Сколько просмотров принесёт ему эта особенная, непохожая на все другие, поездка? После первого прочтения документа Годжо ещё длительное время не мог избавиться от мурашек предвкушения. До сих пор все посещённые им места были обыкновенными и если и имели какие-либо страшные легенды, то только выдуманные ради привлечения потенциальных туристов. Но в этот раз ему предстоит отправиться туда, где каждый метр земли пропитан физической болью. И хотя вера в «тёмную энергетику» не была характерна для Сатору, он не мог отделаться от странного внутреннего чувства. По дороге Годжо не мог перестать думать о том, что никакие электронные ключ-карты теперь не нужны для прохода в глубины больницы. Ни одна система сигнализации больше не охраняет спуск на нулевой этаж… Если он существует, кончено. От предвкушения сочных кадров сладко тянуло внизу живота. Несвойственное возбуждение заставляло подрагивать кончики пальцев. Чтобы работа была не в тягость, она обязана приносить удовольствие. Годжо Сатору старался всецело придерживаться этого принципа. Сколько человек придут на канал после того, как услышат из его уст рассказ про неупокоенные души психически больных пациентов? Призраки замученных несчастных за сутки-двое обязаны довести отметку «подписчики» до рекордных двадцати миллионов. Требуется ещё несколько минут, чтобы переодеться в специально сшитую для рубрики форму. Чёрные штаны и такая же болоньевая куртка имели несколько внутренних подкладок с расчётом на длительные съёмки в темноте и зубодробительном холоде. Для летних репортажей в его гардеробе имелось несколько удобных маек и футболок. Всех их, в том числе зимнюю куртку, объединяло одно: наличие на спине фирменного знака канала. Два белых бегущих человечка и рядом аббревиатура «ОЗП» — охотники за призраками. То была ещё одна дополнительная и крайне приятная статья доходов. Мерч с символами его мистической рубрики, некоторыми «крылатыми» фразами и даже просто автографом — огромный спрос на подобные безделушки были всецело заслугой этого популярного охотника за паранормальным. Годжо крепит фонарь к специальному отсеку на основной камере и поднимает ту, делая упор на плечо. Проверяет исправность записи и только после этого надевает наушники — потревоженные снежинки падают с волос и застревают в складках шарфа и куртки. Эти наушники были ещё одним дорогостоящим вложением в качество своего контента. Оборудование усиливало входящие звуки и позволяло Годжо слышать в отдалении даже самые тихие шорохи. Сатору включает фонарь и камеру. Белый, ослепительный свет падает под ноги, и в объектив попадает дорожка, ведущая ко входу в больницу. Годжо задерживает кадр, намеренно демонстрируя нетронутость ровного снежного покрова. Что бы ни говорили хейтеры, в любом случае Сатору требовалось иметь определённый кредит доверия. Он не торопится шагать во внутрь и намеренно как можно дольше снимает окружающее больницу пространство. Немного позже люди будут просматривать видео посекундно и покадрово. «Годжо Сатору посещает места съёмок заранее и делает там заготовки со страшными спецэффектами!» — так обычно восклицали его недоброжелатели. Но в этот раз, сколько не пересматривай, они не найдут и намёка даже на след. Годжо и правда был здесь впервые. Лёгкое волнение перед неизвестным холодит кончики пальцев и вынуждает его сделать первый шаг навстречу негостеприимному зданию. Двери главного входа и выхода в едином лице были приоткрыты и качались непрерывно из-за гуляющего по коридорам сквозняка. — …сегодня мне бы хотелось исследовать восточное крыло второго этажа. В этом городе, военном городе, невозможно назвать место, более покрытое тайнами. И, если нам повезёт, я смогу обнаружить ещё одну секретную лестницу… Как блогер Годжо обязан комментировать едва ли не каждый свой шаг. Нести на плечах тяжёлое оборудование, следить за окружением и думать над формулировками слов — его работа скрывала в себе множество подводных камней, о которых не было принято говорить вслух. Здание было просто огромным, именно по этой причине Сатору решает сделать ставку «ва-банк» практически сразу. Чего распыляться на мелочи и снимать каждый закоулок, когда можно отправиться прямиком в ранее недоступные блоки. А когда видео залетит и займёт первое место в трендах, — а оно обязательно это сделает, — тогда Годжо планирует вернуться и доснять оставшиеся этажи. — Это… Регистрационный зал, приёмное отделение, куда поступал каждый пациент вне зависимости от тяжести болезни. Здесь достаточно уютно, было когда-то, ха-ха. Годжо опускает фонарь и выключает камеру. По какой-то причине его тело бьёт мелкая дрожь. Ему не нравятся собственные комментарии, он чувствует в своём голосе фальшь и несвойственную наигранность. Стараясь не наступать на осколки битого стекла, Сатору подходит к некогда мягкому диванчику и присаживается на самый край. — Эй, да расслабься, — Годжо обращается сам к себе с лёгким укором. Ещё никогда и ни в одной заброшке он не чувствовал себя настолько… необычно. Было ли всё дело в том, что легенда этой больницы имела реальные исторические подтверждения? Строки из личного дневника врача невольно проскальзывают перед глазами. — Тебе не помешал бы санаторий, но боюсь, здесь таких услуг не предоставляют. Годжо смеётся в голос и плавно откидывается на спинку дивана, вздымая в воздух вековой пласт чёрной пыли. Он закидывает руки за голову и с наслаждением вытягивает ноги, затёкшие после длительной поездки. В этот момент Сатору представляет себя хозяином всей больницы, главным врачом, что волен заходить куда угодно, и всё здание, включая запретные зоны, находится в его, и только в его власти. «А раз теперь здесь всё моё, то и бояться нечего, не так ли?» Бояться? То было просто смешно — чего бояться в давным-давно покинутом месте? Ни единой живой души не могло быть здесь, и даже постельные клопы наверняка уже умерли от голода. Тем не менее, Годжо Сатору впервые за карьеру принимает решение выстроить работу иначе. Подписчики, и тем более хейтеры не должны уловить даже намёк на дрожь в его задорном голосе. Спешить некуда: он молча пройдётся по этажам и, возможно, даст редкие комментарии. За это время подумает над текстом и уже во время второго прохода озвучит весь отснятый материал. Даже если что-то пойдёт не так, всегда была возможность отдельно наговорить текст и при монтаже наложить голос на нужные кадры. Окончательно выбранная тактика придаёт Сатору уверенности. Он снова включает камеру и встаёт, чтобы выхватить лучом света каждый уголок и разогнать спящие здесь бесформенные тени. Регистрационный зал больницы «Декабрь» представлял из себя просторное помещение, имеющее все необходимые удобства для нескончаемого потока посетителей. В первые годы после закрытия именно зал больше всего пострадал от вандалов и подобных им хулиганов. Годжо поочерёдно наводит объектив на истерзанные диванчики. Распоротая кожа свисала вдоль спинки подобно человеческой, пружины и жёлтый поролон торчали наружу как внутренние органы. Чтобы выпотрошить беззащитную жертву в ход шло всё, от ножей до обыкновенных ключей. Грязная бежевая обивка была покрыта выцветшими маркерными росписями. Сатору светит фонарём на стены и мебель — ничто из раритета не сохранило свой первоначальный вид. Как и бетонные стены на улице, внутри больницы не было места, не помеченного бессмысленными граффити. Но сколько бы Годжо не всматривался, так и не смог заметить свежих подтёков краски. То было ещё одним подтверждением длительного отсутствия жизни. Ещё одной причиной взять всё в свои руки и выжать из этой больнички максимум уникального контента. Годжо приходится аккуратно переставлять ноги, чтобы не поскользнуться на деревянных обломках и куче непонятного мусора. Битое стекло, каменная крошка и множество металлических прутьев — откуда только выпало сюда всё это добро? Как наяву Сатору может представить некогда кипящую здесь жизнь: вот гардеробная, зона ожидания и зона оформления пациентов. На деревянной регистрационной стойке, покрытой глубокими царапинами неизвестного происхождения, до сих пор стоял дисковый телефон. В царящем вокруг хаосе не потерялась даже трубка, только вот пружинный провод её был кем-то намеренно перерезан. На циферблате не хватало несколько затёртых цифр. Годжо фокусирует камеру на этом удивительном экспонате из прошлого. По всей видимости, некий номер набирался сотрудниками настолько часто, что дешёвая краска просто-напросто слезла. — Кхе-кхе, — Годжо смахивает с циферблата слой пыли и тут же закашливается — не спасает даже шарф, плотно прилегающий ко рту и носу. Затхлый запах ощущается им, несмотря на ветер, свободно гуляющий по этажам. Луч фонаря перебегает с одного стеллажа на соседний. В режущем глаза свете танцуют, мерцая, мириады крупных пылинок. Где-то наверху что-то глухо заныло. Послышался скрип и стук, как если бы кто-то живой медленно крался во мраке. Сатору облизывает губы и улыбается в предвкушении встречи с паранормальным. Он выкручивает чувствительность наушников до максимума и задерживает дыхание. Направляет камеру наверх: секундное затишье, и с потолка ссыплется побелка, будто кто-то достаточно тяжёлый потревожил шагом полусгнившие полы. — Такое ощущение, что я здесь не один. Кто-то ходит… Кажется, там кто-то ходит… — Годжо указывает пальцем в сторону, откуда доносятся странные звуки. В голосе его, однако, отчего-то не слышатся нервные нотки. — Всего лишь игра теней и ветра, или же… Эй, призрак! — восклик, слишком живой для этого заунывного места, ножом рассекает тишину. — Если ты настоящий, то подпишись на канал! Со всех вас, — он тычет пальцем в самые тёмные уголки зала, — лайк и подписка! По окончании короткого перфоманса внимание Годжо привлекает лестница. Неосвещённый лестничный проём зияет подобно раскрытой пасти, одно неловкое движение грозит падением и случайным травмированием. Потоки ледяного ветра колышут свисающие обрывки проводов, шуршит брезент и разлетаются в стороны разбросанные, выпавшие откуда-то бумаги. Сатору наклоняется и поднимает с пола первый попавшийся под руку документ. На пожелтевшей бумаге весь текст был написан от руки, чернилами, и потому расплылся из-за повышенной влажности. Однако чёрно-белая фотокарточка в углу подсказывает Годжо: то, что держал он в руке, некогда было медицинской картой какого-то пациента. Указатели рядом с регистрационной подтверждают догадку. Помимо гардероба, зоны ожидания и уборной, на первом этаже, по всей видимости, где-то располагался архив. Годжо тратит несколько минут на то, чтобы запечатлеть на камеру этот документ. Не может представить ничего более атмосферного, чем больничная анкета настоящего психа. — По рассказам местных жителей, с момента основания больницы ходят слухи, что военные обязали врачей «получить» в этих стенах сверхчеловека, — Годжо аккуратно шагает по ступеням, стараясь не тревожить вечный покой здешнего мусора. Его напряжённое тело подобно сжатой пружине. Из-за собственных движений наушники усиливают звуки дыхания и шелеста одежды. Холодный пот стекает вдоль висков, оставляя на коже неприятные ледяные дорожки. Камера пишет каждый шаг, любой звук. Он не испытывает сомнений в том, что на втором этаже по-настоящему слышал чьи-то шаги. В какой-то момент Сатору направляет камеру на себя. Снимает крупным планом лицо, каждая мышца которого выдаёт его «неподдельное» напряжение. Немного позже после выхода этого видео толпа фанаток завалит его личный паблик сотнями рисунков. По какой-то причине художницам нравилось изображать его испытывающим страх или нервное волнение. Годжо считал это странным — ведь он никогда и ничего не боялся, однако понимал их мотивацию. Да и есть ли разница, когда эти разлетающиеся по сети арты косвенно приносили ему новых подписчиков? Перед тем, как ступить на второй этаж, Годжо в последний раз наводит объектив на пройденную лестницу. Во время подъёма некоторая часть валяющегося хлама была отодвинута им в сторону. Белый луч фонарика выхватывает обнажившиеся участки лестницы. Дыхание Сатору урежается, и он вздрагивает от неожиданности, когда взору предстаёт бетон, кажущийся пятнистым из-за множества чёрных вкраплений. «Так выглядит запёкшаяся кровь», — подсказывает внутренний голос. Мгновенно припоминаются выдержки из личного дневника врача. У Годжо не было причин не верить этим записям. С момента подъёма на второй этаж ощущение чужого присутствия усиливается тысячекратно, и Сатору комментирует на камеру все испытываемые чувства. Глазам открывается линейный коридор, фонарный луч, рассеиваясь, не достигает его конца. Белые стены, белые двери, белёсый потолок и пол — без граффити, пыли и следов разрушения это место выглядело бы до тошноты опрятно и стерильно. — Знаете, я никогда не боялся ни врачей, ни уколов… Как думаете, не поздновато ли начинать? — по обе стороны от Сатору располагаются приёмные кабинеты, у многих из которых отсутствуют двери. На полу было гораздо меньше мусора, чем в регистрационном зале, и потому кровавый след от волочения чьего-то тела никак не мог остаться без внимания. — Ха… — в прищуренных голубых глазах не гаснут огоньки скептицизма. — Насколько я слышал, после упадка в этих стенах довольно часто собирались разные отморозки и «культисты». Готов поспорить, что где-то впереди можно отыскать кости овцы или крупной собаки. «Какова вероятность, что этот след в действительности оставил узник больницы?..» Любые звуки, улавливаемые наушниками, заглушаются пульсацией крови в ушах. Нахождение в темноте, наедине с камерой и фонариком, сопровождается бешеным выбросом адреналина — то была естественная реакция человеческого организма. Годжо путешествовал по разным заброшкам и, если так можно выразиться, уже успел получить «профессиональную деформацию». Он не может отделаться от прилипчивого, навязчивого чувства слежки. Как если бы кто-то живой или неживой жадно наблюдал за ним из тёмных глубин кабинетов. Внутренний инстинкт первооткрывателя подгоняет Сатору ускорить шаг по коридору. Не в его интересах тратить время на исследование похожих друг на друга кабинетов, когда впереди маячит самый настоящий контрольно-пропускной пункт в восточную часть здания. — Попасть внутрь блока без ключ-карты и соответствующих документов, что подтверждали личность, в прошлом было невозможно, — Годжо наводит камеру на закрытую изнутри «охранную будку». Небольшое деревянное окошко имело прорезь для предоставления личной карточки, ключ-карту же требовалось приложить к располагающемуся рядом турникету. Ныне от него уже мало чего осталось — растащили на металлолом. Взгляд Сатору падает на громоздкие магнитные двери. Возможно, когда-то давно они служили хорошей защитой от пытающихся сбежать пациентов. Однако теперь небольшая щель между дверьми говорила об утрате барьерной функции. Не выпуская камеру из рук, Годжо поворачивается боком и аккуратно проходит через сломанный турникет. Толкает дверцу перед собой носком ботинка: режущий душу скрип как сигнализация оповещает всех и каждого о вторжении в блок незваного гостя. Резкий поток тёплого воздуха ударяет Сатору в лицо, вызывая непроизвольные рвотные позывы. По какой-то непонятной причине окна в этом крыле, предположительно, не были выбиты. «Да и есть ли они вообще здесь?» — Годжо не сомневается в том, что высококлассный персонал был заинтересован в отсутствии лишних путей отступления. Он рассекает темноту фонариком и делает шаг. Под ногой хрустит крошка битого стекла, от лопающегося звука сводит барабанные перепонки. В разрез ожиданиям в восточном крыле Годжо практически не замечает следов разрушения. В самой дальней стороне, в конце коридора и вовсе не было граффити. — У вас есть предположение, почему? — Сатору направляет камеру на белые как мел стены, от пола до потолка усеянные россыпью мелких трещин. — Я совсем не вижу здесь следов присутствия бесстрашных исследователей заброшек. Какие же предрассудки тогда не давали им двигаться… Дальше? В любом случае он был не из тех, кого могли остановить какие-то вскользь прочитанные выписки из чужого личного дневника. Без каких-либо трудностей Годжо доходит до конца коридора. Задерживается в тупике, когда внимание его привлекают висящие на стенах портреты. Перекошенные и посеревшие от пыли, многие из них, однако, хорошо сохранились и даже не были украдены для перепродажи на какой-нибудь барахолке. В объектив камеры с картин смотрят лица, владельцев которых уже давным-давно не было в живых. — Судя по белому халату… Если верить подписи, перед нами главный врач всей больницы и заведующий этим блоком в едином лице. Сатору направляет фонарь на самый большой портрет, который единственный из всех был заключен в красивую цветную рамку. На однотонном тёмно-синем фоне белый халат врача, белая кожа и белые волосы выглядели ещё более контрастно. Интересно, как долго этот занятой мужчина стоял неподвижно, чтобы художник смог в деталях проработать силуэт в «три четверти»? Годжо подходит ближе и светит фонариком прямо в неживое лицо. Его спокойное и мудрое выражение могло бы внушать доверие, если бы не прямой взгляд нереалистично светлых голубых глаз. Рукой мастера с особой тщательностью были проработаны и губы, кончики которых под определённым ракурсом казались хитро и игриво приподнятыми. По какой-то неизвестной причине тело Сатору с головы до ног покрывается мурашками. Он резко оборачивается и долго всматривается в молчаливую темноту, всё гадая, не мог ли он стать жертвой чьего-то странного розыгрыша. И хотя черты лица врача казались другими, Годжо был уверен в том, что подписчики обязательно обратят внимание на их внешнее сходство. «Будет ещё одна причина для хейтерских придирок», — закатывая глаза, думает Сатору. — «И кто из них поверит в то, что я не повесил сюда этот жуткий портрет самостоятельно?» Для чистоты эксперимента он заглядывает во все кабинеты блока и не находит там ничего сверхъестественного. В некоторых комнатах не было ничего, кроме мягких стен, изодранных кем-то во время обострения болезни. Большинство палат внутри не могло похвастаться интерьером. Две-три белые кровати без матрасов по разным сторонам белых стен, и более никой мебели — по мнению Сатору, такая обстановка и скудная цветовая гамма могли лишь усугубить состояние пациентов. Страшные записи из врачебного дневника пока что не находили реального, прямого подтверждения. Годжо мог представить работу в блоке лишь по косвенным признакам. Множество шприцов, от пластиковых одноразовых до разбитых стеклянных, валялось в углах палат и под кроватями. Обрывки бинтов и окровавленных, покоричневевших салфеток, кучи грязной бумаги заставляли задуматься об соблюдении персоналом правил стерильности. Сатору поворачивает камеру на выход и тут же замирает, рефлекторно задерживая дыхание. Высокочувствительные наушники улавливают звук совсем рядом, за стеной соседней палаты. То был неизвестного происхождения хруст стекла, как если бы кто-то случайно наступил на один из шприцов. — Здесь кто-нибудь есть? — резкий, звонкий голос Сатору бросает вызов звенящей тишине. Незаметно для камеры он ставит руку на пояс, нащупывая под одеждой крышку перцовки — так, на всякий случай. За расширенными до предела зрачками не видно радужек, его сердце стучит так сильно, что вот-вот готово пробить изнутри грудную клетку. — Если здесь кто-нибудь есть, дайте знак. Ещё несколько безмолвных мгновений, и звук повторяется снова. На плохо слушающихся ногах Годжо твёрдой походкой выходит из палаты и скорее светит в сторону постороннего шума. В объективе камеры снова отражаются стены и корявые больничные койки. Тишина, пустота и ни намёка на присутствие побеспокоенных душ. — Вы же тоже слышали это? — одними губами шепчет Сатору, уже предвкушая момент, когда монтажёры наложат на эти кадры леденящую кровь музыку. В подтверждении отсутствия жизни он освещает фонарём периметр комнаты. В ту же секунду нечто маленькое и проворное с огромной скоростью бросается Годжо под ноги. Неловкий, не подходящий образу скептика вскрик отражается от стен, и Сатору непроизвольно делает несколько шагов назад, больно ударяясь спиной о край позолоченной рамки. — Бл#ть! — за всё время существования «Охотников за призраками» то был первый раз, когда он испытывает настоящий страх. Из-за внезапного испуга темнеет в глазах, и ему приходится несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы успокоить бьющееся под глоткой сердце. Годжо замечает, как на периферии зрения мелькает и тут же скрывается в тени длинный чёрный хвост. — Да что здесь делает кошка?! Годжо определяет причину испуга практически сразу, отчего в душе закипает злость на самого себя. Подумать только, он едва не заработал инфаркт из-за какого-то бродячего животного! Не было ничего удивительного в том, что он не заметил эту живую душу при первом осмотре палат. Гладкая, лоснящаяся чёрная шерсть помогала кошке оставаться незамеченной в любом уголке больницы. «Значит, спустя столько лет после закрытия здесь до сих пор обитают крысы?» — иначе у кошки не было ни одной объективной причины жить среди кучи пыли и вонючего хлама. Наспех отряхнувшись, Сатору направляет фонарь на приоткрытую дверь, за которой скрылась неожиданная гостья. Годжо задирает подбородок и тут же ловит на себе ледяной взгляд светло-голубых глаз. Портрет главного врача висел ровно над входом в палату. Не разрывая зрительного контакта, он толкает дверь и заходит внутрь. — Так это, по всей видимости, и не палата вовсе. Как жаль, что камера не передаёт… — Сатору резко выдыхает и закашливается, жмурит глаза, чтобы сморгнуть невольно выступившую влагу. — Не передаёт всех этих запахов. Рабочий кабинет главного врача больницы «Декабрь» разительно отличался от любого помещения восточного крыла. Интерьер был небогат, однако совсем скромным назвать его язык не поворачивается. В поле зрения камеры попадает добротный дубовый стол, несколько шкафов и полок разной степени целостности. Первым, что встретил Годжо при входе внутрь блока, был поток тёплого, дурно пахнущего воздуха. Теперь же источник смрада становится очевидным. Он поднимает камеру выше и направляет фонарик прямиком на рабочий стол. По какой-то причине белый луч не до конца рассеивает густые чёрные тени. За шкафом, в самом углу кабинета Сатору замечает ещё одну приоткрытую дверь. Два маленьких, светящихся изнутри фиолетовых глаза смотрели на него прямиком из тайного хода. Он не был удивлён наличию здесь скрытой двери: в конце концов, именно ради неё Сатору и отправился в эту больницу. Если верить слухам и словам бывших сотрудников, лестничный спуск обязан привести на секретный, подземный этаж. Ладони Годжо становятся холодными и влажными, во рту скапливается густая слюна — всё его существо, от кончиков пальцев до макушки, наполняется предвкушением. — Хочется верить, что запах идёт от передушенных крыс, — сгущающаяся атмосфера давит на плечи едва ли не физически. Годжо не сразу замечает, что голос его переходит на заговорщицкий шёпот. Почему? Разве он чего-то боится? «Самое страшное я уже здесь увидал», — за смехом не скрывается и намёк на нервное волнение. Как скептик и рационалист, бесстрашный и популярнейший блогер, Годжо Сатору был обязан поставлять подписчикам только необычный контент. Он практически не сомневается в том, что Ютуб с большим трудом согласится пропустить это видео без цензуры. В абсолютной тишине высокочувствительные наушники позволяют услышать мягкую кошачью поступь. Каждая ступень под чёрными лапами была не менее тёмной от впитавшейся крови. В уголках и по краям лестницы Сатору ещё мог различить первоначальный светло-серый цвет бетона. С каждым шагом вниз сердце пропускает удар, он крепко впивается в ручки камеры, боясь ненароком потерять сознание из-за усилившейся вони. Воздух настолько густой и плотной, что его можно резать ножом. Годжо сплёвывает слюну, но ничего не помогает избавиться от стойкого металлического привкуса во рту. «Если это не соберёт десять миллионов просмотров, я сам стану пациентом подобного заведения», — размышления о будущем канала помогают Сатору немного отвлечься от окружающих его запахов и звуков. Откуда-то сверху снова доносится отчётливый звук шагов: Годжо списывает это на сквозняк и другие особенности старого заброшенного здания. Перед тем, как окончательно ступить на территориию нулевого этажа, он замечает мелькнувший где-то впереди тонкий хвост. Этого мгновения оказывается достаточно, чтобы понять: Его спутником был кот, а не кошка. — Теперь вы можете убедиться, что это место… Действительно существует. И я первый живой человек, что нашёл это место, я рискую жизнью, чтобы только вы смогли увидеть здесь всё, всё ради вас, дорогие зрители. Погодите-ка, кто там считал, что я не смогу? Сомневался во мне, в Годжо Сатору? Что ж, увы и ах! Ха-ха, ваша ставка — прогорела! Нулевой этаж больницы «Декабрь» представлял из себя линейный коридор, аналогичный блоку восточного крыла. Никто бы в здравом уме не принял это «подвальное» место за больничное. На стенах, выкрашенных в тёмно-серый, практически чёрный цвет невозможно было различить капли крови. От мерзкого кисловатого запаха защипало в носу. Хотелось верить, что источником его является плесень, а не чьё-то разлагающееся где-то поодаль тело. Первое, на что падает свет фонарика, становится крупная, висящая под потолком табличка «МОРГ». Стрелка под буквами указывает куда-то вперёд, в дальнюю сторону узкого коридора. Две огромные, плотно закрытые металлические двери скрывали за собой пункт утилизации продуктов неудачных экспериментов. Воображение Сатору невольно дорисовывает пугающие реалистичные картинки. Он встряхивает головой и скорее отгоняет прилипчивые навязчивые мысли. «Ну и холодрыга здесь. Надо бы работать в темпе, чтобы поскорее уехать», — иногда в голове Годжо проскальзывали и здравые мысли. Длительное нахождение среди пыли и едких испарений вполне способно отразиться негативно на здоровье. Впервые за карьеру он решает не рисковать ради парочки дополнительных кадров. Сатору проходит вперёд по чистому коридору, толкает первую попавшуюся дверь. И понимает, насколько же ошибся в своих рассуждениях. Годжо чувствует, как вдоль позвоночника стекают крупные капли холодного пота. Мрачная атмосфера больничной палаты не отпустит его просто так. Она удержит верёвками и наручниками, оскаленные зубья которых давно не смыкались на чьих-нибудь запястьях. — Что-то подсказывает мне, что подобные меры требовались для фиксации… Особого несговорчивых пациентов, — но собственная шутка не кажется Сатору забавной. В любой палате, куда бы он ни зашёл, располагалось крепко сколоченное кресло. Каждая ножка, каждый подлокотник был оснащён тугими, запятнанными ремнями. Годжо случайно спотыкается о валяющиеся сломанные распорки. — Для рук… И для ног, — толстые металлические палки не позволили бы сомкнуть ноги или вздёрнуть руки, чтобы прикрыть шею и лицо. Изодранная лента расстёгнутого ошейника хранила следы чьих-то зубов. — Вряд ли больные хотели сотрудничать с военными и врачами, иначе… Никому бы не потребовались эти вещицы. Как и на втором этаже, не было ни одной палаты, свободной от россыпи различных шприцов. Здесь же к ним примешивались осколки вскрытых ампул и пустые флаконы из-под лекарств. По прошествии времени названия препаратов стёрлись с заводских этикеток. Сатору испытывает странного рода разочарование: какой контент мог бы выйти тогда! Его зрители любили обсуждать даже самые, казалось бы, непримечательные детали. Чем больше они беседовали и спорили между собой, тем скорее продвигалось видео по вкладе «Тренды». После всего увиденного Годжо Сатору не мог сомневаться в правдивости гуляющих слухов. В комментариях ещё долгое время будут обсуждать его безрассудство: кто ещё, помимо ведущего мистической рубрики, способен в одиночку припереться туда, где пытали и убивали людей?! Если бы только Годжо смог отыскать документы с описями проводимых экспериментов, то было бы просто сенсацией. Какие лекарства тестировали здесь на вынужденно заключённых? Были ли эти несчастные правда больными, или же просто неугодными высшему военному руководству? «Ответы ты найдёшь в морге и архиве», — подсказывает Сатору его внутренний голос. Он перекладывает камеру на другое плечо и тяжело выдыхает, проводит ладонью по волосам, зачёсывая непослушные пряди. Его лоб блестит от выступившей влаги. Всё время, пока Годжо совершал этот жуткий обход, он не мог избавиться от стойкого ощущения чужого присутствия. «Где-то здесь прячется кот», — хочется верить, что только странные фиолетовые глаза, и только они подглядывают за ним откуда-то из темноты. И хотя Сатору постепенно привыкает к запахам, темнота и малейшие шорохи неблагоприятно воздействуют на подвижную психику. Заброшенное здание жило своей собственной жизнью и бережно оберегало память о временах прошедших. Он выходит в коридор и уже собирается двинуться в сторону морга, когда вдруг замечает висящий на стене врачебный халат. В ярком свете фонарика белая ткань слепит Годжо глаза. Хорошо, что он не принял её за размытые очертания призрака. — О-о, из этого получится отличное превью. Сатору проходит чуть дальше по коридору и ставит камеру на пол, после чего возвращается обратно и снимает халат со стены. Выбранный ракурс «снизу вверх» должен визуально удлинить ноги, и до чего же хорош контраст между чёрными штанами и белым подолом. Он снимает куртку и остаётся только в нательной чёрной футболке. Легко натягивает рукава халата, наклоняется, чтобы застегнуть самые нижние пуговицы… И едва не заваливается на бок, когда нечто твёрдое больно ударяется об его плечо. — Ой! Прошу прощения, Доктор! В мгновение ока Годжо Сатору поднимает голову, к огромному удивлению сталкиваясь глазами с обеспокоенным взглядом молодой девушки. Облегающая медицинская форма и зажатый в ладонях лоток со шприцами выдают в ней медицинскую сестру. Из-за случайного столкновения парочка шприцов падает на пол. Она ловко приседает и подбирает те с пола. У Годжо нет никаких предположений о том, что за ярко-розовая жидкость была набрана внутрь цилиндров. — Доктор, ваш пациент уже подготовлен и ожидает вас в первом кабинете. Голос девушки ровен и мягок, только Сатору совершенно не понятна причина страха в её глазах. Перед тем, как убежать далее по своим делам, она совершает низкий, выразительный поклон. И чем только заслужил он такого уважения? Или же… Эта медсестра его с кем-то перепутала? Годжо всё-таки застёгивает все пуговицы халата и выпрямляется, расправляя скованные судорогой плечи. Не двигаясь с места, он крутит головой в надежде осознать происходящее. Ровный, приглушённый белый свет исходит от прямоугольных ламп с потолка, но этого хватает, чтобы понять: коридор нулевого этажа полностью преобразился. Никаких трещин на стенах, никаких вековых слоёв пыли вдоль плинтусов, — всё в этом месте выдавало наличие настоящей жизни. «Это… Я надышался испарениями и вижу галлюцинации?» — но толчок от медсестры был абсолютно материален. И, погодите-ка, как она обратилась к нему? Доктор?.. Нервное оцепенение не позволяет Годжо сделать и шага. Непонимание ситуации лишает его, скептика до мозга костей, дара речи. По какой-то неизвестной причине он становится свидетелем жизни призраков прошлого. — Что-то случилось, доктор? Годжо оборачивается в сторону звука. В самой дальней части коридора, рядом с моргом приоткрывается дверь. Неизвестный мужчина, с ног до головы облачённый в защитную медицинскую одежду, терпеливо ждал ответа. Но прежде, чем Сатору успевает что-либо сообразить, он сам вдруг делает шаг навстречу и произносит: — Ничего-ничего, я уже на подходе. Это был не его голос. Очень похожий по интонации, но совершенно не знакомый — тогда чей же? Более не заставляя сотрудника ожидать, Сатору двигается в сторону первого кабинета, туда, где, по словам медсестры, его ожидает некий «пациент». По мере продвижения по коридору Годжо проходит мимо широкой серебряной таблички. В слабом свете мелкий чёрный шрифт практически неразличим, но не выгравированный текст вынуждает его замереть на мгновение. Смеси металлов не обладали зеркальным блеском, однако и этого отражения хватает, чтобы увидеть белые волосы и блики голубых радужек. Только черты лица были немного другими. То был человек, прямиком сошедший с портрета на втором этаже. «Доктор… Выходит, сейчас я — главный врач всей больницы?!» Незаметным движением Сатору пытается подцепить пуговицу, но белый халат прилипает к нему второй кожей — проклятье. Чтобы не вызвать лишних подозрений, он должен продолжать играть выданную ему роль. Даже если призрачные сотрудники заподозрят неладное, они не посмеют сказать что-то против слова заведующего блоком. По крайней мере, на это очень хотелось надеяться. Сатору останавливается у порога первого кабинета, и мужчина в медицинской форме незамедлительно открывает перед ним дверь, тут же отступая в сторону. В лицо ударяет специфический запах неизвестных лекарств, но ни одна мышца на лице Годжо не дёргается в отвращении. В какой-то момент он даже поражается собственной выдержке и самоконтролю. В ротовой полости пересыхает от волнения, стойкий запах тела исходит от его пропитанной потом футболки. Вместе с ассистентом Сатору заходит внутрь, захлопнувшаяся дверь отрезает любые пути к отступлению. Ещё до того, как попасть в это странное видение, во время исследования коридора он, кажется, уже был в этой палате. Как и в любом помещении нулевого этажа, в центре небольшой комнаты стояло массивное деревянное кресло. Настолько тяжёлое, что даже взрослый мужчина вовремя пыток не был способен сдвинуть то с места. Именно такой мужчина ныне был скован здесь по рукам и ногам. Плотные кожаные ремни крепко фиксировали запястья и лодыжки: Годжо невольно подмечает на смугловатой коже свежие ссадины и зарубцевавшиеся шрамы. Этот пленённый человек был прикован здесь далеко не впервые. По телу Сатору не перестают пробегать ледяные мурашки. Он чувствует себя героем в каком-то кино или интерактивном хоррор-квесте и никак не может поверить в реальность происходящего. Сидящий напротив мужчина был одет только в мешковатые штаны. Возможно, когда-то давно они были белыми как врачебный халат, теперь же ни одна стиральная машинка не смогла бы вывести въевшиеся кровавые пятна. «Наверняка он бывший военный, или что-то по типу того», — Сатору делает предположение при виде обнажённого, крепкого торса. Грудная клетка мужчины часто, прерывисто колеблется, из-за чего колышутся датчики и провода, прикреплённые вдоль межрёберных мышц. Тонкие, застарелые белые шрамы отчётливо визуализируются на фоне темноватой, блестящей кожи. Капельки пота стекают с шеи и падают на проступающий пресс, очерчивая каждую твёрдую мышцу. Что-то подсказывает Годжо, что датчики не просто считывают и выводят на экран физиологические данные пациента. Слабые, но непрерывные разряды тока не причиняли сильной боли. Они лишь действовали на железные нервы и были подобны мухе, всё кружащейся вокруг отмахивающегося хвостом жеребца. Единственное, что не могло не радовать Годжо, так это то, что в данный момент он чисто физически не мог увидеть глаза больного. Голова мужчины была наклонена вперёд. Его длинные, тонкие чёрные волосы ниспадали вдоль шеи и плеч, их грязная россыпь скрывала за собой все черты неизвестного лица. — А это что? — вдруг вырывается из груди Сатору. Это был вопрос, случайно заданный именно им — не главным врачом с его другим голосом. На его счастье, ассистент по-своему трактует вопрос: — Все препараты для внутривенных инфузий выбраны и рассчитаны, исходя из ваших назначений, — без замедлений отвечает тот, указывая раскрытой ладонью на штативы с подвешенными флаконами. — Вы просили напомнить вам проверить сегодня состояние катетеров, — продолжает говорить сотрудник. В его бодром голосе чувствуется безоговорочная преданность. — Не беспокойтесь, он больше не будет кусаться. Брови Годжо непроизвольно вздёргиваются. Он поворачивает голову и награждает ассистента выразительным взглядом. — В последний раз вы были недовольны, что мы использовали на 24–12 кляп и чуть не повредили его драгоценный рот. Сегодня он зафиксирован за шею. На коротком поводке любая, даже бешеная собака становится ласково-послушной — не ваши ли слова? «24-12 — это номер пациента?» — Сатору приходится быстро соображать прямо на ходу. Логично предположить, что у содержащихся здесь подопытных никак не могло быть имён. Короткое, кодовое обозначение помогало врачам быстро ориентироваться как в документах, так и во время лечебных процедур. — «А что тогда он имеет в виду под словами "драгоценный рот"?..» На не гнущихся в коленях ногах Годжо медленно приближается к недвижимо сидящему мужчине. Не подходя близко, он уже замечает катетеры, стоящие в обеих руках. Кожа на внутренних поверхностях сгибов локтей была чёрной от крупных, болезненно выглядящих синяков. Несчастного пленника не первый час капали чем-то одновременно в две руки — и как после такого обилия жидкости у него до сих пор не остановилось сердце? Следуя правилам реалистичного видения, Сатору останавливается в шаге от заключённого. Крепкие звенья цепи шли от кресла в сторону шеи, где-то за водопадом волос скрывалась толстая лента ошейника. Кончиками ледяных пальцев Годжо невесомо касается сгиба чужого локтя. Едва надавливая, гладит подушечкой вздутую вену, но не находит и намёка на нарушение её целостности. В этот момент пациент с кодовым именем 24–12 неожиданно поворачивает голову в его сторону. Сердце Сатору сжимается, и он рефлекторно одёргивает руку. «Я сделал что-то не так?» — он старается вернуть своему лицу отстранённое, надменное выражение. Лица 24–12 не видно за волосами, но Годжо готов поклясться: сквозь чёрную ширму тот, не моргая, смотрит прямо ему в глаза. — А вы изменились, док, — Годжо Сатору отшатывается, едва не снося штативы с капельницами. Последнее, что он ожидал услышать сейчас, был голос таинственного больного. Несмотря на крайне уязвимое положение, в тоне 24–12 не чувствуется и намёка на страх. Создаётся стойкое впечатление, что ни ремни, ни ошейник никак не смущают его, наоборот: в любое мгновение он мог избавиться от оков и устроить привычную бойню. По крайней мере, именно этот сценарий он хотел внушить врачам своей самоуверенностью. «Изменился?» — неужели этот мужчина распознал в нём самозванца? — Не так пахнете, — продолжает говорить 24–12. Вибрация его низкого, глубокого голоса способна переломить кости. — И так нежно касаетесь. Непривычно… Но ваши уловки чересчур уж банальны, — мужчина наклоняет голову в другую сторону и поводит плечами, разминая затёкшие в статичной позе суставы. — Ах-ха, мне ли не знать, что за «пряником» неуклонно следует «кнут»? Годжо кожей чувствует странную, накаляющуюся внутри палаты атмосферу. Главного врача больницы «Декабрь» и этого загадочного пациента связывали непонятные никому, кроме них двоих, отношения. «Если всё это — картины из прошлого, могу ли я на что-то повлиять?» — Сатору испытывает по этому поводу большие сомнения. — Твоя ротовая полость снова занята не тем делом, — Годжо вступает в этот диалог против собственной воли. В своём же теле он ощущает себя сторонним наблюдателем и понимает: за него сейчас отвечает непосредственно главный врач. — Разве для этого я оставил тебе язык? Для того, чтобы ты использовал его в своей речи? Кто разрешал тебе открывать попусту рот, 24–12? Сидящий на кресле мужчина не отвечает ни на один вопрос. Так и не поднимая головы, он единожды усмехается и едва заметно напрягает каждую мышцу своего тела. Годжо почему-то кажется, что 24–12 совершенно не испытывает угрызений совести, а, наоборот, наслаждается потоком ругательств. Словно предвкушая момент, когда конечности его будут освобождены, и он сможет впиться зубами врачу под самую глотку. Отомстить за все унижения и обречь на муки намного хуже, чем творящиеся здесь пытки. — Мерзкий предатель, — Годжо слышит едва различимый шёпот ассистента, но контекст высказывания ускользает мимо него. — Доктор, — тут же обращается он к нему. — Препараты уже готовы к непосредственному введению. Только сейчас внимание Сатору привлекает стоящий рядом медицинский столик, до сих пор прикрытый плотной серой тканью. Ассистент тянет ту на себя: в голубых радужках находит отражение небольшая тарелочка. До самых краёв глубокая ступка была наполнена средством, нетипичным для лечения больного человека. Совсем недавно Годжо с командой выезжали в деревню, чтобы снять ролик с громким названием «Ночь в доме сатанистов». Во время беседы с жителями им встретился местный ветеринар. В тот момент он как раз с особой тщательностью запихивал что-то в коровью глотку. «А, да приходится мешать всё, что только под рукой есть», — говорил тогда врач, извлекая из рта коровы какой-то странный, длинный инструмент. — «Через болюсодаватель даже самая несговорчивая девка получит нужную дозу». Да, теперь Сатору припоминает: в руках ветеринара он видел крупные, упругие шарики — болюсы. В сельских условиях их можно было катать прямо на месте, главное иметь при себе лекарственное вещество и свежий хлебный, желательно ржаной, мякиш. Полученный кругляш охотно поедался животными и самостоятельно. Но что болюсы таких размеров делают здесь, в больнице человеческой? В глубокой ступке перед Годжо Сатору лежало пять чёрных шариков. Каждый из них был в диаметре не менее семи сантиметров, и весил на глаз где-то грамм пятьдесят. Каким образом это предполагается засунуть внутрь человека?! — Благодарю. Ты можешь быть свободен, — в конце концов Сатору не имел полной власти над своим телом, и, в частности, над речью. Ощущение того, как губы и язык двигаются по собственной воле, ещё долгое время будет преследовать его во снах. Ассистент молча кивает и совершает поклон, аналогичный кивку медсестры. Не стоило удивляться тому, что младший врачебный персонал подчинялся любому его слову. С этого момента Сатору больше не контролирует движения рук. Подобно стороннему наблюдателю вынужден следить за тем, как он, — как главный врач — аккуратно подхватывает первый шарик самыми кончиками пальцев. Гладкий, мягкий и упругий — болюс соответствовал всем требуемым параметрам. Оставалось только догадываться, какое вещество придавало ему угольно-чёрный цвет, и какое средство было заложено в его сердцевину. — Ты всегда выгоняешь бедного мальчика на самом интересном, — 24–12 не требуется поднимать головы, чтобы ощутить подошедшего врача. — Но это мне нужно испытывать ревность. Мужчина качает головой, так что кончики волос щекочут его же плечи и грудь. — Откуда я могу знать, кого ещё обслуживает мой любимый доктор за дверью этой палаты? Его вызывающий тон подобен шёпоту змея-искусителя. Годжо не следует вестись на очевиднейшую провокацию. Врач, что разделял с ним единое тело, был совершенно того же мнения. В мгновение ока Сатору делает выпад и резко хватает больного за волосы. Собирает достаточный пучок на затылке и тянет от себя, принуждая 24–12 запрокинуть голову. Каскад из волос распадается надвое, впервые за всё время раскрывая спрятанное лицо. Сперва показываются губы, после — кончик носа и смуглые щёки. Годжо наматывает волосы на кулак сильнее, собирая на пальцы локоны чёлки. Он обнажает мужчине глаза и тут же находит в матовых, фиолетовых радужках собственное отражение. Глаза 24–12 были лениво прищурены. В них невозможно было прочитать ничего, в них не чувствовалась даже острая боль от натянутых до предела волосяных луковицах. Этот опасный, очевидно опасный человек держал на лице маску спокойствия. Его потемневшие, потрескавшиеся уголки губ были издевательски приподняты. На глазах у Сатору он неторопливо облизывает обветренную тонкую кожицу. Этому человеку принадлежал рот, что довольно часто был вынужден находиться в широко открытом положении. Не отпуская туго натянутые волосы, Годжо ставит колено на кресло между раздвинутых, зафиксированных в одном положении мужских ног. Кожей чувствует, как 24–12 испытывает физическое напряжение; как дыхание его становится реже и глубже, прямо как у хищника в момент охоты за жертвой. — Открой рот, — он говорит два простых слова по слогам, и тут же подносит болюс к плотно сомкнутым губам. — Открой. Рот. Главный врач, делящий с Годжо единое тело, был ярым любителем играться с огнём. Он подносит лицо близко-близко к мужскому. Его дыхание опаляет смуглые щёки, и смех рождается из глубины груди при виде подскочивших цифр на подключенных мониторах. Кончиками заострённых ноготков Сатору царапает 24–12 непослушный рот. Легко проникает под губы и натыкается на крепость зубов, плотно сомкнутых, — никак не подобраться. — Не испытывай моё терпение. Меня ещё ждут дела, — строгий голос главного врача впечатляет даже самого Сатору. Он становится свидетелем специфических, до боли странных сцен из далёкого прошлого. В его ладони был зажат первый болюс, но это не мешало ему использовать два пальца для исследования. Под подушечками странно чувствуются скользкие слизистые губ. Годжо царапает 24–12 верхнюю и нижнюю уздечку, но даже это не заставляет его размокнуть челюсти. — И почему ты всегда выбираешь испытывать боль? Секунда передышки, и Годжо наваливается вперёд всем телом, с силой вдавливая колено в мужской пах. Постоянное, непрерывное давление между ног заставляет 24–12 резко дёрнуться. Его путы и ошейник не позволяют коснуться мучителя даже кончиком пальцев. Животный оскал искажает до сих пор равнодушное лицо, что только и требовалось хитрому врачу. Не теряя ни секунды, он подныривает пальцами в небольшую щель между зубами верхней и нижней челюсти. Этих жалких нескольких сантиметров хватает, чтобы победить силу сопротивления суставов. Годжо проваливается в полость рта практически всей ладонью. Мерзкое, непривычно влажное тепло вызвало бы у Сатору отвращение, но, похоже, именно оно больше всего нравилось главному врачу этой ненормальной больницы. Он прижимает болюсный шарик к языку 24–12, свободными пальцами принимаясь скользить по внутренним гладким стенкам. Верхнее нёбо, слизистая обеих щёк и языка — Годжо исследует каждый уголок насильно раскрытого рта. Ощущая над больным нездоровую власть, он оттягивает его голову ещё сильнее назад, прекрасно зная: в такой позиции рот человека открывается самостоятельно и непроизвольно. Острые края зубов ненароком царапают кожу, и только сейчас Сатору замечает на своих ладонях шрамы в форме полумесяцев. Сколько раз происходила эта странная манипуляция? Сколько раз этот тяжело дышащий мужчина прокусывал врачу руки до связок и костей?.. — Знаешь, в чём схожесть между тобой и лабораторными крысами? Знаешь, почему крысы также хороши для экспериментов, как и ты? Годжо прокатывает шарик ближе к чужой глотке. Спустя столько времени он знает, как выглядит наощупь здесь каждый крупный вкусовой сосочек. — У вас всех отсутствует рвотный рефлекс, — Сатору давит на болюс с намерением протолкнуть тот прямиком в глотку. — В этом твоя ценность… Что ни засунь внутрь, ничего наружу не выйдет. Крупный чёрный шарик исчезает в глотке 24–12, поражая невольного свидетеля прошлого до глубины души. На глазах у Годжо семисантиметровый шар медленно скатывает по чужому горлу. По мере продвижения кожа на шее выступает буграми — до чего же жуткое и противоестественное зрелище. В уголках фиолетовых глаз выступают рефлекторные слёзы. Каким бы крупным и сильным не был этот мужчина, даже он не мог дышать, пока инородный предмет, двигающийся по пищеводу, не перестанет сдавливать ещё и трахею. — Что? Мне следует похвалить тебя за твою прямую обязанность? В голосе главного врача слышатся игривые ноты. Он не испытывает и капли сострадания к своему несчастному пациенту. Давление колена на пах усиливается. Годжо просовывает два пальца в чужой рот, принимаясь легкомысленно играться с длинным, упругим языком. По какой-то неизвестной причине ему доставляет удовольствие толкаться ими до самой нёбной занавески. Трогать нёбный язычок и не получать взамен даже намёка на позыв к рвоте. Идеальный кандидат, самый лучший из подопытных кроликов. Благодаря 24–12, эксперименты по запросу военных наконец-то сдвинулись с мёртвой точки. Его удивительный организм переваривал всё, не выдавая никаких побочных эффектов вплоть до рвоты и диареи. И будто бы в подарок к этому шли крепкое тело и устойчивая нервная система. Эти игры продолжались не один месяц, и нравились они не только врачу и учёному в едином лице. Годжо чувствовал это своим коленом. По завершении опытов он уходил, всегда оставляя своего пациента в болезненно подвешенном состоянии. Бессердечная сука. — Ещё один, — пальцы Сатору снова погружаются в мягкую ротовую полость. Во время дачи препарата он никогда не смотрел 24–12 в глаза. Всегда просто знал: этот человек смотрит на него, не моргая, и страшные желания беснуются там, на глубине мрачных фиолетовых радужек. К тому моменту, как пятый и последний болюс был задан внутрь, пациент сомнительного врача совершенно выбился из сил. Его губы и подбородок были мокрыми от слюны, кожу щёк стягивало из-за высохших слёзных дорожек. — На сегодня лечение окончено. Годжо отстраняется, но не торопится скорее вытереть испачканную ладонь. Завтра или послезавтра лекарство должно подействовать, и тогда… Мысли о написании будущего отчёта руководству испаряются, когда Сатору замечает на себе пристальный, тяжёлый взгляд. «Этот человек точно способен на убийство», — мелькает в голове Годжо. — Эй, док, — голос 24–12 звучит хрипло из-за расцарапанного горла. Сатору, уже собиравшийся выйти из кабинета, останавливается и оборачивается через плечо. Его взгляд лениво скользит по измученному мужчине, он практически не задерживается на топорщащейся ткани в паховой области. — Когда-нибудь я сожру тебя заживо. Годжо Сатору резко передёргивает. По какой-то причине он не сомневается в правдивости этого обещания. — Конечно, — в противовес его чувствам с лёгкой улыбкой отвечает за него доктор. Не говоря ни слова более, он дергает ручку двери, шагает через порог… Годжо спотыкается и падает на колени. В следующий раз, когда он открывает зажмуренные глаза, он не видит ничего, кроме яркого белого света своего фонарика. Видение обрывается так же внезапно, как и началось. Ещё некоторое время Сатору сидит на полу, пытаясь перетерпеть внезапную головную боль. Высокочувствительные наушники улавливают потусторонние шорохи. После всего пережитого он не намерен продолжать эти съёмки. — Итадори, Мегуми, выходите давайте. Секундное затишье, и «потусторонние» скрипы усиливаются тысячекратно. Последние слова Годжо, записанные на камеру, никогда не попадут в итоговый ролик. В конце концов, он слишком дорожил своим здоровьем, чтобы соваться в подобные места без подстраховки. Наличие команды, что сопровождала его на всех «одиночных» исследованиях, была тем самым козырем, что не давал Сатору пугаться по-настоящему. — Что? Мы слишком переборщили со скримерами? Бывали дни, точнее ночи, когда на съёмках в заброшках не происходило ничего от слова совсем. Стуки в стены, шуршание за углом, звуки шагов, — что Итадори, что Мегуми знали, какие «страшилки» привлекут внимание аудитории в первую очередь. — А, по-моему, вышло очень даже неплохо. Ну и жутковато же здесь! — Итадори поднимает камеру с пола и только сейчас замечает новое облачение у Сатору. — А? Что это вы на себя нацепили? Судя по поведению мальчишек, они не видели ничего из того, что по воле случая предстало перед глазами Годжо. Волна нестерпимой усталости давит на его перенапряжённые плечи. — Да так… Давайте-ка возвращаться домой. Задняя часть фургона была способна вместить в себя, помимо оборудования, ещё как минимум двух человек. Именно эти места занимают Мегуми и Итадори, в то время как Сатору, несмотря на сонливость, усаживается за руль. На обратном пути, наскоро засняв поля со «скотомогильником», они ехали в полном молчании. Где-то за спиной мальчишки перешёптывались по поводу будущего монтажа. Но даже слова о миллионах просмотров не могли вывести Годжо из состояния несвойственной ему глубокой задумчивости.
